Текст книги "Проданная невеста. Истинная для ледяного дракона (СИ)"

Автор книги: Камелия Найт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Глава 5. Загнанная

Глава 5. Загнанная

Первый день уходит на то, чтобы просто не умереть.

Я иду вниз, всё время вниз: где склон, там рано или поздно вода, а где вода, там люди. Ступни обмотала полосами, оторванными от подола; помогает мало. К полудню перестаёшь чувствовать пальцы, и это, как ни странно, легче, чем чувствовать.

Есть нечего. Разгребаю снег под кустами, нахожу мёрзлые прошлогодние ягоды, горькие, вяжущие. Пью из ручья, встав на колени, обжигая губы ледяной водой.

Думай, Виенна. Не о том, как больно. О том, куда идти.

Гнать будут двумя путями. Тракт – самый быстрый спуск, туда пошлют первых; значит, тракт мне заказан. Пойду краем, лесом, вдоль дороги, но не по ней. Медленнее, зато не в лоб погоне.

Ржавый прут я не бросила. На привале тру его о плоский камень – долго, упрямо, пока один конец не становится косым и злым. Оружие смешное: против меча или клыков не устоит. Но пустая ладонь пугает меня больше, чем эта железка в кулаке.

К вечеру нахожу пустую пастушью хижину. Без двери, без очага, крыша прохудилась, но четыре стены есть. Забиваюсь в угол, в старую труху, подтягиваю колени к груди.

Тело бьёт крупная дрожь, и я не мешаю ему дрожать: так теплее, чем лежать смирно.

Сон приходит рывками. Каждый треск ветки снаружи вырывает меня обратно, и я долго лежу, слушая ночь, прежде чем провалиться снова. В полудрёме приходит отец.

Не тот, что продал меня за задаток. Прежний. Мне лет шесть, я сижу в мастерской на груде обрезков, и он вкладывает мне в руки тяжёлый обломок мрамора.

– Смотри, Виенна. У всякого камня есть своя линия, – говорит он и ведёт моим пальцем по еле заметной прожилке. – Бей поперёк – только резец затупишь да глыбу искрошишь. А найди линию, ударь по ней разок, и он раскроется сам. Ровно и чисто.

Тогда я не понимала, зачем он твердит мне это снова и снова. Девчонке, которую всё равно отдадут замуж повыгоднее. Я просыпаюсь от собственного вздоха.

В хижине темно, воет ветер, и в груди у меня стоит такая злость, что даже согревает. Обитель не сумела ударить по моей линии. Вэйран пока тоже бьёт наугад.

Значит, надо найти его линию раньше, чем он найдёт мою.

* * *

На рассвете второго дня я вижу дым. Далеко внизу, в распадке, из-за деревьев поднимается тонкая серая струйка. Печь. Люди. Тепло, крыша, может, кусок хлеба, если сжалятся.

Ноги сами разворачиваются туда, и я делаю несколько шагов, прежде чем заставляю себя встать.

Думай.

Деревня стоит на прямой дороге от Обители. Первое место, где будут ждать беглянку в рясе. Вэйран не дурак: голодную, босую, замёрзшую тянет к огню – там его люди и станут караулить.

Тепло стоит слишком дорого. Я поворачиваюсь к дыму спиной и снова ухожу в лес, обходом. Это едва ли не тяжелее голода: знать, что горячая печь в получасе ходьбы, и идти прочь.

* * *

Псов я слышу к полудню.

Далёкий, захлёбывающийся лай катится по распадку. Значит, я рассчитала верно только наполовину. Тракт они перекрыли, да. Но не поленились пустить собак и по лесу.

Бросаюсь к ручью.

Вода собьёт след – это я знаю не из книг, а из детства, когда мы мальчишками уходили от отцовского сторожа через мельничный ручей. Захожу в ледяной поток по колено, потом по бедро, задыхаясь, и бреду вверх по течению, по камням, стараясь не оставить отпечатка на берегу.

Лай то ближе, то дальше. Один раз совсем рядом, за деревьями. Я вжимаюсь под подмытый берег, в переплетение корней, стоя по пояс в воде, и кусаю губы, чтобы не стучать зубами.

По тому берегу проходят двое. Тёмные плащи без гербов. Люди Вэйрана.

– …далеко не уйдёт, – доносит ветер обрывок. – Баба, босая, вторые сутки без крошки. К ночи возьмём.

– Гляди у меня, живой. – Второй сплёвывает. – Слыхал приказ? Кто её попортит, с того хозяин шкуру спустит. Сам хочет.

Они уходят вниз по берегу. Я стою в воде, пока их шаги не тонут в шуме потока, и только потом выбираюсь – на ватных ногах, не чувствуя тела ниже груди.

Сам хочет.

Эти два слова гонят меня вперёд, когда уже нет сил идти.

Мокрая ткань на морозе схватывается коркой и трёт, но снять её нельзя: застынешь ещё быстрее. Я растираю руки, дышу на пальцы, заставляю себя переставлять ноги.

К закату силы кончаются по-настоящему.

Я замечаю это трезво, будто смотрю на чужую поломку со стороны. Ноги не держат. Руки не гнутся. Перед глазами плывут тёмные пятна, и каждый шаг я делаю, уговаривая себя сделать ещё один.

Лес редеет. Я выхожу на открытый склон – и в тот же миг понимаю, что зря. Внизу, у кромки деревьев, темнеют всадники. Трое. Один поворачивает голову в мою сторону и что-то кричит остальным.

Меня заметили.

Я бегу.

Не потому что верю, будто убегу. Бежать некуда, склон голый, впереди обрыв. Просто тело, только что отказывавшееся идти, вдруг вспоминает, как это – бежать от смерти.

Всадники берут меня в клещи легко, играючи. Один заходит слева, отсекая от леса. Двое в лоб. Я мечусь, оскальзываюсь на мёрзлой траве, падаю, встаю, снова падаю. Круг сжимается.

– Тихо, тихо, красавица. – Передний спрыгивает с коня и разводит руки, будто ловит норовистую кобылу. – Набегалась? Пойдём. Хозяин заждался.

Я отступаю.

За спиной край. Камни под пятками, а дальше пустота и ветер, тянущий снизу. Троих мне не одолеть. Не в этом теле, не сейчас.

Думай, Виенна.

Пальцы сами сжимают в кулаке прут, а другой рукой я скребу мёрзлую землю: крошка, песок, ледяная пыль. Когда передний делает шаг и тянет ко мне руку, я швыряю всё это ему в лицо.

Он с руганью отшатывается, трёт глаза. Я бросаюсь в узкую щель между ним и вторым – и почти проскальзываю.

Почти.

Чужая рука перехватывает меня за косу и дёргает назад так, что перед глазами вспыхивают искры.

– Ах ты дрянь, – шипит второй, наматывая косу на кулак. – А ну стой.

Всё.

Дальше только Вэйран.

И в этот миг небо над нами темнеет.

Не туча. Тень – огромная, стремительная, накрывшая разом весь склон. Вместе с ней бьёт вниз порыв ледяного ветра, такой, что кони с визгом шарахаются и оседают на задние ноги.

Хватка на моей косе разжимается. Всадник вскидывает голову, и я вижу, как его самоуверенное лицо белеет.

Я тоже поднимаю глаза.

С неба, заслоняя гаснущий закат, широко раскинув крылья, на нас падает дракон.

Глава 6. Лёд

Глава 6. Лёд

Дракон бьёт крыльями раз, второй – и садится между мной и всадниками. Земля вздрагивает. Меня отбрасывает назад, к самому краю; я падаю на четвереньки, впиваясь пальцами в мёрзлую крошку, чтобы не съехать вниз.

Он огромен. Чешуя тёмно-серая, дымчатая, с холодным стальным отливом; там, где на неё ложится последний свет заката, она не блестит, а будто гасит его. Крылья складываются с сухим шелестом. Голова поворачивается – медленно, без спешки, – и я вижу глаз. Светлый, почти белый, с узким вертикальным зрачком.

Ни рыка, ни огня. Он просто смотрит на людей Вэйрана, и от этого взгляда те пятятся, а кони под ними рвут поводья и мотают головами. Потом воздух вокруг него дрожит, стягивается – и там, где стоял дракон, на склоне уже стоит человек.

Высокий. В тёмном плаще с серебряной пряжкой на плече. Светлые волосы гладко зачёсаны назад, лицо резкое, будто вырезанное из белого камня – и такое же неподвижное. Он оправляет манжету, спокойно и аккуратно, будто только что вышел не из полёта, а из гостиной.

– Кто, – ровно спрашивает он, не повышая голоса, – разрешил вам травить женщину на моих землях?

Тот, что держал меня за косу, откашливается.

– Ваша светлость… тут ошибка вышла. Это беглая. Собственность лорда Вэйрана из Даргена. Мы при исполнении, забираем её домой.

– Собственность, – повторяет незнакомец.

Он произносит это слово так, будто пробует его на вкус и находит несвежим.

– Она сбежала из Обители, – торопится второй. – С-под венца, ваша светлость. Задаток уплачен, бумаги скреплены. Мы в своём праве.

Незнакомец переводит взгляд на меня.

Я всё ещё стою на коленях у обрыва: в разодранной рясе, босая, с разбитыми ладонями, с коркой льда на подоле. Волосы вылезли из косы и налипли на лицо. Я знаю, как выгляжу. И всё же я поднимаюсь.

Ноги дрожат. Я выпрямляюсь и держу спину прямо. Он смотрит на меня несколько долгих секунд. Ни жалости, ни любопытства. Так осматривают повреждённую вещь, прикидывая, чинить или выбросить.

– Имя, – говорит он.

– Виенна Ливен. – Голос садится, и я откашливаюсь. – Дочь Огюста Ливена, камнереза.

– Ты бежала.

– Да.

– Почему?

Я могла бы сказать: потому что меня продали. Потому что три недели меня морили голодом, чтобы я стала кроткой. Потому что за дверью, к которой меня перевели, женщины «отходят к покою».

Но перед человеком, который решает мою судьбу, слёзная жалоба весит меньше, чем прямой ответ.

– Потому что живой я туда не вернусь, – говорю я.

Что-то в его лице неуловимо меняется. Едва-едва.

– Ваша светлость, – снова встревает старший, уже наглее. – При всём почтении, это дело лорда Вэйрана. Он вам не простит, если…

Договорить он не успевает.

Воздух вокруг нас леденеет. Не образно – по-настоящему: иней вспыхивает на траве, на камнях, на сбруе коней, и мёрзлая крошка под моими босыми ногами схватывается коркой. Дыхание вырывается белым облаком. Незнакомец не двинулся с места, не поднял руки, не сказал ни слова – он просто перестал сдерживаться.

Кони приседают. Люди Вэйрана валятся на колени.

– Скажете лорду Вэйрану, – тихо произносит незнакомец, – что леди Виенна Ливен под моей рукой. Если он желает обсуждать бумаги – пусть приезжает и обсуждает со мной. Ко мне. Лично.

– К-кому передать, ваша светлость? – сипит старший.

Тот наконец удостаивает его взглядом.

– Ксаэну. Герцогу Ксаэну д'Аргаллу.

Люди Вэйрана белеют. Один торопливо крестится, как от нечистого.

Они уезжают.

Я слышу удаляющийся стук копыт и стою, обхватив себя руками, потому что дрожь бьёт уже так, что не унять. Мороз, две ночи в снегу, ручей – тело наконец предъявляет счёт.

Герцог Ксаэн д'Аргалл разглядывает меня. Не приближается.

– Ты не сказала мне «спасибо», – замечает он.

– Не сказала, – соглашаюсь я, стуча зубами. – Потому что ещё не знаю, за что благодарить.

Бровь у него чуть приподнимается.

– Поясни.

– Вы прогнали людей, которые везли меня к Вэйрану. – Я поднимаю на него глаза. – И объявили, что я под вашей рукой. Я по-прежнему чужая вещь, ваша светлость. Просто у меня, кажется, сменился хозяин.

Наступает тишина.

Он молчит долго – достаточно, чтобы я успела десять раз пожалеть о сказанном. Босая беглянка на краю обрыва дерзит герцогу-дракону, которому ничего не стоит уронить её вниз и забыть.

Но он не сердится. Он делает шаг ко мне – и снимает плащ.

– В моём доме, – ровно говорит он, набрасывая тяжёлую ткань мне на плечи, – вещей нет. Есть люди, которые платят по счетам.

Плащ пахнет морозом и чем-то сухим, горьковатым. Я вцепляюсь в него обеими руками, потому что иначе просто упаду.

– И какой счёт у меня, ваша светлость?

– Пока никакого. – Он отворачивается, глядя туда, где растворились в сумерках всадники. – Но ты сегодня стоила мне ссоры с Вэйраном из Даргена. За такое рано или поздно платят все.

– Тогда почему вы вмешались?

Он не отвечает.

Просто стоит, глядя в темнеющую даль, и на его лице ни одной живой чёрточки. И всё же за долю секунды, прежде чем он окончательно застывает, я успеваю заметить: он смотрит не на всадников. Он смотрит на серую громаду в горах, откуда я пришла.

На Обитель.

* * *

Ксаэн

Она стоит на краю, в моём плаще, едва держась на ногах, и всё-таки не отводит взгляда.

Я приехал в эти горы за другим. Третью зиму я езжу к этим стенам, задаю одни и те же вопросы, слушаю одни и те же гладкие ответы настоятельницы и уезжаю ни с чем.

Три года назад мою сестру привезли в такую же Обитель. «На исправление». Она вышла оттуда через полгода – тихая, покорная, с пустыми глазами, – а через месяц её не стало.

Мне сказали: болезнь. Мне сказали: она угасла сама. Мне никогда не говорят правды. А эта – сбежала. Вышла из тех стен на своих ногах, зимой, босая, и до сих пор жива и дерзит мне на краю обрыва.

Значит, знает изнутри то, чего мне не расскажет ни одна настоятельница.

– Идём, – говорю я. – Ты не переживёшь здесь ночь.

Она делает шаг – и оседает.

Я подхватываю её раньше, чем она касается земли. Она почти ничего не весит; сквозь мокрую рясу тело обжигающе холодное, губы синие, а пальцы всё равно намертво стиснуты на вороте моего плаща.

Даже в беспамятстве не разжимает кулаки. Три года я искал того, кто расскажет мне, что там делают с женщинами. И вот она у меня на руках. Я не отдам её Вэйрану. Ни за какие бумаги.

* * *

Сквозь темноту до меня доносится далёкий, глухой звук – будто где-то очень высоко бьют крылья. Я хочу открыть глаза и не могу. Меня куда-то несут. Под щекой – плотная ткань, пахнущая морозом, а под ней ровно и сильно бьётся чужое сердце.

«Держись, Виенна», – успеваю подумать я.

А потом всё гаснет.

И последнее, что я слышу перед тем, как провалиться в темноту, – спокойный голос над головой:

– Отправьте гонца в Дарген. Пусть лорд Вэйран знает: он получит свою невесту только вместе с моей головой.

Глава 7. Ледяной дом

Глава 7. Ледяной дом

Я просыпаюсь от тепла.

Не от того куцего тепла, что выпрашиваешь у чужого костра, а от настоящего: тяжёлое одеяло, нагретые простыни, потрескивание огня в камине. Тело ноет всё, целиком, но это ноет живое тело.

Открываю глаза.

Комната большая, светлая, с высоким сводчатым потолком. Стены – светлый камень, гладкий, безупречно подогнанный: швов почти не видно, и я непроизвольно ищу глазами, где мастер схалтурил. Не нахожу. Работали лучшие.

Ступни забинтованы. Ладони тоже. Кто-то смазал ссадины на локтях и коленях, кто-то вымыл меня и переодел в чистую сорочку из тонкого полотна, какого я не носила даже в отцовском доме.

Осторожно сажусь. Голова кружится.

– Три дня, – говорит от двери женский голос.

В кресле у камина сидит пожилая женщина в тёмном платье, с гладко убранными седыми волосами и связкой ключей на поясе. Экономка.

– Три дня вы пролежали в жару, – продолжает она, не двигаясь с места. – Лекарь сказал, ещё бы ночь на морозе – и не откачали бы. Меня зовут Марта. Я веду дом его светлости.

– Виенна.

– Знаю. – Она поднимается, наливает из кувшина воды и подаёт мне. – Пейте. Медленно.

Вода холодная, чистая. Я пью, и каждый глоток отдаётся болью в горле.

– Где я?

– Замок Аргалл. Владения герцога Ксаэна д'Аргалла. – Марта забирает у меня стакан. – И раз уж вы очнулись – вам следует кое-что уяснить.

Голос у неё ровный, лицо непроницаемое. Ни тепла, ни злобы. Дом, похоже, весь под стать хозяину.

– Уясняю, – говорю я.

– Его светлость не любит, когда лгут. Не любит, когда шумят. Не любит, когда суют нос в его дела. – Она аккуратно расправляет складку на покрывале. – Из-за вас в Дарген ушёл гонец с таким письмом, что теперь тут со дня на день жди беды. Я не знаю, чем вы это заслужили, и знать не хочу. Но если вы принесёте в этот дом ещё и неблагодарность…

– Я не просила меня спасать, – тихо говорю я. – Но я и не идиотка. Я знаю, что мне сохранили жизнь.

Марта разглядывает меня с полминуты. Потом коротко кивает – будто ставит галочку в каком-то своём списке.

– Одежда в сундуке. Его светлость ждёт вас, когда сможете идти. – У двери она оборачивается. – И не пытайтесь благодарить его вслух. Он этого не выносит.

* * *

Идти я могу. Плохо, но могу.

Платье в сундуке простое, тёмно-серое, шерстяное, явно чьё-то чужое, но чистое и тёплое. Я одеваюсь сама, отказавшись от помощи горничной, и медленно иду через дом.

Замок Аргалл холодный и пустой.

Не запущенный – наоборот, всё выскоблено до блеска. Просто в нём нет ничего лишнего. Голые стены, ни ковров, ни гобеленов, ни цветов. Слуги двигаются бесшумно и не поднимают глаз. Я иду по галерее и слышу только собственные шаги.

Дом человека, который вымел из своей жизни всё, что могло бы напоминать о жизни.

На стене галереи – один-единственный портрет. Женский. Молодая светловолосая девушка со смеющимися глазами, очень похожая на герцога, только живая, тёплая, вся в движении.

Я останавливаюсь.

Портрет старый, но рама совсем новая. И под ним, на узкой полке, стоит подсвечник с догоревшей свечой.

– Не сюда, – раздаётся сзади.

Я оборачиваюсь. Марта смотрит на портрет, потом на меня, и лицо у неё каменеет.

– Кабинет его светлости – правое крыло. Идёмте.

* * *

Ксаэн стоит у окна, спиной к двери. Кабинет под стать всему дому: стол, кресло, шкаф с бумагами, карта на стене. Ни одной лишней вещи.

– Садись, – говорит он, не оборачиваясь.

Я сажусь, потому что стоять и правда тяжело.

Он поворачивается. При дневном свете видно то, чего я не разглядела на склоне: он моложе, чем мне показалось, и глаза у него светло-серые, почти прозрачные. Смотрит не мигая.

– Ты жива, – сообщает он.

– Заметила.

– Мой лекарь три ночи не спал. Мой дом теперь в ссоре с Даргеном. – Он опирается ладонями о стол. – Полагаю, я вправе получить кое-что взамен.

Вот оно. Счёт.

Я собираюсь. Спина прямая, руки на коленях.

– Что вам нужно, ваша светлость?

– Правда об Обители Скорбной Девы.

Я моргаю.

Чего угодно я ждала – что он потребует денег с отца, что предложит выкуп Вэйрану, что назовёт цену, которую обычно платят женщины в моём положении. Но не этого.

– Что именно вы хотите знать?

– Всё. – Голос не меняется, но пальцы на краю стола белеют. – Сколько там женщин. Откуда их привозят. Чем кормят, чем поят, чем «лечат». Что делают с теми, кто не желает становиться кроткой. И что там за дверь, из-за которой никто не возвращается.

Я смотрю на него, и в голове складывается: третья зима, что он ездит к тем стенам. Портрет в галерее. Свежая рама. Ему не любопытно. Он ищет.

– У вас там кто-то был, – тихо говорю я.

Воздух в кабинете леденеет мгновенно. По оконному стеклу от края ползёт узор инея, и я слышу, как он потрескивает.

– Ты будешь отвечать, – очень спокойно произносит Ксаэн, – а не спрашивать.

– Тогда вы не получите правды. – Я не отвожу глаз, хотя пальцы у меня немеют от холода. – Я скажу вам, чем нас кормили и сколько нас было. Но я не знаю, что за той дверью. Никто из живых не знает. Я могу гадать – а гадание вам не поможет, если вы ищете чью-то смерть.

Иней перестаёт ползти по стеклу. Ксаэн опускает взгляд на свои руки. Разжимает их – медленно, палец за пальцем.

– Моя сестра, – говорит он наконец. – Ей было девятнадцать.

Он не поворачивается ко мне.

– Она вышла оттуда через полгода. Живая. Тихая. Она не узнавала меня, Виенна. Смотрела и не узнавала. Через месяц её не стало, и мне сказали, что она угасла сама, от слабости.

Тишина.

– Три года я езжу туда и задаю вопросы. Настоятельница отвечает вежливо. Бумаги в порядке. Свидетелей нет. – Он оборачивается, и глаза у него – как то стекло с инеем. – Ты первая, кто вышел из этих стен своими ногами. Ты понимаешь, что это значит?

– Понимаю. – Голос у меня садится. – Что вам нужна не я. Вам нужен свидетель.

– Да.

Хотя бы честно.

Я сглатываю.

– Я расскажу всё, что видела. – Пауза. – Но у меня тоже будет условие.

Он приподнимает бровь. Похоже, ему нечасто ставят условия.

– Там осталась девушка, – говорю я. – Ниса. Она провела в Обители три зимы, и она никому не нужна. А тех, кто никому не нужен, уводят за ту самую дверь.

Тишина тянется.

– Вытащите её, – говорю я. – И я ваш свидетель. Против настоятельницы, против Вэйрана, против кого угодно.

Ксаэн долго смотрит на меня.

– Ты торгуешься, – произносит он наконец. – Стоя босиком в чужом платье, в чужом доме, без единой монеты и без имени.

– Отец учил меня, что торговаться надо тогда, когда есть чем. – Я поднимаюсь, держась за спинку кресла. – Сейчас у меня есть то, что вам нужно. Другого случая может не быть.

И тут случается странное. Уголок его рта дёргается. Едва заметно, на долю секунды.

– Ливен, – произносит он задумчиво. – Огюст Ливен. Мрамор для королевских усыпальниц.

– Вы знаете моего отца?

– Я знаю его работу. – Он снова становится непроницаемым. – Хорошо. Я подумаю о твоей Нисе.

– Ваша све…

– Я сказал: подумаю. – Он идёт к двери и открывает её передо мной. – А теперь иди и ешь. Ты шатаешься.

Я выхожу в холодную галерею и только у самой лестницы понимаю, что всё это время толком не дышала. Внизу, у входных дверей, хлопает створка. Слышны быстрые шаги, лязг, голос дворецкого – и следом другой, срывающийся:

– Срочно! Его светлость немедленно… гонец из Даргена!

Я замираю на верхней ступени. Внизу, в дорожном плаще, стоит человек с гербом Вэйрана на груди. В руках у него свиток с тяжёлой печатью. И, поднимая голову, он смотрит прямо на меня.