Текст книги "Проданная невеста. Истинная для ледяного дракона (СИ)"

Автор книги: Камелия Найт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 28. Милость Совета

Глава 28. Милость Совета

Совещаются они долго.

Меня уводят в боковую комнату и оставляют под охраной. Там холодно, стоит одна скамья, и на подоконнике кто-то забыл огрызок яблока. Я сижу и смотрю на этот огрызок.

Проходит час. Второй.

За дверью гудит.

* * *

Меня возвращают в зал ближе к вечеру. Свечи зажжены, за окнами темно. Скамьи полны – не ушёл никто, даже зрители.

Канцлер стоит.

– Именем Королевского Совета, – читает он по бумаге. – По делу об Обители Скорбной Девы.

Он делает паузу.

– Совет находит, что в Обители имели место злоупотребления. Обитель закрывается. Настоятельница мать Агнесса и сестра Ортрун предаются церковному суду.

По скамьям проходит выдох. Церковный суд. Их будут судить свои же. Замолят, посадят под домашний надзор в другой обители, и через год всё забудется.

– Розыск и опознание погребённых поручается королевскому дознавателю мэтру Ольгерду.

Ольгерд у стены коротко кивает.

– Что до счётной книги дома Дарген, – говорит канцлер, – Совет постановляет: книга получена преступным путём и не может служить доказательством ни в одном деле. Она подлежит возврату лорду Вэйрану из Даргена.

Тишина.

Вот и всё.

Я стою на чёрном камне и слушаю, как рушится всё, что мы строили сорок дней. Четыреста имён. Двадцать девять человек в этом зале. Ни одного из них даже не назовут.

Ксаэн в первом ряду сидит, не шевелясь. Только на скуле у него ходит желвак.

– По делу о краже, – говорит канцлер.

– Совет находит вину девицы Виенны Ливен доказанной. Кража имущества у лорда, проникновение обманом, порча имущества, уничтожение архива по неосторожности.

Он опускает бумагу.

– По законам королевства за это полагается смерть.

Кто-то на скамьях охает. Кажется, женский голос.

Я не оборачиваюсь.

– Однако, – говорит канцлер, – Совет принимает во внимание обстоятельства, при которых девица Ливен оказалась в Обители, а также молодость её и…

Он замолкает. Морщится. Ему явно противно то, что он сейчас скажет.

– …а также прошение потерпевшей стороны.

Я поднимаю голову.

Вэйран поднимается со своего места. Он неспешно оправляет манжету и выходит на середину палаты, встав в трёх шагах от меня.

– Милорды, – говорит он. – Я не хочу смерти этой женщины.

По скамьям идёт одобрительный шумок. Какое благородство.

– Она обокрала меня. Она проникла в мой дом. – Он поворачивается ко мне, и в его тёмных глазах пляшет что-то весёлое. – Но она моя невеста. Просватанная, с задатком и родовой печатью её отца.

Он снова поворачивается к скамьям.

– А по Уложению, милорды, жена не может быть судима за кражу у собственного мужа. Имущество супругов едино. Она не крала. Она взяла своё.

В палате очень тихо.

– Я прошу Совет, – говорит Вэйран, – позволить мне жениться на ней. И тогда преступления попросту не будет.

Я стою и смотрю на него.

И понимаю, что он гений.

Он не выторговывает мою жизнь. Он не покупает мою покорность. Он предлагает Совету единственный выход, который устраивает всех. Женщин не выгонят на улицу – Обитель закрыли. Ольгерд получит своё расследование. Лорды с дочерьми успокоятся.

А книга вернётся в Дарген, ко мне в мужнин дом, и больше её не увидит никто. И двадцать девять человек в этом зале будут спать спокойно до конца своих дней.

За это они отдадут ему одну девицу с превеликим удовольствием.

Канцлер откашливается.

– Девица Ливен. – Он смотрит на меня, и в его глазах я снова вижу это гнусное сочувствие. – Совет предлагает вам выбор. Вы можете принять предложение лорда Вэйрана и стать его женой. В этом случае обвинение снимается полностью.

Пауза.

– Или вы можете отказаться. В этом случае приговор приводится в исполнение через три дня.

Ксаэн встаёт.

– Милорды, – говорит он.

Воздух в палате мгновенно стынет. На ближних скамьях кутаются в плащи.

– Ваша светлость, – устало говорит канцлер. – Сядьте.

– Вы отдаёте женщину человеку, который поместил её туда, где под полом лежат двадцать три тела.

– Мы предлагаем ей брак, а не могилу.

– Вы предлагаете ей могилу. – Голос Ксаэна режет. – Просто с прислугой и тёплой постелью.

Иней вспыхивает на канделябрах.

– Ваша светлость! – Канцлер стучит молотком. – Ещё одно слово, и я поставлю на голосование вопрос о вашем титуле. Вы держали в своём доме беглую воровку и беглого солдата Даргена, и Совету это прекрасно известно. Сядьте.

Ксаэн не садится.

Он стоит посреди палаты – белый, прямой, с руками за спиной, – и я вижу, как под его сапогами по каменному полу расползается тонкий лёд.

Он сейчас всё сломает.

Он сорвётся, и его лишат титула, и книги отберут, и Ольгерда снимут с дела, и всё будет кончено.

– Ксаэн, – говорю я.

Он поворачивает голову.

– Не надо, – говорю я.

Я поворачиваюсь к канцлеру. Палата смотрит на меня – четыре десятка лордов, сорок одна женщина на скамьях для зрителей, моя мать, Лисбет, Ольгерд у стены.

Вэйран стоит в трёх шагах и ждёт.

Думай, Виенна.

Три дня и виселица. Или дом Даргена.

Мёртвая я не свидетель. Мёртвая я не могу назвать ни одного имени. Мёртвая я просто воровка, которую повесили за дело, и всё, что мы нашли, умрёт вместе со мной.

А живая жена Вэйрана…

Живая жена Вэйрана живёт в Даргене. Ходит по его дому. Имеет доступ к его бумагам, его людям, его кабинету. Имущество супругов едино. Он сам это сказал, при всех, вслух.

Значит, всё, что лежит в его доме, наполовину моё.

И взять своё – не кража.

Я поднимаю голову.

– Я согласна, – говорю я.

Палата взрывается.

Кто-то кричит. Кто-то смеётся. Женщины на скамьях для зрителей поднимаются, Ниса что-то кричит – я не слышу что. Канцлер колотит молотком. Я не смотрю ни на кого из них.

Я смотрю на Ксаэна.

Он стоит совершенно неподвижно. Лицо у него мёртвое. И только глаза, прозрачные, светлые, смотрят на меня так, что мне хочется отвернуться и не отвернуться нельзя.

Он не понимает.

Он думает, что я испугалась. Что я выбрала жизнь.

– Ваша светлость, – говорю я тихо, но в этом гвалте он всё равно слышит, я знаю. – Простите меня.

Лёд под его ногами разлетается на куски.

* * *

Меня выводят через боковую дверь. Мать перехватывает меня в коридоре. Лицо у неё довольное – впервые за всю мою жизнь она смотрит на меня с одобрением.

– Умница, – говорит она. – Наконец-то. Я знала, что ты одумаешься.

Я прохожу мимо, не сказав ни слова. А в конце коридора, у самой лестницы, стоит Лисбет.

Одна.

Она видит меня и вжимается в стену. Платье ей велико, руки она держит у горла, и на её тонкой шее что-то поблёскивает.

Я останавливаюсь.

Это цепочка. А на цепочке, спрятанный под воротник, висит маленький камушек. Серый, с голубой прожилкой, обточенный неровно и неумело.

Я вырезала его, когда мне было тринадцать. Из обрезка отцовского мрамора. Дурацкий кривой кораблик, который получился совсем не похожим на кораблик. Она тогда болела, и я принесла его ей в комнату, и она ревела и говорила, что он самый красивый на свете.

Одиннадцать лет назад.

Она носит его до сих пор. Лисбет ловит мой взгляд, вспыхивает и накрывает камушек ладонью – будто я могу его отнять.

– Виенна, – шепчет она.

Конвойный тянет меня за локоть.

– Пошли.

Я иду.

И у самой лестницы слышу за спиной её голос – тонкий, сорванный.

– Он же тебя убьёт!

Я оборачиваюсь.

Лисбет стоит посреди коридора, прижав ладонь к горлу, и по её лицу текут слёзы.

– Виенна, он тебя убьёт, – говорит она. – Я видела, как он на тебя смотрел.

Глава 29. Зачем

Глава 29. Зачем

Ксаэна пускают ко мне вечером.

Он приходит в тюрьму сам, и я слышу его ещё в коридоре: слышу, как замолкают стражники, как торопливо гремит ключами надзиратель, как под чьими-то шагами похрустывает наледь на каменном полу.

Дверь открывается.

Он входит и останавливается. Я сижу на тюфяке, обхватив колени. Я не встаю.

– Оставьте нас, – говорит он, не оборачиваясь.

Дверь закрывается.

Мы молчим.

– Скажи мне, что тебя заставили, – говорит он наконец.

– Никто меня не заставлял.

– Скажи, что ты испугалась. – Голос у него ровный, но в этой ровности что-то надтреснуто. – Что тебе стало страшно, и ты выбрала жизнь. Я пойму, Виенна. Я всё пойму.

– Я не испугалась.

Он делает шаг ко мне.

– Тогда что?

Я поднимаю голову.

– Я иду туда работать, – говорю я.

Он смотрит на меня.

Молчит.

А потом вдруг разворачивается и бьёт кулаком в стену. Камень трескается. По кладке от его руки разбегается лёд, и мгновенно, за один удар сердца, вся стена покрывается белым.

В камере становится так холодно, что у меня перехватывает дыхание.

– Ксаэн.

– Ты понимаешь, что ты сделала? – Он оборачивается, и я впервые вижу его таким: без брони, без льда, с побелевшими губами. – Ты только что при всём Совете отдала себя человеку, который два месяца охотился за тобой с собаками.

– Понимаю.

– Он будет твоим мужем. Ты понимаешь, что это значит? По закону, Виенна. Ты понимаешь, что он получает право…

Он не договаривает.

– Понимаю, – говорю я.

Он замолкает.

Стоит, тяжело дыша, посреди камеры, и с его руки на пол капает кровь: он разбил костяшки о камень и даже не заметил.

Я поднимаюсь.

Беру его руку – он не сопротивляется – и отрываю от подола полосу, чтобы перевязать.

– Слушайте меня, – говорю я, затягивая узел. – И слушайте внимательно, потому что второй раз мне это не выговорить.

Он молчит.

– Сегодня Совет вернул книгу Даргену. – Я не поднимаю глаз от его руки. – Через неделю она снова будет лежать в ларце в кабинете Гримо. И больше её никто никогда не увидит.

– Я украду её ещё раз.

– Нет. Вас за это лишат титула, и вы это знаете. – Я затягиваю узел туже, чем нужно. – А меня повесят, и это уже не поможет никому.

Он молчит.

– Дальше, – говорю я. – Что у нас осталось на руках? Опись Ольгерда, двадцать три тела и сорок два имени, которые помнит Ниса. Этого хватило, чтобы закрыть одну обитель. И не хватило, чтобы назвать хоть одного из тех, кто платил.

– Виенна…

– А теперь послушайте, что сказал сегодня Вэйран. – Я наконец поднимаю голову. – При всех, вслух, при канцлере и сорока лордах. Он сказал: имущество супругов едино. Жена не крадёт у мужа. Она берёт своё.

Ксаэн замирает.

Я вижу, как это доходит до него – медленно, страшно, – и как у него меняется лицо.

– Нет, – говорит он.

– Да.

– Виенна, нет.

– В Даргене я не воровка, – говорю я. – Я жена. Я хожу по своему дому. Я открываю свои шкафы. Я читаю свои бумаги. Всё, что я оттуда вынесу, будет моё собственное, и ни один суд в этом королевстве не назовёт это кражей. Он сам вложил мне это в руки.

– Он тебя убьёт.

– Не убьёт. – Я качаю головой. – Ему не нужна моя смерть. Ему нужно, чтобы я опустила глаза. Это его слабость, и она у него одна.

– Это не слабость! – Он хватает меня за плечи. – Виенна, это хуже! Он будет тебя ломать. Не бить, не морить голодом – ломать. Каждый день. Годами. Он для того тебя и берёт.

– Знаю.

– И ты идёшь.

– И я иду.

Он смотрит на меня.

– Сколько тебе нужно? – говорит он наконец.

– Что?

– Времени. – Он отпускает мои плечи. – Сколько времени тебе нужно там, чтобы вынести то, что нужно.

Я моргаю.

Я ждала чего угодно. Что он будет кричать. Что запретит. Что скажет, будто ему легче увидеть меня мёртвой, чем в постели Вэйрана. А он спрашивает, сколько времени.

– Месяц, – говорю я. – Может, два. Мне нужно попасть в кабинет Гримо и переписать книгу. Не унести – переписать. Своей рукой, с датами и именами.

– Копия не имеет силы.

– Имеет, если её заверит королевский дознаватель. – Я смотрю ему в глаза. – Ольгерд заверит. Он на стороне бумаги, он сам сказал.

Ксаэн молчит долго.

– Хорошо, – говорит он.

– Хорошо?

– Я не могу тебя остановить. – Он отворачивается. – Я могу только тебя потерять, и это я уже проходил.

Он подходит к двери. Кладёт ладонь на холодное железо.

– Даргенские земли граничат с моими по восточной меже, – говорит он, не оборачиваясь. – В трёх верстах от его дома стоит старая мельница. Заброшенная. Я буду там каждую третью ночь.

– Ксаэн.

– Каждую третью ночь, – повторяет он. – Всю зиму. Всю весну. Сколько понадобится.

Он поворачивается.

– Если ты не придёшь, я пойму. Если придёшь – я буду там.

Он уходит.

Он уже почти в дверях, когда я говорю:

– Ксаэн.

Он останавливается.

– Я не хочу за него замуж, – говорю я.

Голос у меня наконец срывается, и я ничего не могу с этим сделать.

Он оборачивается.

И через два шага он оказывается рядом, и его ладони ложатся мне на лицо – холодные, твёрдые, в крови и в тряпке, которой я его перевязала. Он смотрит на меня сверху вниз.

– Виенна Ливен, – говорит он тихо. – Ты самая упрямая женщина из всех, кого я знал.

– Знаю.

– И самая умная.

– Тоже знаю.

Он наклоняется.

Он целует меня – не так, как я представляла, не осторожно и не холодно. Он целует меня так, будто у нас отняли всё время, какое было, и осталось только это.

Я хватаюсь за его плащ обеими руками и держусь. От него пахнет морозом и можжевельником, губы у него холодные, а руки на моём лице дрожат. Мы стоим в каменном мешке, в тюрьме, за три дня до моей свадьбы с другим.

И это самая счастливая минута в моей жизни.

Он отстраняется первым.

– Виенна, – говорит он. – Через три ночи после свадьбы. Мельница.

– Приду.

– Обещай.

– Обещаю.

Он ещё секунду держит моё лицо в ладонях. Потом отпускает, разворачивается и стучит в дверь. Дверь открывается. Он выходит, не оглядываясь. Я стою посреди камеры, прижав пальцы к губам, и мне так холодно, будто из меня вынули весь воздух.

А на стене, там, где он ударил кулаком, остаётся глубокая трещина. Я подхожу и веду по ней ладонью. Камень раскололся ровно, по своей линии.

Глава 30. Метка

Глава 30. Метка

Свадьбу играют в Даргене на седьмой день. Меня привозят туда накануне вечером, и я впервые вхожу в этот дом через парадные двери, а не через кухонный двор.

Всё то же самое: тёмный камень, квадратные башни, мощёный двор. Восточное крыло так и не достроено, и артельные леса стоят под снегом. Я поднимаю глаза и нахожу окно западного крыла. Второе от угла.

Кабинет Гримо.

* * *

Меня моют, стригут ровно то, что осталось от волос, и одевают.

Платье привезли из столицы. Тяжёлый белый шёлк, серебряное шитьё, воротник до горла. Оно красивое и оно чужое, и в нём я не могу поднять руки выше плеч.

Служанки работают молча. Они не поднимают на меня глаз. Одна из них, совсем девочка, застёгивая крючки на спине, вдруг говорит шёпотом, не разжимая губ:

– Госпожа, я вас помню. Вы носили воду. Осенью.

Я не поворачиваю головы.

– Обозналась, – говорю я.

– Да, госпожа, – так же шёпотом отвечает она.

И застёгивает следующий крючок.

* * *

Гостей мало.

Вэйран не звал двор: свадьба спешная, свадьба стыдная, невеста – та самая воровка, о которой месяц гудела столица. Приехали только те, кто не мог не приехать.

Мои родители в первом ряду. Отец смотрит в пол. Мать держит спину. Лисбет стоит рядом с ней и не сводит с меня глаз. Обряд идёт в даргенской часовне. Она большая, холодная, и я, стоя перед алтарём, машинально считаю швы в кладке.

Пятнадцать рядов. Раствор жирный, серый. Кладут по-южному, наспех. Думай о чём угодно, Виенна. Только не о том, что будет через час. Вэйран берёт меня за руку.

Ладонь у него горячая и сухая. Он сжимает мои пальцы – не грубо, а как хозяин, который проверяет, крепко ли держит.

– Ты не дрожишь, – говорит он тихо, одними губами. – Досадно.

– Извините, милорд.

Он усмехается.

Священник читает.

Я слушаю и не слышу. Слова идут мимо: о союзе, о покорности жены, о власти мужа над домом и над всем, что в доме. «Имущество супругов едино». Вот эта строка. Вот ради неё я стою здесь в чужом белом шёлке.

Я повторяю её про себя, как молитву, потому что больше молиться мне нечем.

– Согласна ли ты, Виенна Ливен, – говорит священник, – принять этого мужа, чтить его и повиноваться ему до конца дней своих?

Тишина.

Я поднимаю голову.

Вэйран смотрит на меня. И вот сейчас, впервые за всё это время, я вижу в его глазах то, чего ждала: он напряжён. Он ждёт моего ответа так, будто от него зависит его собственная жизнь.

Он не победил, пока я не сказала.

– Согласна, – говорю я.

И в этот миг у меня загорается ключица.

Боль короткая, злая, будто мне под кожу вогнали раскалённую иглу. Я хватаю ртом воздух и прижимаю ладонь к горлу. Что-то жжёт. Жжёт так, что темнеет в глазах.

– Виенна? – Голос Вэйрана доносится издалека.

Я отдёргиваю пальцы и смотрю на них.

Пусто.

А потом кто-то в часовне вскрикивает.

Свет.

Он идёт от меня.

Из-под тугого шёлкового воротника, из-под серебряного шитья, пробивается золото. Оно ложится на белый шёлк, на руки священника, на алтарь, на лица людей в первом ряду.

Часовня замирает.

Я рву воротник.

Крючки летят на пол, шёлк расходится, и на моей ключице, там, где всегда была голая кожа, горит золотой узор.

Он живой. Он движется под кожей медленно, как расплавленный металл, и от него по всему телу расходится тепло – не жар, не боль, а тепло, какого я не чувствовала никогда в жизни.

Кто-то падает на колени.

– Метка… – сипит священник, пятясь от алтаря. – Метка Истинной!

Я стою посреди часовни, в разорванном белом платье, и смотрю на собственную ключицу.

Метка Истинной.

Я знаю, что это. Это знают все. Об этом поют на ярмарках и рассказывают детям. Драконья пара. Та, что признана богами и не может быть разорвана ни человеком, ни законом.

Метка вспыхивает у истинной в тот миг, когда она произносит клятву не тому.

Боги не терпят подмены.

Вэйран стоит рядом.

Он смотрит на золото у меня на ключице, и лицо у него совершенно белое.

– Нет, – говорит он.

* * *

Часовня взрывается.

Люди вскакивают, кто-то бежит к дверям, священник роняет книгу и торопливо крестится, приговаривая что-то себе под нос. Мать стоит в первом ряду и смотрит на мою ключицу.

И вдруг я вижу, как её лицо перекашивает – не от ужаса, не от радости.

От расчёта.

Она уже считает. Истинная дракона. Какого дракона? Сколько это стоит? Отец рядом с ней осел на скамью и закрыл лицо руками.

А Лисбет…

Лисбет стоит и смотрит не на меня.

Она смотрит на Вэйрана.

Он берёт меня за плечи.

Он разворачивает меня к себе – резко, так, что я едва не падаю, – и вглядывается в моё лицо.

– Чья? – говорит он.

Голос у него тихий и совсем не похожий на его голос.

– Виенна. Чья это метка?

– Отпустите.

– Чья?!

Он встряхивает меня.

И тут в часовне становится холодно. Не постепенно, не по краям. Сразу, всюду, разом – так, что свечи гаснут все до единой и по каменному полу с шипением расползается лёд.

Двери часовни распахиваются.

Ксаэн стоит в проёме.

Он без плаща, в дорожном, и от него валит пар. Волосы у него в снегу. Он смотрит на меня через всю часовню. На золото у меня на ключице. И я вижу, как он всё понимает – сразу, за одно мгновение, – и как у него подкашиваются плечи, будто с них сняли гору, которую он нёс всю жизнь.

– Виенна, – говорит он.

Голос у него срывается.

Вэйран не отпускает моих плеч.

– Ты, – говорит он, не оборачиваясь. – Значит, ты.

Он медленно поворачивает голову к дверям.

И начинает смеяться.

Он смеётся долго, от души, запрокинув голову, и от этого смеха у меня по спине идёт мороз похуже, чем от льда под ногами.

– Ах, как славно, – говорит он, вытирая уголок глаза. – Как славно, д'Аргалл. Ты и представить не можешь, как ты мне сейчас помог.

Он отпускает меня и делает шаг вперёд.

– Милорды, – говорит он громко, обводя рукой перепуганную часовню. – Вы все свидетели. Вы видели метку. Вы видели, чья она.

Он поворачивается к Ксаэну.

– Королевский Совет вчера отдал мне эту женщину. Официально, при канцлере, по приговору. – Он улыбается. – А сегодня выяснилось, что она истинная герцога д'Аргалла. Того самого, что прятал её в своём доме два месяца. Того самого, что дрался за неё, ссорился из-за неё с Даргеном и требовал от Совета отдать её ему.

Он делает паузу.

– И вот теперь боги вдруг взяли и подтвердили его права. Какое совпадение.

По часовне идёт шёпот.

Я холодею.

– Что вы говорите? – спрашиваю я.

Вэйран поворачивается ко мне.

– Я говорю, – ласково произносит он, – что метку можно подделать.

– Это ложь, – говорит Ксаэн.

Голос у него ровный, но лёд под его ногами идёт трещинами.

– Разумеется, ложь, – соглашается Вэйран. – Но её будут повторять, д'Аргалл. Её будут повторять весь этот год, во всех гостиных столицы. Что герцог, у которого сестра сгинула в обители, добыл себе жену через Совет, а когда не вышло – нарисовал у неё на шее золото.

Он снова поворачивается к гостям.

– Я не оспариваю волю богов, милорды. Боже упаси. – Он разводит руками. – Я всего лишь требую, чтобы её проверили. Как положено. Королевским дознанием.

Он смотрит на меня.

И улыбается.

– Ты ведь не боишься дознания, дорогая? – говорит он. – Ты же у нас честная.

Ксаэн идёт ко мне через всю часовню. Гости шарахаются от него в стороны. Лёд бежит впереди него по полу, вспыхивает на скамьях, на подсвечниках, на разлитом вине.

Он останавливается вплотную.

Смотрит на меня.

И вдруг – при всех, посреди разорённой чужой свадьбы – берёт моё лицо в ладони.

– Виенна, – говорит он.

– Я здесь, – говорю я.

Он целует меня.

И метка у меня на ключице вспыхивает так, что часовню заливает золотом.