Текст книги "Проданная невеста. Истинная для ледяного дракона (СИ)"
Автор книги: Камелия Найт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)
Проданная невеста. Истинная для ледяного дракона
Камелия Найт
Глава 1. Цена непокорности
– …по рукам. За ней приедут на рассвете.
Голос отца я узнаю даже через дубовую дверь кабинета. Низкий, довольный. Так он говорит, когда сделка легла ровно, без единой трещины. Я замираю на пороге с подносом.
На подносе стынет отвар, который мать потребовала сию же минуту. Пальцы у меня в белой пыли: я не успела их отмыть, а мрамор въедается в кожу намертво.
За кем приедут на рассвете?
– А если она снова заартачится? – Голос матери ровный и гладкий, как полированная плита. – Ты знаешь свою дочь.
– Теперь неважно. – Отец хмыкает. – Лорд Вэйран внёс задаток. Бумаги скреплены печатью. Пусть хоть на голове ходит, утром её заберут, и дело с концом.
Чашка на подносе едет к краю. Я перехватываю её раньше, чем она соскользнёт.
Лорд Вэйран.
Полгода назад, при полном приёме, я сказала ему, что скорее вернусь в отцовскую каменоломню ворочать глыбы, чем лягу в его постель. Мать после этого три вечера ходила с белым лицом и цедила, что я раскрошила будущее всей семьи.
Значит, приедут за мной.
За дверью звякает графин. Отец наливает себе – я слышу, как он это делает.
– И всё же не пойму. – Мать понижает голос. – К чему ему сложности? Сперва везти её в Обитель…
– Таково его условие. – Отец говорит буднично, будто торгуется о партии песчаника. – Он берёт жену тихой и покорной. А норов из неё выбьют там. Голодом, холодом, молитвой. Сёстры своё дело знают: вернут её ему шёлковой.
Я стою и слушаю, как двое людей, растивших меня двадцать лет, спокойно решают, где именно из меня выбьют лишнее. Внутри становится очень тихо.
– Одетта. – Отец говорит вдруг иначе, глуше. – Оно того стоит?
– Стоит.
Мать отрезает это так, что даже я за дверью вздрагиваю.
– Наша дочь войдёт в дом дракона. Ливены переступят порог, к которому нас двадцать лет не подпускали. Один раз потерпит и вознесёт всех. Это самое полезное, на что она вообще годится.
Полезное.
Меня окатывает жаром, а следом стужей.
Я толкаю дверь и вхожу.
– Значит, вот как, – говорю я. – Продали. За задаток.
Голос выходит ровнее, чем я ждала.
Мать не вздрагивает. Отец – да: на его широком лице мелькает досада человека, которого застали за грязным делом. Он опускает графин и вытирает ладони о колени, будто они у него в чём-то испачканы.
У окна, поджав ноги, сидит Лисбет, моя младшая сестра. Она вскидывает на меня глаза и тут же отводит их. К своим новым серьгам.
– Ты подслушивала, – роняет мать. – Разумеется. Что ещё от тебя ждать.
– Я услышала, как отец продал меня человеку, которого я при всех назвала мерзавцем. – Я ставлю поднос на стол, чтобы освободить руки. – И как ты назвала это пользой.
– А чем ещё? – Мать складывает руки под грудью. – Ты отвергла лорда Вэйрана. Опозорила нас на весь приём. Ты хоть представляешь, чего мне стоило уговорить его не забыть ту дерзость, а взять тебя в жёны?
– Я не давала себя уговаривать.
– Тебя никто и не спрашивал.
Три слова. Ровные, отшлифованные. Она даже не повышает голоса. Я перевожу взгляд на отца.
– Ты возишь мрамор для королевских усыпальниц, – говорю я. – Тебя зовут лучшим камнерезом королевства.
Голос всё-таки подрагивает, и я давлю дрожь.
– И для дочери ты не нашёл ничего дороже задатка.
Он открывает рот. Закрывает. Отводит глаза к бумагам на столе, где внизу темнеет чужой оттиск: крылатый ящер, обвивший башню.
Герб Вэйрана.
Дело сделано. Скол уже прошёл по камню, и трещину назад не собрать.
Думай, Виенна.
Кричать бесполезно. Умолять тем более: мать это только раззадорит. Бумаги подписаны, за мной стоит герцогская печать и герцогский задаток. По закону я теперь не дочь, а часть сделки.
Значит, слёзы придержать. Слёзы здесь – разменная монета, а я не собираюсь платить ими за чужое торжество.
– Где эта Обитель? – спрашиваю я.
Мать чуть щурится. Впервые за разговор она смотрит на меня внимательно.
– Зачем тебе?
– Хочу знать, где меня будут ломать. – Я встречаю её взгляд и не отвожу. – Имею право хотя бы на это.
За моей спиной скрипит дверь. Входят двое. Не наши слуги: чужие, в тёмных плащах без гербов, и от них тянет мокрым сукном и конём. Люди Вэйрана. Они уже в доме. Ждали всю ночь, пока родители за стеной торговались о моей жизни.
Я не дёргаюсь.
Я обвожу комнату взглядом – так, как отец учил осматривать глыбу перед работой. Дверь за спиной. Окно, второй этаж, под ним мощёный двор. Замок на двери простой, с одной бородкой; слепок с такого снять – минутное дело.
Мысль приходит холодная и ясная, и от неё внутри что-то распрямляется. Меня можно продать. Запереть. Увезти куда угодно. Но выбить из меня лишнее у них не выйдет. Я дочь камнереза. Я знаю: даже самый твёрдый камень колется по одной верной линии, надо только её найти.
– Леди Виенна, – ровно произносит один из чужаков. – Нам пора.
Я иду к двери.
У самого порога останавливаюсь и оборачиваюсь. Лисбет наконец поднимает голову. Губы у неё дрожат, и она сжимает их так, что они белеют.
– Виенна, – шепчет она.
– Носи, – говорю я, кивая на её серьги. – Они дорогие.
Она вспыхивает и закрывает лицо руками. Отец так и не встаёт из-за стола.
* * *
Дорога занимает двое суток и ночь.
Карета без гербов, наглухо задёрнутые занавеси, двое молчунов напротив. Я ни о чём не спрашиваю. Смотрю в щель между шторами и считаю: сперва столичный тракт, потом просёлок, потом голые предгорья, где не растёт ничего, кроме серого лишайника.
Чем дальше, тем яснее: отсюда пешком не уйдёшь. Обитель вырастает из склона неожиданно. Приземистая, глухая, из тёмного дикого камня, без единого окна на первом ярусе.
Я невольно отмечаю кладку. Старая, насухую, камень на камень, без раствора. Такая простоит ещё век. Хорошая работа. Тюрьмы всегда строят на совесть.
Ворота открывает старуха в тёмной рясе. Сухая, поджарая, лицо стянуто в мелкие складки. Она оглядывает меня с ног до головы – неспешно, будто прикидывает вес.
– Ещё одна норовистая, – роняет она без выражения. – Ничего. Тут и не таких обтёсывали.
Обтёсывали.
Слово из моей собственной мастерской, вывернутое наизнанку.
– Заходи, дитя. И оставь гордость снаружи. – Она отступает, пропуская меня во двор. – Внутри она тебе не пригодится.
Я перешагиваю порог.
За спиной тяжело сходятся створки, и засов падает в паз с таким звуком, будто кто-то ставит точку.
Глава 2. Мастерская покорности
Глава 2. Мастерская покорности
Спать в первую ночь не выходит.
Тюфяк тонкий, набит слежавшейся соломой, и от плит пола тянет таким холодом, что к утру сводит пальцы на ногах. Я сижу, подтянув колени к груди, и жду, когда посереет окошко.
Вещи забрали ещё во дворе. Плащ, гребень, серьги матери – всё ссыпали в холщовый мешок, будто я уже умерла и меня разбирают на наследство. Взамен дали рясу из серой шерсти, жёсткой, как дерюга; она трёт шею при каждом повороте головы.
– Тут у всех одно имя, – сказала во дворе надзирательница с плоским, будто примятым лицом. – Послушница. Кем ты была за воротами, забудь.
Сестра Ортрун. Единственное имя, которое я запомнила за день. Огарок, что мне оставили, догорает. В его свете я разглядываю келью.
Стены старые, сложены насухую, камень к камню, без раствора: такую кладку не проковыряешь и за месяц. Окошко под самым потолком, узкое, за решёткой. Дверь дубовая, тяжёлая.
Я подбираюсь к ней и веду пальцем по навесному замку. Простой, с одной бородкой. У отца в мастерской я к десяти годам отливала ключи и посложнее – были бы воск, металл да горсть углей под тигель.
Ничего этого у меня нет.
Взгляд цепляется за натёк воска на подсвечнике. Ещё тёплый, мягкий. Я снимаю его, скатываю в шарик и зажимаю в кулаке. Мелочь. Но всякая работа начинается с мелочи.
Думай, Виенна.
Огарок гаснет. Я сижу в темноте, и эта мысль, дурацкая, ни на чём не основанная, греет лучше тюфяка.
* * *
Колокол бьёт ещё затемно.
Нас гонят в часовню – длинную, выстуженную, с голыми стенами. Женщины в одинаковых серых рясах опускаются на колени прямо на плиты, и я опускаюсь со всеми. Через час коленей уже не чувствуешь.
Настоятельница читает нараспев, ровно, без пауз. О смирении. О кротости. О том, что упрямая воля – короста, а корости для того и даны, чтобы их счищать.
Она немолода, но держится прямее всех в этом зале. Сёстры зовут её матерью Агнессой. Я стою на коленях и разглядываю рельеф над алтарём.
Скорбная Дева, склонённая голова. Работа скверная: пропорции сбиты, лицо плоское, складки плаща врезаны наспех, лишь бы обозначить. Резчик махнул за один день и ушёл.
За это я и держусь. Пока я вижу, что мастер поленился, я ещё я. Дочь Ливена, а не серая спина в ряду.
– Спину, – шипит Ортрун, проходя между рядами.
Она задерживается за мной чуть дольше, чем за другими. К полудню дают миску серой похлёбки, где плавает что-то вроде крупы. Живот сводит, но я ем медленно, отмеряя ложки.
Голодом здесь тоже давят. Я поняла это ещё во дворе, по тому, как у половины женщин заострились лица. У кого темнеет в глазах от голода, тот покорнее. Значит, силы буду беречь.
После похлёбки нас гонят на работу.
Мне достаётся кухня: таскать воду от колодца, скрести котлы, выносить золу. Ортрун ставит меня к самой тяжёлой бадье и стоит рядом, сложив руки, пока я не подниму.
Бадья идёт вверх с третьего рывка. Вода плещет мне на рясу и на ноги, и на морозе подол сразу схватывается коркой.
– Ещё, – говорит Ортрун.
Я иду за второй.
К вечеру плечи не поднимаются, а ладони саднят так, что я не могу разжать пальцы. Зато я узнаю кухню: где стоят котлы, где хранят золу и уголь, где сушат тряпьё и где, за низкой притолокой, темнеет широкое окно, забранное не решёткой, а простым ставнем на крюке.
Я запоминаю всё. Запоминать здесь дозволено.
* * *
Её я замечаю к вечеру.
Тоненькая, светловолосая, она сидит в углу трапезной и держит миску обеими руками, будто греется. Глаза слишком большие для такого худого лица. Смотрит в стену, и в этом взгляде нет ни страха, ни ожидания. Пусто.
Я подсаживаюсь.
– Как тебя зовут? По-настоящему.
Она вздрагивает, косится на меня.
– Нельзя, – шепчет. – Имена нельзя.
– Нас тут не слышат.
Долгая пауза. Она смотрит на дверь, потом снова в свою миску.
– Ниса, – выдыхает наконец.
– Виенна.
– Ты новенькая. По тебе видно. – Она обводит пальцем край миски. – Ещё спину держишь.
– А ты давно тут?
– Не знаю. Тут перестаёшь считать. Зимы две. Может, три.
Внутри у меня что-то опускается. Три зимы.
– За что тебя?
– Ни за что. Как и всех. – Ниса поднимает на меня огромные глаза. – Опекун сговорился выдать меня за барона, я упёрлась. Меня и привезли, подумать о смирении. Барон давно женился на другой. А я всё думаю.
Она говорит это ровно, не повышая голоса, и от этой ровности мне делается холоднее, чем от плит под коленями.
– Отсюда уходят? – тихо спрашиваю я.
Ниса смотрит долго. Качает головой.
– Отсюда две дороги. Замуж, если сломаешься и кому-то сгодишься. Или…
Она не договаривает. Её взгляд скользит к низкой боковой двери в конце трапезной. Запертой, без ручки снаружи.
– Или туда, – совсем тихо. – Тех, кто не сломался и никому не нужен, забирают за неё. Мать Агнесса говорит: отойти к покою. Обратно ещё никто не выходил.
Я смотрю на эту дверь. Тёмное дерево, кованая полоса поперёк. Рука Нисы в моей ладони едва заметно дрожит.
* * *
Ночью я разминаю восковой шарик, пока он не теплеет. За тонкими стенами кашляют, ворочаются, всхлипывают во сне. Десятки женщин.
Я лежу и слушаю, и мне вспоминается отцовская мастерская: как в ней пахло мокрым камнем и как в углу стояли заготовки. Отец называл их «сырьё». Ровные, обтёсанные, одинаковые, готовые стать чем угодно, что закажут.
Вот чем нас здесь делают. Заготовками. Ниса продержалась три зимы. Она вдвое тоньше меня, и держаться ей не за что.
У меня есть за что.
Я тихо, на ощупь, прижимаю тёплый воск к бородке ключа, что торчит из замка снаружи, – просовываю руку в щель под дверью, вслепую, вывернув запястье до боли.
Первый оттиск выходит смазанный. Я сминаю его и делаю снова. Со второго раза на воске проступает чёткий след. Я зажимаю его в кулаке и наконец ложусь.
* * *
Утром, на молитве, мать Агнесса обрывает свой нараспев и обводит нас блёклым взглядом.
– Послушница Виенна.
Имя моё она произносит без запинки. Значит, помнит прекрасно.
– Готовься. Через три дня за тобой приедут. Твой будущий супруг желает лично убедиться, что покупка оправдывает вложенное.
Ряды серых спин замирают. И только Ниса поворачивает ко мне побелевшее лицо.
– Так скоро не приезжают, – беззвучно, одними губами. – Никогда.
Глава 3. Хозяин
Глава 3. Хозяин
Три дня меня готовят.
Это значит, что колени у меня на плитах дольше, чем у остальных, а похлёбки на дне миски. И что спать мне почти не дают: Ортрун нарочно поднимает меня среди ночи то за водой, то мыть трапезную, чтобы к приезду хозяина я держалась на ногах едва-едва.
Синяков мне не ставят. Синяк портит вид товара. Тут работают тоньше: снимают по чуть-чуть сон, тепло и еду, и человек оседает сам, без единого следа. Зато ночами у меня есть работа.
Металл нашёлся в тюфяке: ржавый прут, которым его когда-то чинили. Угли я таскаю из-под котла в рукаве, пока скребу золу. Плошку выпросила у Нисы будто бы под воду для питья.
Ночью, когда коридор затихает, я плавлю железо над огарком.
Это долго и страшно. Плошка греется медленно, воняет горелым салом, и на каждый шорох в коридоре я накрываю огонёк ладонью и замираю, считая до двадцати.
Один раз шаги останавливаются у самой двери. Я успеваю сунуть плошку под тюфяк и сесть, привалившись к стене, будто молюсь. Дверь скрипит. На пороге стоит Ортрун со свечой.
Она долго водит огоньком по келье, по моему лицу, по рукам.
– Не спится, послушница?
– Молюсь о смирении, сестра. – Голос у меня ровный. Внутри всё колотится.
Она принюхивается.
Мне кажется, вот сейчас она учует гарь, найдёт плошку, и всё кончится. Но воском и сажей от меня несёт третий день: я нарочно вожусь у котла, чтобы примелькаться.
Ортрун хмыкает и уходит.
К третьей ночи ключ готов. Кривой, шершавый, уродливый. Я пробую его в замке. Не проворачивается. Сердце ухает вниз. Я снимаю заусенец, дую на металл, пробую снова.
Щёлк.
Замок поддаётся.
Толку от него пока немного. За дверью коридор, за коридором двор, за двором стена и ворота, а у ворот всегда кто-то есть.
Мне нужен случай.
* * *
Утром третьего дня меня выводят во двор. Двор выметен, серые рясы построены вдоль стены – для картинки. Мать Агнесса в свежем облачении. Даже Ортрун стоит прямее обычного.
Ворота открываются, и въезжает он.
* * *
Вэйран
Она стоит у стены, в серой рясе, и хватает одного взгляда, чтобы понять: три дня стараний сестёр не стоили ни гроша. Худее. Бледнее. Тени под глазами. И спина прямая, подбородок вздёрнут, и смотрит она не в землю, как остальные, а прямо на меня.
Так же, как полгода назад, когда при полном приёме объявила, что скорее пойдёт ворочать глыбы в каменоломню, чем ляжет в мою постель. Я не забыл тот взгляд ни на день.
И приехал посмотреть, как он гаснет. Не сегодня, разумеется. Сегодня я хочу другого: чтобы она поняла, что торг окончен и торговали ею.
Я схожу с коня.
* * *
Он идёт ко мне через двор, и воздух густеет с каждым его шагом.
Высокий. Тёмный камзол с серебряным шитьём, тёмные волосы, тяжёлый взгляд человека, перед которым всю жизнь расступались. Сапоги у него в дорожной грязи, и он не потрудился их обтереть.
От него исходит сухой жар, как от нагретой солнцем стены. Он останавливается вплотную. Оглядывает меня сверху донизу, неспешно, как барышник кобылу.
– Леди Виенна. Похудели. Побледнели. – Уголок рта ползёт вверх. – Но спину всё ещё держите. Это мы поправим.
– Лорд Вэйран. – Голос у меня выходит ровным. – Зря гнали коней. За три дня во мне ничего не изменилось.
За спиной кто-то из сестёр охает.
Он не злится.
Хуже: он доволен.
Он поднимает руку и берёт меня за подбородок. Пальцы горячие, жёсткие, от них пахнет табаком. Он чуть приподнимает моё лицо к своему и держит – не грубо, а так, будто имеет на это полное право.
– Полгода назад ты унизила меня при трёх десятках гостей, – говорит он тихо, почти ласково. – Я мог просто стереть тебя. Разорить твоего отца дотла, а тебя выдать за первого попавшегося пьянчугу. Но это скучно.
Большой палец медленно ведёт по моей скуле.
– Я хочу увидеть день, когда ты сама опустишь глаза. Не от страха. От того, что внутри уже нечему держаться. И торопиться я не намерен.
Внутри у меня всё стынет.
Взгляда я не отвожу.
– Вы неплохо разбираетесь в лошадях и деньгах, милорд, – говорю я так же тихо. – А в камне нет. Иначе знали бы: бьёшь молотом наугад – только тупишь молот.
На миг что-то мелькает в его лице. Он не привык, что товар отвечает. А потом он улыбается – широко, с удовольствием, – и от этой улыбки мне делается хуже, чем от всей его угрозы.
– Восхитительно, – выдыхает он и отпускает мой подбородок. – Покорную дуру я бы забрал и через месяц забыл. А тебя буду разбирать медленно.
Он оборачивается к матери Агнессе. Та кланяется так низко, что едва не складывается пополам.
– Свадьба через две недели. Пришлю за ней. – Он помолчал, оглядывая двор, серые рясы, стены. – И вот что, матушка. Я желаю получить жену, которая при виде меня опускает глаза. Чего вам это будет стоить, меня не касается.
– Всё исполним, милорд, – лепечет мать Агнесса.
Он идёт к коню.
По дороге он останавливается перед строем серых ряс и оглядывает их – так же неспешно, как оглядывал меня. Женщины стоят, опустив головы. Ни одна не поднимает глаз.
– Вот, – говорит он, не оборачиваясь ко мне. – Видишь? Работа-то у них поставлена.
Он идёт дальше. Уже вставив ногу в стремя, оборачивается через плечо и находит меня взглядом.
– Виенна, – говорит он, и во дворе становится очень тихо. – Не вздумай сбежать.
Я молчу.
– Нет, ты подумай, – говорит он мягко. – Подумай хорошенько. Я даже хочу, чтобы ты попробовала.
Он садится в седло.
– Мне будет интереснее.
Ворота сходятся за его спиной.
* * *
Двор пустеет.
Серые рясы разводят по работам. Мать Агнесса стоит у ворот и смотрит им вслед, сложив руки на животе, и лицо у неё точно такое же, как было утром: ровное, спокойное, будто ничего и не произошло.
Ко мне подходит Ниса.
– Он тебя не убьёт, – шепчет она, глядя в землю. – Это же хорошо, да? Тебя купили. За тебя платят.
– Ниса.
– За меня перестали платить в прошлом году, – говорит она.
И отходит, прежде чем я успеваю ответить. Мать Агнесса медленно поворачивается ко мне. На её блёклом лице проступает что-то новое.
– Ты слышала господина, послушница. – Она кивает Ортрун. – С этой ночи – в нижнюю келью. К боковой двери.
В строю Ниса сдавленно вскрикивает. И я понимаю, куда меня переводят. К той самой двери. За которую уходят к покою.
Глава 4. Ночь, когда сбежала мёртвая
Глава 4. Ночь, когда сбежала мёртвая
Нижняя келья – последняя в коридоре, у самой боковой двери.
Тут холоднее, чем наверху, и тише. И отсюда я впервые вижу вблизи ту дверь, о которой шептала Ниса. Тёмное дерево, кованая полоса поперёк, тяжёлый замок. Не навесной, а врезной, с хитрой личинкой.
Такой воском не обманешь. Мне туда и не надо. Мне надо наружу. Первую ночь я не сплю совсем. Лежу и слушаю.
Здесь, внизу, слышно то, чего не слышно наверху. Как ночью, ближе к рассвету, по коридору кто-то идёт. Как за боковой дверью скрежещет ключ. Как оттуда тянет – не гарью, не сыростью, а холодным сквозняком с запахом извёстки.
Известь.
Я лежу, натянув рясу на нос, и очень стараюсь не думать, зачем в закрытом крыле нужна известь.
Думай, Виенна.
Ключ у меня есть. Ключ от моей двери. Дальше коридор, двор, стена.
И у ворот всегда стоят.
Значит, нужен день, когда вся Обитель будет смотреть в другую сторону.
* * *
Днём я работаю на кухне и запоминаю.
Ставень на широком окне сидит на крюке снаружи, но крюк слабый: доски рассохлись, и гнездо разбито. Я проверяю это, вынося золу, – просто провожу пальцем, как проверяют раствор.
Крюк можно скинуть чем угодно. Даже прутом.
Осыпь у восточной стены я приметила ещё в первый день. Кладка там выкрошилась, и щебень горкой подходит к самому гребню. Строили на совесть, но эту стену клали два века назад, а время крошит и лучшую кладку.
Я знаю, куда идти. У меня нет только случая.
* * *
На третий день в нижнюю келью ко мне приходит Ниса. Она приносит миску – будто бы по приказу, будто бы разносит еду, – и садится рядом на корточки, у самого порога, чтобы её не было видно из коридора.
– Ты что-то задумала, – говорит она, глядя в пол.
Я молчу.
– Виенна. Я три зимы смотрю, как женщины что-то задумывают. – Она поднимает голову. – Их всегда ловят. У ворот стоят. У колодца стоят. Собаки.
– Знаю.
– Тогда не надо.
– Ниса. – Я беру её за руку. Пальцы у неё ледяные, как плиты пола. – Через две недели за мной приедут. Что будет со мной, я знаю. А что будет с тобой?
Она не отвечает.
Она осторожно, палец за пальцем, высвобождает свою руку, встаёт и идёт к двери.
У порога оборачивается.
– Кухонное окно, – говорит она едва слышно. – Крюк там гнилой. Только уходи в ту ночь, когда во дворе будет шум. Иначе тебя услышат.
И выходит.
* * *
Случай приходит на четвёртую ночь.
Меня будит крик.
Не стон, не всхлип во сне, а настоящий крик, а следом топот, лязг, голоса. Я вскакиваю. За узким окошком мечется свет факелов, во дворе кто-то отрывисто раздаёт приказы.
Я приникаю ухом к двери.
– В дальней келье пусто! – женский голос, сорванный. – Постель холодная, её нет!
– Как нет? – Это матушка Агнесса, и в её всегда ровном голосе сквозит ужас. – За ворота и мышь не проскочит. Где герцогиня?
– Матушка… – третий голос дрожит. – Эола не дышала с вечера, я сама видела, холодная была как камень! Мы решили что она уже отошла, хотели утром вынести. А на тюфяке кровь, и… и тела нет!
Молчание.
Потом мать Агнесса выдыхает – тихо, страшно:
– Мёртвые не встают и не уходят сами. Обыскать всё. Каждую келью, погреб, колодец. Найти. Живой или… не важно, найти!!!
Дальше я не слушаю.
Где-то в этих стенах женщина, которую сочли мёртвой, поднялась и ушла. И ее звали Эола. Я её никогда не видела, даже имени до этой минуты не слышала. Но весь дом теперь на ногах из-за неё: сёстры мечутся по кельям, факелы стянуты к погребу и колодцу.
А у боковой двери, где я, – никого. Другого такого раза не будет. Я проворачиваю кривой ключ. Замок поддаётся с тихим щелчком, которого в переполохе не слышит никто.
Коридор пуст.
В дальнем конце пляшут отсветы, оттуда несёт голосами и топотом. Всех тянет туда, к погребу. Я иду в другую сторону. Босиком, вдоль стены, считая двери. Серая ряса тонет в темноте.
У поворота на кухню замираю: мимо, в трёх шагах, пробегает послушница с ведром, не глядя по сторонам.
Пронесло.
Кухня пуста. Пахнет остывшей золой.
Я нахожу прут, подсовываю под ставень и скидываю крюк. Ставень открывается наружу, и в лицо бьёт ночной воздух, острый после спёртого монастырского тепла.
Перекидываю ногу через подоконник.
– Стой!
Голос от кухонной двери.
Оборачиваюсь на миг. Та самая девчонка с ведром, совсем молоденькая. Стоит, прижав руки к груди, смотрит на меня во все глаза. Стражу не зовёт. Просто смотрит.
– Ты замёрзнешь в горах, – шепчет она. – И тебя всё равно поймают. Ночью, зимой, босую…
– Может быть, – говорю я. – Но не сегодня.
И спрыгиваю вниз.
Земля жёсткая, схваченная инеем. Пригнувшись, я бегу вдоль тёмной стены – к осыпи, туда, где кладка выкрошилась. Лезу вверх, срывая ногти о камень. Верхний ряд шатается под ладонью; один камень уходит из-под руки и с грохотом катится вниз, в темноту двора.
Я вжимаюсь в стену, не дыша. За углом лай и крики не смолкают. Падения камня никто не слышит.
Наверху меня встречает короткий страшный миг: я стою на гребне вся на виду, чёрная на сером небе. За спиной гудит разбуженный улей. Впереди, под стеной, темнота и склон.
Прыгаю.
Падение вышибает дух, склон подхватывает и тащит вниз – в осыпь, в мёрзлый кустарник, в темноту. Я качусь, обдирая локти и колени, пока не вылетаю на ровное.
Встаю. Ряса разодрана, ладони саднят, воздух режет грудь. За стеной крики, лай, огни. Передо мной голые ночные предгорья и ни искорки до самого горизонта.
Я подбираю разодранный подол и иду вниз, к чёрному лесу. О том, что будет к утру, думать пока нельзя. Утро потом.
* * *
Вэйран
Гонец нагоняет меня за ужином. Он влетает в залу, забыв поклониться, и с порога выпаливает то, за что в другой день я велел бы его высечь:
– Милорд… она сбежала. Из Обители. Этой ночью.
Кубок замирает в моей руке. Полгода расчётов. Задаток. Уговор с настоятельницей. Две недели до свадьбы. И эта девчонка – босая, в рясе, посреди зимы – переступила через всё и ушла.
Я ставлю кубок на стол. Медленно, чтобы не раздавить в пальцах. Гонец стоит ни жив ни мёртв, ожидая, что я начну крушить мебель. А мне вдруг становится смешно.
Я ведь сам ей сказал: попробуй. Я сам этого хотел.
– Поднять людей, – говорю я тихо. – Всех. И псов. Живой. Кто тронет её без меня, ответит головой.
Гонец кланяется и пятится к дверям. Она думает, что вырвалась. Она ещё не поняла, что подарила мне повод искать её по-настоящему.
___________
Дорогие читатели!
Помните ту ночь, когда Виенна сбежала из Обители и весь монастырь стоял на ушах из-за Эолы, которая немыслимым образом обманула смерть и исчезла?
Если вам хоть на секунду стало интересно, кем она была, куда делась и что случилось с ней потом, то эта история уже написана и называется«Доктор-попаданка. Ненавистная жена дракона».
Моя история с позволения автора разворачивается в том же мире, в той же обители, но здесь совершенно другие герои. Обязательно зайдите прочитать книгу про Эолу, чтобы узнать что смерть она симулировала не просто так. И то, что ждало её за стенами Обители, оказалось куда страшнее… и в тоже время куда интереснее.
А приключения Вивиан продолжатся уже в следующей главе!
