Проданная невеста. Истинная для ледяного дракона (СИ)

Текст добавлен: 27 июля 2026, 07:00

Текст книги "Проданная невеста. Истинная для ледяного дракона (СИ)"

Автор книги: Камелия Найт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 47. Скорбная Дева больше не скорбит

Мы приезжаем в Обитель в конце месяца ростепели.

Снег сошёл. Стены стоят серые и мокрые, ворота выломаны и так и не навешены, а на месте северной башни лежит груда камня, из которой уже пробивается трава.

Я останавливаю лошадь у ворот и не могу заставить себя въехать. Ниса подъезжает и встаёт рядом.

Она не говорит ничего. Она просто сидит в седле, обеими руками вцепившись в луку, и смотрит на эти стены, и я слышу, как у неё идёт дыхание – коротко, часто, будто она бежала.

– Ниса.

– Сейчас, – говорит она. – Сейчас, погоди.

Она сидит так, наверное, минуту. Потом слезает с лошади сама и первой проходит в ворота.

Двор зарос.

Между плитами лезет трава, у колодца намыло ил, а на крыльце трапезной валяется рассохшийся башмак, чей-то, брошенный при бегстве.

Я иду медленно.

Вот здесь я стояла в строю серых ряс, когда приехал Вэйран. Вот у этой стены он взял меня за подбородок и сказал, что будет разбирать меня медленно. Вот кухонное окно. Ставень до сих пор болтается на одном крюке.

Я подхожу и трогаю его пальцем. Крюк вываливается из гнезда.

– Госпожа, – говорит за спиной Курт. – Вам плохо?

– Нет, – говорю я. – Мне хорошо.

И, к своему удивлению, не вру.

* * *

Работа занимает всё лето.

Артель я нанимаю сама – из тех камнерезов, что двадцать лет работали у отца и которых разогнали, когда его разорили. Их находит Курт. Он ездит по деревням, стучится в дома и говорит одно и то же: мастер Ливен снова собирает людей.

Приезжают семнадцать человек. Старший, Гунт, помнит меня девчонкой. Он приходит, снимает шапку, оглядывает двор Обители и долго молчит.

– Так вы теперь, значит, за хозяйку, – говорит он наконец.

– За мастера.

Он хмыкает.

– Ну-ну.

Он берёт с земли обломок стены, поворачивает в руках, стучит по нему костяшкой и слушает.

– Дурной камень, – говорит он.

– Дурной, – соглашаюсь я. – Кладку клали двести лет назад, а раствор поновляли жирным. Он схватился коркой, а внутри пустой.

Гунт медленно поднимает голову. Он смотрит на меня – по-новому, – и надевает шапку.

– Ну-ну, – повторяет он. – Куда бить, мастер?

Часовню мы разбираем первой. Ту самую, где сорок лет стояли на коленях. Где под алтарём криво сидела Скорбная Дева, вырезанная бездарным резчиком за один день.

Я снимаю её сама.

Она отходит от стены легко: её сажали на два штыря, и штыри проржавели. Я держу её в руках – тяжёлую, серую, с плоским лицом – и не знаю, что с ней делать.

– В отвал, – говорит Гунт.

– Нет.

– Мастер, она никудышная.

– Знаю, – говорю я.

Я ставлю её у стены, лицом к стене.

Пусть постоит.

Плиту я нахожу в каменоломне отца. Она лежит там девять лет: её вырубили под какой-то заказ, а заказ сорвался, и глыбу бросили. Мрамор серый, с голубой прожилкой – тот самый, наш.

Двенадцать шагов в длину. Гунт обходит её трижды и говорит, что мы её не увезём.

– Увезём, – говорю я.

– Мастер, тут двадцать возов.

– Значит, будет двадцать возов.

Мы везём её месяц.

Дорога от каменоломни до Обители занимает три дня, а мы ползём эти три дня двадцать один. Мы кладём под глыбу катки, мы гатим дорогу, мы разбираем два моста и складываем их обратно.

Мужики матерятся так, что птицы взлетают. На третьей неделе к нам приезжает Ксаэн – он ездит между обителями, их одиннадцать, и он видит меня раз в месяц, если везёт.

Он приезжает верхом, спрыгивает с коня и молча смотрит, как двадцать человек, упершись плечами в вагу, сдвигают глыбу на четверть локтя.

– Помочь? – говорит он.

Гунт роняет вагу.

Он снимает шапку и стоит с ней в руках, потому что ему шестьдесят лет, и он не привык, чтобы драконы предлагали помощь.

– Ваша светлость, – сипит он. – Да как же…

– Молча, – говорит Ксаэн.

Он снимает камзол, отдаёт его Курту и берётся за вагу. Плита встаёт на месте северной башни. Мы ставим её на подушку из щебня и песка – я меряю его сама, каждый слой, потому что ничего в этом мире я больше не поставлю на песок, не проверив.

И я начинаю резать.

Имена.

Их девяносто семь в синей книге. Их двадцать три под полом. Их сорок два в памяти Нисы. Часть совпадает, часть нет, и в итоге у меня выходит сто девятнадцать.

Ниса сидит рядом на камне с книгой на коленях и диктует.

Она диктует ровно, не сбиваясь, и только на некоторых именах у неё в голосе появляется что-то, чего не было секунду назад, и я, не оборачиваясь, знаю: это та, которую она помнит лицом.

– Марта Керн, – говорит Ниса. – Восемнадцать лет.

Я ставлю зубило.

– Иветта Ланн. Двадцать два.

Зубило идёт по камню, и от него отлетает белая крошка.

– Соня, – говорит Ниса. – Фамилии нет.

Я останавливаюсь.

– Пиши просто Соня, – говорит она. – Шестнадцать лет.

Я вырезаю: «Соня. 16 лет».

* * *

Я режу до осени.

Пальцы у меня стёрты, спина не разгибается, и к вечеру я не чувствую левой руки – той, что держит зубило.

Мне всё равно.

Я работаю по десять часов и злюсь, когда меня зовут есть. Однажды вечером Ниса садится рядом и молча забирает у меня из рук молоток.

– Отдай.

– Нет, – говорит она.

– Ниса.

– Ты режешь третью неделю без выходного, и у тебя дрожат руки. – Она прячет молоток за спину. – Мастер Гунт сказал, что если у резчика дрожат руки, работа выйдет кривой.

Я смотрю на неё.

– Отдай молоток.

– Нет.

Она смотрит на меня в упор, и я вдруг понимаю, что она не отведёт глаз. Девчонка, которая три зимы не смела назвать своё имя. Я сажусь обратно на камень и закрываю лицо ладонями.

– Ладно, – говорю я.

* * *

Мы заканчиваем в первый день зимы.

Сто девятнадцать имён.

Плита стоит на месте северной башни – двенадцать шагов серого мрамора с голубой прожилкой, и на ней вырезаны имена, возраст и одна строка, которую я придумала сама и над которой думала три месяца.

Сверху, над первым именем.

«ОНИ БЫЛИ».

Больше ничего.

Ни молитв, ни утешений, ни имени того, кто их сюда привёз.

* * *

Люди приезжают ещё до того, как мы снимаем леса. Сначала по одному. Потом по двое.

Приезжает лорд Вермут – тот старик с тремя дочерьми, что плакал в Совете. Он не заходит в ворота. Он стоит снаружи, у стены, простоволосый, и смотрит на плиту через пролом.

Он находит имя своей сестры. Он стоит там до темноты, а потом уезжает и не говорит никому ни слова.

Приезжает женщина из деревни. Она ищет сестру, которую увезли шесть лет назад, и она не умеет читать, и Ниса водит её пальцем по строчкам, пока они не находят.

Женщина садится в грязь у подножия плиты и сидит там до утра. К весне сюда едут отовсюду.

* * *

А в конце зимы приезжает Ольгерд. Он входит во двор в том же сером плаще, с той же чернильницей на поясе, останавливается перед плитой и очень долго читает.

Потом достаёт книжицу.

– Записываю, – говорит он.

– Что записываете, мэтр?

Он не отвечает.

Он стоит и пишет, и по его серому лицу ходит желвак, и я впервые за всё время вижу, как у королевского дознавателя дрожит перо. Он захлопывает книжицу и убирает её.

– Девица Ливен, – говорит он. – Я приехал сообщить вам две вещи.

– Слушаю.

– Обители закрыты, – говорит он. – Все одиннадцать. Указом Его Величества. «Мастерские покорности» объявлены вне закона, и всякий, кто устроит подобное, будет судим как за смертоубийство.

Он поправляет плащ.

– Герцог д'Аргалл закончил разбирательство на прошлой неделе. Он не спал два месяца.

Я закрываю глаза.

– А вторая вещь?

Ольгерд молчит.

– Вторая вещь – приговор приведён в исполнение, – говорит он. – Вчера. На рассвете.

Я стою и смотрю на плиту с именами.

– Он что-нибудь сказал? – спрашиваю я.

– Сказал. – Ольгерд отводит глаза. – Он просил передать вам одно слово.

– Какое?

Ольгерд поднимает голову.

– «Прости».

Я стою во дворе Обители, среди своих людей, у камня со ста девятнадцатью именами. И понимаю, что не чувствую ничего. Ни торжества. Ни жалости. Ни облегчения.

Просто пусто – так, будто из меня вынули что-то очень тяжёлое, что я таскала полтора года, и теперь я не знаю, куда деть руки. Ниса подходит и молча берёт меня за локоть.

– Виенна, – говорит она. – Поехали домой.

Глава 48. Элиза

В Аргалл я возвращаюсь в первых числах весны.

Мрамор во дворе так и стоит под рогожей – тот самый, серый с голубой прожилкой, который я обтесала по верхнему краю полтора года назад и к которому не притрагивалась с тех пор, как за мной приехала королевская стража.

Я стягиваю рогожу.

Камень цел. Морозные трещины, которые я снимала осенью, не пошли дальше. Я стою над ним и вдруг понимаю, что боюсь.

Смешно.

Я обрушила две башни, я подняла на леса двадцать возов мрамора, я вырезала сто девятнадцать имён. А сейчас у меня трясутся руки от куска камня в мой рост.

* * *

Ксаэн приезжает через неделю. Он входит во двор – усталый, серый, в дорожном, – и первое, что он видит, это меня, сидящую на корточках у мрамора с зубилом в руке.

Он останавливается.

Я поднимаю голову.

– Здравствуйте, – говорю я.

Он не отвечает.

Он смотрит на камень.

– Ты начала, – говорит он.

Голос у него садится, и он откашливается.

– Начала.

Он подходит ближе и приседает рядом. Работа сделана едва на четверть: я сняла лишнее, наметила голову, обозначила плечи. Пока это просто глыба, из которой начинает проступать человек.

Он протягивает руку и, не касаясь, ведёт пальцем в воздухе по линии плеча.

– Ксаэн, – говорю я. – Мне надо вас спросить.

Он поворачивает голову.

– Спрашивай.

– Какой она была в последний год?

Он замирает.

– Виенна…

– Мне это нужно, – говорю я. – Я не собираюсь вырезать вам куклу. Вы сами сказали мастеру пять лет назад: чтобы она вышла живая. Так вот, живой она выйдет только тогда, когда я буду знать про неё всё.

Он молчит.

Он сидит на корточках у камня, и у него белеют костяшки на колене.

– Она сидела у окна, – говорит он наконец.

– Это я знаю. Дальше.

– Что дальше?

– Что она делала руками?

Он смотрит на меня.

– Ксаэн. Что она делала руками, когда сидела у окна?

Он открывает рот. Закрывает.

– Ничего, – говорит он. – Они у неё просто лежали на коленях. Ладонями вверх.

Он отворачивается.

– Ей клали в них что-нибудь – гребень, ложку, платок. Она держала, пока не отбирали.

Я поднимаюсь и отхожу к крыльцу. Мне нужно две минуты, и я честно себе это говорю: две минуты, Виенна, а потом ты вернёшься. Ксаэн остаётся сидеть у камня.

Когда я возвращаюсь, он всё ещё там.

– Не эту, – говорю я.

Он поднимает голову.

– Что?

– Я не буду вырезать ту, что сидела у окна. – Я сажусь напротив. – Её там нет, Ксаэн. Та, что сидела у окна, была не Элиза, а то, что от неё осталось.

Я беру зубило.

– Расскажите мне про ту, что была раньше.

Он рассказывает до самой темноты. Он говорит скупо, как всегда, короткими фразами, но за эти месяцы я научилась слушать не то, что он говорит, а как.

Элиза смеялась, зажимая рот ладонью, потому что гувернантка твердила, что благородной девице нельзя показывать зубы. Элиза не выносила перчаток и вечно их теряла – по всему дому, в саду, в конюшне.

Элиза обыгрывала брата в шахматы и дразнила его до самой ночи. Элиза таскала на кухню бродячих щенков и врала матери в глаза с честнейшим лицом.

– И у неё была привычка, – говорит Ксаэн вдруг. – Дурацкая совершенно.

Он усмехается.

– Она поднимала подбородок.

Я откладываю зубило.

– Как?

– Вот так. – Он показывает: чуть вздёргивает подбородок и смотрит вбок, поверх плеча. – Всегда, когда ей запрещали. Мать говорила: Элиза, нельзя. И Элиза вот так.

Он замолкает.

– Отец однажды сказал, что выбьет из неё эту привычку.

Он смотрит на камень.

– Не выбил.

Я режу три месяца.

Я не пускаю к камню никого, даже Марту. Гунт приезжает раз, обходит вокруг, смотрит и уезжает, не сказав ни слова.

Ксаэн не смотрит вовсе.

Он приходит во двор, останавливается у крыльца – и разворачивается обратно. Так продолжается всё лето.

Я заканчиваю в августе.

Я работаю всю ночь и на рассвете снимаю с неё влажную холстину, которой закрывала камень от солнца. И отхожу на десять шагов. Она стоит во дворе Аргалла – девятнадцатилетняя девушка в лёгком платье, чуть повернувшись, будто её только что окликнули.

Правая рука у неё поднята к лицу: она прикрывает ладонью рот.

Она смеётся.

А подбородок вздёрнут, и смотрит она чуть вбок, поверх плеча, – так, как смотрят, когда им только что сказали «нельзя». Руки у неё голые. Без перчаток.

Я иду будить Ксаэна.

Он спит одетым, поверх покрывала, второй месяц: он объезжает обители и возвращается за полночь.

– Ксаэн.

Он открывает глаза мгновенно.

– Что случилось?

– Идёмте.

Он выходит на крыльцо.

Солнце только встало, и двор весь золотой, и она стоит посреди двора – белая, освещённая сбоку, – и смеётся, прикрыв рот ладонью.

Ксаэн останавливается.

Он не двигается очень долго. Я стою в двух шагах позади и не смотрю на него, потому что смотреть на него сейчас нельзя. Он спускается по ступеням. Он идёт к ней через двор – медленно, будто боится спугнуть, – и останавливается перед ней.

И поднимает руку.

Он касается пальцами её вздёрнутого подбородка.

И стоит так.

Я слышу, как у него идёт дыхание. Оно идёт неровно, с перебоями, и он стоит, вцепившись рукой в мраморный подбородок сестры, и не оборачивается.

Я подхожу и встаю рядом.

Он не смотрит на меня.

– Виенна, – говорит он.

Голос у него ломается на середине.

– Я здесь.

Он поворачивается и обнимает меня – резко, слепо, вжимаясь лицом в моё плечо, – и я обхватываю его руками и держу.

Он не плачет.

Он стоит, вцепившись в меня, и его трясёт крупной дрожью, и от него идёт такой холод, что во дворе за пять шагов от нас на траве проступает иней.

Я держу.

Я стою и держу его, посреди двора, у мраморной девочки, которая смеётся, прикрыв рот ладонью, и я не говорю ни слова, потому что говорить сейчас нечего.

Иней ползёт по траве и доходит до крыльца.

А потом останавливается.

И начинает таять.

Он отстраняется.

Лицо у него мокрое, и он не вытирает его и не отворачивается.

Он смотрит на меня.

– Выходи за меня, – говорит он.

Глава 49. Истинная герцога

Свадьбу играют в столице, в первый день осени. Не в Аргалле, как хотела я. В столице, потому что так велел король, а королю не отказывают.

– Он делает это нарочно, – говорю я, пока Марта затягивает на мне шнуровку. – Он хочет, чтобы весь двор смотрел.

– Разумеется, нарочно. – Марта дёргает шнур так, что у меня перехватывает дыхание. – Не вертитесь.

– Марта, я задыхаюсь.

– Терпите. – Она затягивает ещё. – Полтора года назад вас в этом городе судили как воровку. Сегодня вы войдёте в собор мимо тех же самых людей. Пусть подавятся.

Я смотрю на себя в зеркало. Платье серое. Не белое – серое, цвета мокрого мрамора, и по вороту идёт серебряное шитьё, повторяющее рисунок голубой прожилки.

Я заказала его сама и объяснила портнихе, чего хочу, тремя фразами, и она смотрела на меня как на сумасшедшую. Волосы отросли. Они лежат по плечам, неровные, потому что я по-прежнему стригу их сама и криво.

Ключица открыта.

Метка горит золотом – тонкий узор, живой, шевелящийся под кожей, и от него по вороту платья ходят отсветы.

– Ну вот, – говорит Марта.

Она отступает на шаг и складывает руки на животе. И вдруг я вижу, как у неё дёргается подбородок.

– Марта.

– Ничего, – говорит она сипло. – Ничего, госпожа. Пыль.

Она отворачивается и с силой сморкается в передник. Лисбет заходит без стука.

Ей шестнадцать. Она вытянулась за этот год и раздалась в плечах – от работы: она таскала камень наравне со всеми в Обители, и Гунт орал на неё так же, как на всех, и она не жаловалась ни разу.

Она останавливается в дверях.

– Ох, – говорит она.

– Что?

– Ты… – Она запинается. – Виенна, ты красивая.

– Не выдумывай.

– Я не выдумываю.

Она подходит и берёт меня за руки.

Ладони у неё в мозолях. Ногти обломаны. На тыльной стороне правой руки белеет свежий шрам – сорвался зубак, и она молчала два часа, пока не заметил Курт.

Мои руки. Только на восемь лет моложе.

– Виенна, – говорит она. – Я хотела спросить.

– Спрашивай.

Она молчит.

Она смотрит в сторону, и я вижу, как у неё ходит кадык.

– Ты меня когда-нибудь простишь? – говорит она.

Я беру её лицо в ладони.

– Лисбет, – говорю я. – Я тебя ни в чём не винила. Ни дня.

– Ты не понимаешь…

– Понимаю. – Я держу её лицо. – Ты стояла у окна и не подошла, когда меня увозили. Тебе было четырнадцать. Тебе велела мать.

Она смотрит на меня.

– А потом ты четверо суток скакала верхом одна, – говорю я, – чтобы встать перед королём и назвать её убийцей.

Я отпускаю.

– Мы в расчёте.

Она стоит, часто моргая.

А потом обхватывает меня руками так, что трещит шнуровка, и Марта ахает и бросается спасать платье.

* * *

Собор набит битком.

Я иду по проходу и не смотрю по сторонам, но я и так знаю, кто здесь.

Тут сидят те, кто год назад голосовал за то, чтобы отдать меня Вэйрану. Те, кто смеялся, когда стряпчий Даргена назвал меня воровкой. Те, чьи имена стоят в даргенской книге, и кого ещё судят, и будут судить годами.

Они встают, когда я иду.

Все.

Триста человек поднимаются со скамей, и я слышу этот шорох за спиной, как волну, и не оборачиваюсь.

Ниса идёт за мной.

Она несёт мой шлейф и ступает очень осторожно, потому что до сегодняшнего дня она никогда не бывала в соборе с тех пор, как её увезли в Обитель, и я вижу, каких сил ей это стоит.

За ней идут ещё сорок.

Сорок одна женщина из Аргалла – в новых платьях, с прямыми спинами, – и они идут по проходу собора мимо тех, кто их туда отправлял. Кто-то на скамьях отворачивается.

Ксаэн ждёт у алтаря.

Он в чёрном, без единого украшения, кроме серебряной пряжки у горла. Он стоит очень прямо, руки за спиной, лицо непроницаемое.

Ледяной герцог.

А потом я подхожу ближе, и вижу, что у него дрожат пальцы. Он видит, что я это заметила, и прячет руки за спину ещё глубже.

– Ваша светлость, – тихо говорю я, вставая рядом.

– Мастер Ливен, – так же тихо отвечает он.

Метка у меня на ключице разгорается так, что священник у алтаря невольно щурится.

Обряд идёт долго.

Я слушаю вполуха, потому что я уже стояла у алтаря – в чужом белом шёлке, с чужим человеком, и там были те же слова о союзе и о власти мужа над домом.

Здесь их читают иначе.

Здесь их читают тому, кто добровольно вышел перед Советом и облил грязью собственный род, потому что иначе было нельзя.

– Согласна ли ты, Виенна Ливен, – говорит священник, – принять этого мужа?

Я поворачиваю голову.

Ксаэн смотрит на меня.

Он не дышит, я вижу, что он не дышит. Полтора года назад он поднял меня со снега на горном склоне, потому что ему нужен был свидетель.

– Согласна, – говорю я.

Метка вспыхивает.

Собор заливает золотом. Оно бьёт от моей ключицы вверх, к сводам, ложится на колонны, на лица, на серебро алтаря, и весь неф на несколько ударов сердца становится золотым.

Кто-то на скамьях вскрикивает. И в этом свете Ксаэн наконец выдыхает, и его лицо – непроницаемое, ледяное лицо герцога д'Аргалла – идёт трещиной от края до края.

Он берёт моё лицо в ладони.

– Виенна, – говорит он.

Голос у него срывается на первом же слоге. Он целует меня, и золото за нашими спинами полыхает до самых сводов.

* * *

На приёме король подзывает меня к себе.

Он стоит у окна, в стороне от всех, с кубком в руке, и вид у него такой, будто он предпочёл бы сейчас оказаться где угодно, только не на собственном приёме.

– Ваша светлость, – говорит он.

Я не сразу понимаю, что это ко мне.

– Ваше Величество.

– Привыкайте. – Он усмехается. – Отныне вы герцогиня д'Аргалл.

Он отпивает из кубка.

– И, если верить моему дознавателю, единственный мастер-камнерез в королевстве, носящий герцогский титул.

– Мэтр Ольгерд преувеличивает.

– Мэтр Ольгерд никогда в жизни ничего не преувеличивал, – сухо говорит король. – Он на это неспособен.

Он ставит кубок на подоконник.

– Я хотел спросить у вас одну вещь, – говорит он. – И спрашиваю без свидетелей, потому что ответ мне нужен честный.

Он поворачивается ко мне.

– Как вы думаете, это повторится?

Я молчу.

– Обители закрыты, – говорит король. – Указ подписан. Виновные судимы. Всё сделано, герцогиня.

Он смотрит в окно.

– И всё же я не сплю ночами.

Думай, Виенна.

Он не ждёт утешения. Он ждёт правды, иначе не спрашивал бы без свидетелей.

– Повторится, – говорю я.

Король поворачивает голову.

– Вот как.

– Не в обителях, Ваше Величество. Обители вы закрыли. – Голос у меня выходит ровным. – Будет что-то другое.

– Почему?

– Потому что вы закрыли дома, – говорю я. – А не причину, по которой их наполняли.

Он молчит.

– Пока отец имеет право отдать дочь тому, кому она сказала «нет», – говорю я, – всегда найдётся место, куда её отвезут, чтобы она передумала. Хоть обитель. Хоть пансион. Хоть тётка в деревне с крепкими засовами.

Я замолкаю.

Я только что сказала королю, что его указ ничего не стоит, и до меня это доходит с опозданием. Король смотрит на меня очень долго. А потом берёт кубок и допивает.

– Хорошо, – говорит он.

– Хорошо?

– Хорошо, что вы это сказали. – Он ставит кубок. – Я соберу Совет через месяц. Новый. И там будет обсуждаться Уложение о сговоре.

Он идёт мимо меня и на ходу, не оборачиваясь, роняет:

– Вам придётся выступить, герцогиня. Приготовьтесь.