Проданная невеста. Истинная для ледяного дракона (СИ)

Текст добавлен: 27 июля 2026, 07:00

Текст книги "Проданная невеста. Истинная для ледяного дракона (СИ)"

Автор книги: Камелия Найт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Глава 31. Дознание

Нас разнимают.

Не Вэйран – он стоит в стороне и смотрит. Нас разнимает священник, который лезет между нами, размахивая руками и повторяя одно и то же:

– Милорды, здесь храм! Милорды, здесь храм!

Ксаэн отпускает моё лицо. Он не отступает. Он просто перестаёт меня касаться, и я сразу чувствую, насколько в часовне холодно.

– Обряд не совершён, – говорит он. – Клятва не завершена. Она не жена ему.

– Она сказала «согласна», – говорит Вэйран.

– Она сказала «согласна», и боги ответили. – Ксаэн поворачивает голову. – Ты видел ответ.

Вэйран разводит руками.

– Я видел золото на женской шее. Что оно означает, решать не мне и не тебе.

Он обводит взглядом часовню.

– Королевское дознание, милорды. Я требую королевского дознания. И до его окончания, по закону, она остаётся здесь.

– Нет, – говорит Ксаэн.

– Да, – говорит Вэйран. – Приговор Совета никто не отменял. Она мне присуждена. Пока дознание не решит иначе, она под моей рукой, и ты, д'Аргалл, ступив за порог моего дома, будешь уже не гостем, а вором.

Лёд под ногами Ксаэна идёт трещинами.

Я вижу, как он считает.

Как он взвешивает: сколько тут людей, сколько успеет Вэйран, что будет, если он возьмёт меня и вылетит отсюда через крышу.

– Ксаэн, – говорю я.

Он не смотрит на меня.

– Ксаэн.

Он поворачивает голову.

– Он этого и хочет, – говорю я тихо. – Он хочет, чтобы вы меня украли. Тогда всё, что он наплёл про подделку, станет правдой в глазах двора.

Он молчит.

– Дознание, – говорю я. – Пусть будет дознание. Мне нечего скрывать.

* * *

Ольгерд приезжает через два дня. Он входит в даргенскую залу в том же сером плаще, с той же чернильницей на поясе, и на его лице такое выражение, будто его снова подняли из-за обеда.

– Милорд Вэйран. Ваша светлость. – Он кланяется обоим одинаково небрежно. – Девица Ливен.

– Леди Дарген, – поправляет Вэйран.

– Это мы и будем устанавливать, – говорит Ольгерд и садится за стол.

Он раскладывает бумаги. Пробует перо. Пододвигает свечу.

– Итак, – говорит он. – Метка Истинной. Дело редкое, но не первое: за последние сто лет королевское дознание проводилось четырежды. Три раза метку признавали подлинной. Один раз подделкой.

– Вот как, – говорит Вэйран.

– Не радуйтесь, милорд. – Ольгерд не поднимает головы. – Подделка была скверная. Женщину выжгли кислотой, а золото нанесли краской, и оно смылось на третий день. Она умерла от ран.

В зале становится тихо.

– Я перечислю признаки, – говорит Ольгерд. – Первое: истинная метка не смывается, не стирается и не сходит. Второе: она движется под кожей. Третье: она отвечает.

Он наконец поднимает глаза.

– Отвечает своей паре, – говорит он. – При приближении дракона, чья она, метка теплеет и светится. При удалении гаснет. Это самое надёжное.

Он обмакивает перо.

– С этого и начнём.

Мне велят сесть в кресло посреди зала. Слуги выносят все свечи, кроме одной. Ольгерд ставит её на стол так, чтобы свет падал на мою ключицу. Метка спит. Она теперь бледная, едва различимая: тонкий золотой узор под кожей, будто нарисованный изнутри.

– Ваша светлость, – говорит Ольгерд. – Выйдите, пожалуйста, за дверь. И встаньте в дальнем конце коридора.

Ксаэн выходит.

Дверь закрывается.

Ольгерд смотрит на мою ключицу. Проходит минута.

– Ничего, – говорит он и записывает.

– Он далеко? – спрашиваю я.

– Полсотни шагов. – Ольгерд поднимает голову. – Теперь я попрошу его подойти. Медленно. И буду смотреть.

Он стучит по столу.

Дверь открывается.

Я слышу его шаги.

Он идёт по коридору – не спеша, ровно, шаг за шагом, – и с каждым шагом у меня под кожей на ключице что-то шевелится.

Тепло.

Оно поднимается медленно, от груди к горлу, и я непроизвольно кладу туда ладонь.

– Уберите руку, – тихо говорит Ольгерд, не отрывая взгляда.

Я убираю.

Шаги ближе.

Метка начинает светиться. Сперва слабо, тускло, как уголёк под золой. Потом ярче.

Он входит в зал.

И золото у меня на ключице вспыхивает так, что на потолке пляшут отсветы.

Ольгерд молча пишет.

– Милорд Вэйран, – говорит он, не поднимая головы. – Теперь вы.

Вэйран усмехается и выходит.

Мы ждём.

Метка гаснет, как только Ксаэн отходит к стене, и снова становится тонкой золотой ниточкой.

Дверь открывается.

Вэйран входит – не спеша, точно так же, шаг за шагом. Он подходит к моему креслу и останавливается вплотную.

Метка молчит.

Он наклоняется – совсем близко, так, что я чувствую запах табака, – и берёт меня за подбородок.

Ничего.

Кожа у меня на ключице холодная, и золото под ней не шевелится вовсе.

– Уберите руку, милорд, – говорит Ольгерд.

Вэйран не убирает.

Он смотрит мне в глаза, и я вижу, как в его тёмных зрачках что-то дёргается.

– Милорд Вэйран, – повторяет Ольгерд.

Он отпускает.

– Записываю, – говорит Ольгерд. – При приближении герцога д'Аргалла метка отзывается и светится. При приближении лорда Вэйрана из Даргена не отзывается.

Он обмакивает перо.

– Далее. Проверка на стойкость.

Он подходит ко мне сам. Достаёт из сумки склянку, тряпицу и лоскут белого полотна.

– Простите, леди, – говорит он. – Будет неприятно.

Он смачивает тряпицу и трёт мне ключицу. Пахнет спиртом и чем-то едким. Кожа сразу начинает гореть. Он трёт долго, сильно, до красноты. Потом промокает полотном и подносит полотно к свече.

Полотно чистое.

– Ничего не сошло, – говорит он и записывает.

Потом он достаёт вторую склянку.

– Это щёлок, – говорит он. – Он снимает любую краску, любую хну, любую позолоту. Он снимет и кожу, если передержать. Вы позволите?

Я смотрю на его руки.

– Позволю.

Ольгерд смачивает вторую тряпицу. Он прикладывает её мне на ключицу, и я стискиваю зубы, потому что жжёт так, что темнеет в глазах. Он держит, считая про себя. Раз. Два. Три.

Отнимает.

Вытирает.

Метка сияет, как сияла.

– Подделка исключена, – говорит Ольгерд, вытирая руки. – Ни одна краска этого не выдержит.

Он садится за стол и долго пишет.

Мы молчим. Все трое.

Наконец он поднимает голову.

– Заключение, – говорит он. – Метка на ключице Виенны Ливен подлинна. Она есть Метка Истинной. Пара её – герцог Ксаэн д'Аргалл.

Он ставит подпись. Прикладывает печать.

– По законам королевства и по церковному уложению, – говорит Ольгерд, – истинная пара не может быть разлучена волей человека. Обряд, начатый в этой часовне, ничтожен. Приговор Совета в части выдачи девицы Ливен лорду Вэйрану подлежит пересмотру.

Он поднимается.

– Я закончил, милорды. Копия заключения уйдёт в Совет завтра.

Наступает тишина.

Я сижу в кресле, прижав ладонь к горящей ключице, и не могу поверить, что всё кончилось так просто.

Ксаэн отходит от стены.

Он подходит ко мне, опускается на колено – прямо на пол, посреди даргенской залы, – и берёт мою руку.

– Виенна, – говорит он.

И вот тут я слышу, как Вэйран смеётся.

Он смеётся негромко, почти беззвучно.

– Мэтр Ольгерд, – говорит он, отсмеявшись. – Позвольте вопрос.

– Позволю.

– Вы установили, что метка подлинна.

– Установил.

– И что разорвать её волей человека нельзя.

– Нельзя.

– Прекрасно. – Вэйран засовывает руки за пояс. – А что говорят ваши книги о том, можно ли разорвать её волей богов?

Ольгерд медленно поднимает голову. Впервые за всё дознание на его сером лице проступает что-то живое.

– Что вы сказали?

– Я спросил, – мягко повторяет Вэйран, – что говорят книги об обряде разрыва.

Ольгерд встаёт из-за стола.

– Милорд Вэйран, – говорит он, и голос у него делается очень тихим. – Обряд разрыва истинной связи запрещён Короной триста лет назад. Он запрещён и церковью. За одно только упоминание о нём…

– Я и не собираюсь его совершать, – перебивает Вэйран. – Боже упаси. Я всего лишь спросил, что о нём говорят книги.

Он улыбается.

– Из любознательности.

Ксаэн поднимается с колена.

Он поворачивается к Вэйрану, и в зале мгновенно, оглушительно холодеет: чернила в чернильнице Ольгерда схватываются коркой, а стёкла в окнах покрываются инеем изнутри.

– Ты не посмеешь, – говорит он.

– Разумеется, не посмею. – Вэйран разводит руками. – Обряд запрещён. Я законопослушный человек.

Он идёт к двери.

Уже на пороге он оборачивается.

– И всё-таки любопытно, – говорит он, глядя не на Ксаэна, а на меня. – Триста лет назад его запрещали не потому, что он не работает.

Он выходит.

Дверь за ним закрывается. И я сижу в кресле, прижав ладонь к ключице, где под кожей ровно и тепло горит золото, и мне впервые за всё это время по-настоящему страшно.

Глава 32. Цена метки

Мы уезжаем из Даргена в тот же вечер. Ксаэн сажает меня в свою карету и всю дорогу едет рядом верхом, не спуская глаз с обочин. Гвардейцы идут по двое впереди и сзади.

Меня везут в Аргалл, как везут добычу, отбитую в бою. И всю дорогу я не могу расстегнуть ворот, потому что под ним, у самой ключицы, ровно и тепло горит золото, и от этого тепла у меня внутри всё дрожит.

* * *

В Аргалле нас встречают у ворот.

Все.

Марта. Курт, который уже почти не хромает. Гвардейцы. Женщины из Обители – все сорок одна, они высыпали во двор и стоят на снегу без плащей. Ниса протискивается вперёд и с разбегу обхватывает меня руками.

Она обнимает меня так, что у меня трещат рёбра, и не говорит ни слова.

– Ниса. Дышать.

– Не отпущу, – сипит она мне в плечо.

Кто-то из женщин начинает плакать. Марта громко сморкается в передник и объявляет, что ужин стынет. Я стою посреди двора, обхваченная тощими руками Нисы, и вдруг понимаю, что это первый дом в моей жизни, где мне рады.

* * *

Ночью Ксаэн приходит ко мне. Он стучит, и это само по себе странно: он никогда не стучал.

Я открываю.

Он стоит в коридоре, в рубашке, со свечой, и вид у него такой, будто он час ходил под этой дверью, прежде чем постучать.

– Можно?

Я отступаю, пропуская его. Он входит, ставит свечу на стол и оборачивается.

Мы молчим.

– Виенна, – говорит он.

И замолкает.

Я никогда не видела, чтобы он не знал, что сказать.

– Ты моя истинная, – говорит он наконец.

– Похоже на то.

– Ты понимаешь, что это значит?

– Мэтр Ольгерд объяснил очень подробно. – Я сажусь на край кровати. – Никто не может нас разлучить. Ни закон, ни Совет, ни Вэйран.

– Не только.

Он подходит ближе.

– Это значит, что я чувствую тебя, – говорит он. – Всё время. Сейчас, в этой комнате, я знаю, как бьётся твоё сердце. Я знаю, что у тебя болит ключица, потому что Ольгерд сжёг тебе кожу щёлоком. Я знал, где ты, каждую минуту с той секунды, как вспыхнула метка.

Он останавливается в шаге от меня.

– И я знаю, что ты сейчас боишься.

Я поднимаю голову.

– Я не боюсь.

– Виенна.

– Хорошо, – говорю я. – Боюсь.

Он опускается передо мной на корточки, чтобы наши глаза оказались вровень.

– Чего?

– Того, что вы сейчас скажете.

Он молчит.

– Я знаю этот взгляд, – говорю я. – Так смотрят, когда собираются сказать что-то ради моего блага.

Он опускает голову.

– Три года назад, – говорит он тихо, – я стоял на пороге комнаты, где сидела моя сестра. Она смотрела в стену. Я знал, что должен что-то сделать, и не знал что. И я сказал себе: главное – не навреди ей ещё сильнее.

Он поднимает глаза.

– Она умерла через месяц.

– Ксаэн.

– Каждый, кого я подпускал близко, за это платил. – Он говорит быстро, будто боится, что не договорит. – Элиза. Отец. А теперь ты, Виенна. У тебя на шее горит золото, и весь двор знает чьё.

– И что?

– И то, что теперь бить будут не по мне. – Он выпрямляется. – По тебе. Потому что через тебя меня можно достать, а иначе нельзя.

Он отходит к окну.

– Двадцать девять человек в Совете платили Обители, – говорит он в стекло. – Пока ты была никем, они могли тебя повесить и забыть. Теперь ты истинная герцога. Теперь ты будешь при дворе, с моим именем и с моим гербом, и ты будешь говорить.

– Буду.

– И они это знают.

Он оборачивается.

– Уезжай, – говорит он.

Вот оно.

– Опять, – говорю я.

– Виенна.

– Вы это уже предлагали. Перед тем, как за мной приехала стража.

– И был прав! – Он повышает голос впервые за весь разговор. – Если бы ты уехала тогда, ты не сидела бы в тюрьме. Ты не стояла бы в белом платье перед этим…

Он замолкает.

– Договаривайте.

– Я всё равно не смог тебя защитить, – говорит он тихо. – Ни разу. Ни от Совета, ни от него. Я стоял в том зале и смотрел, как ты соглашаешься на брак с человеком, который тебя травил собаками, и я ничего не сделал.

– Вы не могли.

– Вот именно. – Он смотрит на меня. – Я никогда не могу, Виенна. Я герцог, у меня земли, титул, две сотни гвардейцев и драконья кровь, и я не могу защитить одну женщину.

Я поднимаюсь с кровати.

Подхожу к нему.

И вижу, что он не смотрит мне в глаза. Смотрит куда-то в стену за моим плечом.

– Ксаэн, – говорю я. – Посмотрите на меня.

Он смотрит.

– Кто вытащил из Даргена книгу?

Он молчит.

– Кто нашёл швы под полом? Кто уронил башню? Кто вспомнил про Уложение и разделил дела?

– Виенна…

– Меня не надо защищать, – говорю я. – Меня надо не бросать. Это очень разные вещи, и, кажется, вы никогда не видели разницы.

Он открывает рот.

Закрывает.

– Я не умею иначе, – говорит он наконец.

– Научитесь.

Он стоит и смотрит на меня. А потом – очень медленно, будто не веря себе, – поднимает руку и кладёт ладонь мне на ключицу.

Прямо на метку.

Золото под его пальцами вспыхивает так, что комнату заливает светом.

Я задыхаюсь.

Тепло идёт от его ладони, растекается по груди, по горлу, по всему телу, и это не похоже ни на что, что я знала. Это не жар и не боль. Это как будто кто-то наконец поставил на место то, что всю жизнь стояло криво.

– Виенна, – хрипло говорит Ксаэн.

Я поднимаю руки и берусь за его рубашку.

И тяну к себе.

Он целует меня, и на этот раз никто не разнимает.

Свеча на столе гаснет, и никто из нас этого не замечает. Я хватаюсь за его плечи, а он за меня, и мы оба дрожим, как двое замёрзших, которых наконец пустили к огню.

От него пахнет морозом и можжевельником. Ладони у него холодные, а под ними я горю.

– Скажи, чтобы я ушёл, – говорит он мне в губы. – Виенна. Скажи сейчас.

– Нет.

– Виенна…

– Я двадцать три года делала, как велят, – говорю я. – Хватит.

Он поднимает меня на руки.

* * *

Под утро я лежу, слушая, как он дышит. За окном ещё темно. Метка тлеет ровным золотом, и в комнате от неё светло настолько, что я вижу его лицо.

Он спит.

Впервые за всё время, что я его знаю, у него расслаблены брови. Я осторожно провожу пальцем по белому шраму на тыльной стороне его ладони – тому, который заметила в первый день у камня во дворе.

Он не просыпается.

Я лежу и думаю о том, что я счастлива, и от этой мысли мне становится страшно так, что перехватывает дыхание. Потому что вокруг ничего не кончилось.

Вэйран жив. Книга вернулась в Дарген. Двадцать девять человек в Совете спят и видят, как бы меня не стало. А сам Вэйран три дня назад при королевском дознавателе спросил про обряд разрыва.

«Триста лет назад его запрещали не потому, что он не работает». Я поворачиваю голову и смотрю на спящего Ксаэна.

Думай, Виенна.

Что бьёт по истинной паре? Не меч. Не яд. Не закон, потому что закон теперь на нашей стороне.

Только одно.

Если пару можно разорвать, то бить будут в связь. И бить будут в того, кто слабее. А слабее из нас двоих не я. Я камень. У меня нет ни титула, ни имени, ни рода, ни доброго прошлого. Меня уже топтали, и меня уже нечем удивить.

А у него есть сестра, которую он не спас. Есть отец, который за неё платил. Есть род, которым он дорожит.

Есть трещина.

И Вэйран её знает.

* * *

Стук в дверь раздаётся на рассвете. Ксаэн вскакивает раньше меня – мгновенно, беззвучно, – и уже стоит у двери, когда я успеваю накинуть на плечи покрывало.

За дверью Марта. Лицо у неё серое.

– Ваша светлость. Прибыл человек из столицы.

– В такой час?

– Он не назвался. – Марта протягивает свёрток. – Он оставил вот это у ворот и уехал. Гвардейцы говорят, лицо было закрыто.

Ксаэн разворачивает.

Это не письмо.

Это стопка бумаг – старых, пожелтевших, перевязанных бечёвкой. Счета. Расходные листы, помеченные аккуратным писарским почерком.

Он листает.

Я вижу, как у него белеют пальцы.

– Что там? – спрашиваю я.

Он не отвечает.

Я подхожу и заглядываю через плечо. «Пожертвование Обители Скорбной Девы. За постой и обучение девицы д'Аргалл, Э. Сорок золотых».

Дата. Подпись.

И печать дома Аргалл.

Все листы за три года. Все с той же печатью. А сверху, поперёк первого листа, чужой рукой, размашисто, написано одно слово.

«Отдай».

Глава 33. Отдай

Ксаэн не двигается.

Он стоит посреди комнаты с бумагами в руках, и мне кажется, что он забыл, как дышать.

– Ксаэн.

Он не отвечает.

– Ксаэн, дайте сюда.

Я отбираю у него листы.

Их девять. Все за три года – с той зимы, когда Элизу увезли, и до месяца её смерти. Все с печатью дома Аргалл, все подписаны одной рукой: крупной, с сильным нажимом.

– Это подлинники, – говорю я.

– Откуда ты знаешь?

– Бумага. – Я подношу лист к свету. – Она пожелтела по краям, сгибы протёрлись. Это лежало сложенным лет пять. Подделку так не состаришь, тут нужно время.

Я переворачиваю лист.

– И вот. На обороте слепой оттиск печати с соседнего листа. Так бывает, когда бумаги долго лежат стопкой под грузом.

Ксаэн смотрит на оттиск.

– В ларце у Гримо, – говорит он.

– Он вынул девять листов, которые касаются вас, – соглашаюсь я. – А триста девяносто оставил себе.

Ксаэн отходит к окну.

Стоит спиной, заложив руки. За стеклом сереет.

– Он прислал их не для того, чтобы я узнал, – говорит он глухо.

– Разумеется, нет. Вы это и так знали.

– Тогда зачем?

Я смотрю на слово, размашисто написанное поперёк первого листа.

«Отдай».

– Он проверяет, – говорю я. – Он хочет знать, что вам дороже: род или я.

Ксаэн оборачивается.

– Объясните вслух, – говорит он.

– Хорошо. – Я сажусь на край кровати, разложив листы на коленях. – Что у него есть? Книга. В ней имена четырёхсот человек, которые платили Обители. Двадцать девять из них в Совете.

– Дальше.

– Совет уже постановил, что книга не доказательство. Она вернулась к нему. Значит, как улика она мертва. – Я поднимаю голову. – А как оружие жива. Он может показать любую страницу кому угодно.

Ксаэн молчит.

– И первую страницу, которую он показал, он показал вам, – говорю я. – Ваш отец. Ваша сестра. Ваша печать.

– И что он получит, если я не отдам?

– Он расскажет двору. – Голос у меня ровный, и я держу его ровным нарочно. – Что герцог д'Аргалл, который громче всех кричал про Обитель, сам же за неё и платил. Что он поднял всю эту бурю, чтобы замести собственный след. Что его сестру сломали по его же семейным счетам.

– Это ложь.

– Это правда, – говорю я. – Просто вывернутая наизнанку. Самая опасная разновидность.

Он подходит и садится рядом. Впервые за всё время он садится не в кресло напротив, а рядом со мной, и от этого мне почему-то делается совсем тошно.

– А что он хочет получить взамен? – спрашивает он.

– Меня, – говорю я.

Ксаэн замирает.

– «Отдай», – повторяю я, глядя на размашистое слово. – Он не написал «отдай книгу». У него книга и так есть. Он написал вам «отдай», и вы прекрасно понимаете что.

– Метку он разорвать не может.

– Не может. – Я откладываю листы. – Пока не может.

* * *

Мы молчим.

За окном светает. Где-то внизу, во дворе, начинают греметь вёдрами: Марта подняла кухню.

– Виенна, – говорит Ксаэн.

– Да?

– Если я сожгу эти бумаги, ничего не изменится.

– Ничего.

– Если я отдам ему тебя, я не смогу с этим жить.

– И не отдадите.

– Тогда он всё расскажет. – Ксаэн смотрит на свои руки. – И мой род кончится. Не завтра. Через год, через два. Меня выведут из Совета. От меня отвернутся вассалы. Имя д'Аргалл станет тем, чем стало имя Обители.

Он замолкает.

– Триста лет, – говорит он. – Мой прадед строил этот дом.

Я поднимаюсь.

Иду к столу, где лежат листы, беру их и подхожу к камину.

– Виенна, – говорит Ксаэн.

Я протягиваю бумаги к огню.

И останавливаюсь.

Потому что вдруг понимаю, что не могу. Я стою с чужими счетами в руке, у чужого камина, и понимаю, что сжечь их – ровно то, чего он от нас ждёт.

– Виенна.

– Молчите, – говорю я. – Я думаю.

Думай, Виенна.

Что делает Вэйран?

Он бьёт по трещине. Он нашёл в Ксаэне ту самую линию, которую я сама нашла три часа назад, лёжа в темноте: род, отец, вина, стыд. Он бьёт туда, потому что знает – там расколется.

И он прав. Оно расколется. Если Ксаэн будет прятать эти бумаги, скрывать их, бояться их – он будет в его руках до конца своих дней. Но камень колется по линии только тогда, когда бьют снаружи.

А если ударить самому, изнутри? Я опускаю руку с бумагами.

Оборачиваюсь.

– Ксаэн, – говорю я. – Что будет, если вы отнесёте это в Совет сами?

Он смотрит на меня, как на сумасшедшую.

– Что?

– Сами. – Я подхожу и кладу листы ему на колени. – Завтра. Придёте в Совет, встанете и скажете: милорды, мой отец платил Обители Скорбной Девы за мою сестру. Вот счета. Вот его подпись. Вот его печать.

– Виенна, ты понимаешь, что…

– Понимаю. – Я опускаюсь перед ним на корточки. – Понимаю лучше вас. Слушайте.

Он молчит.

– Пока эти бумаги у него, это оружие, – говорю я. – Потому что это тайна. Всякая тайна стоит ровно столько, сколько за неё готовы заплатить, чтобы она не вышла наружу.

– И?

– И если вы вынесете её сами, она обесценится в тот же час. – Я беру его за руки. – Ему нечем будет вас шантажировать. Никогда. До конца жизни. Он потратит своё лучшее оружие впустую, и в тот же день оно перестанет быть оружием.

Ксаэн молчит долго.

– Меня выведут из Совета, – говорит он наконец.

– Возможно.

– От меня отвернутся.

– Некоторые да.

– И зачем тогда?

Я смотрю на него снизу вверх.

– Затем, – говорю я, – что в этом зале сидят двадцать девять человек, у которых точно такие же счета лежат в ящиках. И все двадцать девять сейчас трясутся от страха, что кто-то вытащит их первым.

Я сжимаю его руки.

– А вы придёте и вытащите свои. Сами. И скажете вслух то, чего они боятся сказать даже жёнам.

Он не двигается.

– Ксаэн, – говорю я. – Вы всё это время думали, что вина вашего отца – это ваш позор. Что это надо прятать.

– А это не так?

– Это ваше доказательство, – говорю я.

Он поднимает голову.

– Вы единственный человек в королевстве, – говорю я, – который может встать перед Советом и сказать: я знаю, как это работает, милорды. Не из книг. Не по описи мэтра Ольгерда. Я знаю, потому что это делала моя семья.

Тишина.

– Двадцать три тела под полом – это ужас, – говорю я. – Но ужас можно переждать. К нему привыкают. А вот когда встанет герцог д'Аргалл и скажет, что за его сестру платил его собственный отец… – Я замолкаю. – Ксаэн, они увидят там себя. Каждый.

Он смотрит на бумаги у себя на коленях.

Долго.

Я вижу, как у него дёргается желвак.

– Она сидела у окна, – говорит он вдруг. – Полгода. И я всё думал: что же с ней сделал этот их приют. Как они её так.

Он поднимает на меня глаза.

– А она, наверное, знала, – говорит он. – Она же всё понимала, Виенна. Она видела, кто её туда отвёз. Она видела, кто платил.

Голос у него садится.

– Она сидела у окна и ждала, когда он приедет за ней снова.

Я обнимаю его.

Просто обнимаю – как обнимала Нису во дворе Обители, обеими руками, крепко. Он сначала не двигается. А потом опускает голову мне на плечо и замирает. Мы сидим так очень долго.

Ледяной герцог. Гроза Совета. Дракон, от одного взгляда которого стража валится на колени. Он не плачет. Он просто сидит, уткнувшись лбом мне в плечо, и не шевелится, и я чувствую, как под моей ладонью у него ходит спина.

– Виенна, – говорит он наконец, не поднимая головы.

– Я здесь.

– Я поеду в Совет.

* * *

Он уезжает через два дня. Я провожаю его во дворе. Он берёт с собой Ольгерда, счета отца, опись обители и всё, что мы собрали. Он не берёт с собой меня.

– Ты останешься здесь, – говорит он. – И на этот раз я не спорю с тобой, Виенна, я приказываю.

– Ксаэн.

– Послушай меня. – Он берёт меня за плечи. – Я иду туда, чтобы облить грязью собственный род при всём Совете. Если ты будешь рядом, они скажут, что я делаю это из-за тебя. Что ведьма с золотой меткой вертит герцогом, как хочет.

Он прав, и от этого противно.

– Три дня, – говорит он. – Ольгерд остаётся в столице, а я вернусь на третий день.

Он смотрит на меня.

И вдруг наклоняется и целует – при всём дворе, при гвардейцах, при Марте, при сорока одной женщине, которые высыпали на крыльцо. Метка у меня на ключице вспыхивает так, что видно даже сквозь платье.

Кто-то во дворе ахает.

– Три дня, – повторяет он.

Он уезжает.

Я стою у ворот и смотрю, как серая точка растворяется в белом небе. Метка на ключице медленно остывает.

Тепло уходит.

К вечеру она становится совсем холодной, и это ощущение – как будто из тебя вынули что-то живое и оставили пустое место. Я стою у окна и держу ладонь на ключице.

Марта заходит два раза. Приносит ужин, уносит нетронутый.

* * *

На вторую ночь я не сплю. Я сижу в его кабинете, у карты на стене, и в третий раз перечитываю опись Ольгерда.

Мне не по себе.

Не от разлуки – от арифметики. Вэйран прислал счета Ансельма д'Аргалла и написал «отдай». Он ждёт ответа. А ответа не будет: Ксаэн не отдаст меня и вообще ничего не отдаст, он просто вывалит всё на стол Совета.

Значит, Вэйран проиграет эту партию.

Думай, Виенна.

Что делает игрок, когда понимает, что проиграл? Он не сдаётся. Он меняет игру. И тут я наконец задаю себе вопрос, который надо было задать ещё в отцовском кабинете, в тот самый вечер, когда меня продали.

Не «как он меня получил». А почему отец согласился.

Я поднимаюсь и подхожу к карте на стене.

Мой отец возил мрамор для королевских усыпальниц двенадцать лет. У него были подряды, каменоломня, две артели, дом на реке и место в цеховом совете. Такие люди не продают дочерей за задаток.

А два года назад у него всё посыпалось.

Сперва он потерял королевский подряд – я помню, как он вернулся домой и полночи сидел в мастерской, ничего не объясняя. Потом сорвались поставки. Потом артель ушла к другому хозяину.

Я жила в том доме. Я видела это своими глазами. И я, дура, думала, что ему просто не везёт. Никому не везёт два года подряд. Так не бывает. Это не невезение. Это работа.

Я стою у карты и смотрю на юг, туда, где на ней жирной чертой обведены даргенские рудники. Вэйран богат. У него две трети южных рудников и половина Совета в должниках.

Кому легче всего разорить камнереза?

Тому, кто держит камень.