Текст книги "Проданная невеста. Истинная для ледяного дракона (СИ)"

Автор книги: Камелия Найт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 11. Первый удар

Глава 11. Первый удар

Вэйран

– Он добрался, милорд, – докладывает Гримо, не поднимая глаз от своих бумаг. – Позавчера. Люди у восточной межи видели, как его подобрал разъезд Аргалла.

– Живой?

– Живой.

Я улыбаюсь и подставляю кубок.

Всё-таки в подранке есть особая прелесть. Здоровый солдат в чужие ворота не поползёт – он свернёт к границе и уйдёт. А вот полудохлого тянет к людям, к теплу, туда, где, говорят, не любят его господина.

Он привёл сам себя. Мне даже не пришлось никого туда толкать.

– Составь жалобу, – говорю я. – В Королевский Совет. Пункт первый: герцог д'Аргалл удерживает мою просватанную невесту. Пункт второй: герцог д'Аргалл принял и укрыл моего человека, бежавшего из-под службы. И приложи выписки о жалованье этого Курта. Пусть будет видно, что он мой.

Перо Гримо скрипит.

– Милорд… – осторожно говорит он. – Если Курт заговорит перед Советом, он может упомянуть про Обитель. Про выплаты.

– Пусть упомянет. – Я откидываюсь в кресле. – Что он скажет? Что его господин платил святым сёстрам за содержание невесты? Так это добродетель, Гримо. Я оплачивал её обучение смирению. Меня за это в пример поставят.

Гримо кланяется, но перо у него замирает.

– А книга, милорд?

– А книгу, – говорю я, глядя в огонь, – ты держи в ларце и не вынимай оттуда даже для меня.

Он снова кланяется и уходит.

Я допиваю вино.

Пусть Виенна сидит в своём ледяном замке и думает, что нашла свидетеля. Пусть радуется. Чем выше она заберётся, тем звонче будет падение. Через десять дней я приеду за ней сам.

* * *

Курт поправляется быстро. К третьему дню он уже сидит, к пятому – ковыляет по нижней галерее, держась за стену, и раздражает всю прислугу тем, что лезет на кухню за добавкой.

Я прихожу к нему каждый день. Сажусь на табурет и заставляю его говорить. Сначала он злится. Потом привыкает.

Я вытягиваю из него всё, что он помнит: сколько раз ездил в Обитель, в какие месяцы, что за ящики возил, как выглядит ларец Гримо, где стоит, есть ли у ларца петли снаружи или скрытые. Я заставляю его чертить углём на доске расположение комнат в даргенском доме – и переспрашиваю по три раза, пока он не начинает ругаться.

– Да откуда мне помнить, сколько там ступеней, госпожа?!

– Оттуда, что ты по ним ходил сотню раз. – Я подсовываю ему доску. – Считай.

Он считает. И оказывается, помнит.

К седьмому дню у меня в комнате на столе лежит десяток обугленных досок с планом чужого дома, и я знаю про кабинет управляющего Гримо больше, чем про собственную спальню.

Руки у меня заживают. Лекарь мажет ладони едкой мазью, ворчит, что я всё порчу, – но сходят корки, и пальцы снова гнутся. А во дворе, под рогожей, ждёт камень.

* * *

К мрамору я возвращаюсь на восьмой день. Утро ясное, морозное. Я обхожу глыбу трижды, потом сажусь на корточки и начинаю снимать верхний слой – там, где морозные трещины.

Молоток ложится в ладонь как влитой.

Первый удар отдаётся в плече. Второй – легче. К пятому я перестаю думать о боли, потому что камень отвечает: скол ложится чисто, звук ровный, глухой, без дребезга. Внутри нет пустот.

Пыль оседает на моих ресницах. Я работаю и не замечаю, как проходит утро.

– У тебя левая рука сильнее правой.

Ксаэн стоит у крыльца. Опять без плаща.

– Все так думают, – говорю я, не оборачиваясь, – пока не увидят, чем я держу молоток. Правая бьёт. Левая держит зубило. Ошибётся левая – уйдёт скол, и работа насмарку. Так что главная у меня левая.

– И как ты знаешь, куда её ставить?

– Слушаю. – Я стучу костяшкой по мрамору в двух местах, у прожилки и в стороне. – Слышите? Тут глуше. Там звонче. Где глуше – там камень плотнее, туда бить нельзя, уведёт.

Ксаэн подходит и, помедлив, тоже стучит по камню костяшками пальцев.

– Не слышу разницы.

– Услышите. – Я протягиваю ему зубило. – Дайте руку.

Он смотрит на инструмент так, будто я предлагаю ему змею.

А потом берёт.

Я ставлю его пальцы правильно, придерживая своей ладонью его ладонь. Кожа у него холодная, как речной камень в тени, и твёрдая. Он замирает.

– Слишком высоко, – говорю я и опускаю его руку на ладонь ниже. – Держите под углом. Не бейте – только придержите, бить буду я.

Я стучу молотком по зубилу, которое он держит. Раз, другой. Осколок отходит – чистый, ровный. Ксаэн смотрит на скол очень долго.

– Ты постоянно делаешь так, – говорит он наконец. – Заставляешь людей брать в руки то, чего они не хотят.

– Только тех, кто может удержать.

Он отдаёт мне зубило. Наши пальцы соприкасаются, и он не сразу убирает руку. Со стороны конюшни доносится крик.

Всё происходит быстро.

Из-за угла конюшни выскакивают четверо. Не в цветах Даргена, без гербов – обычные тёмные плащи, обычные лица, каких по трактирам десятками. Но у них мечи, и идут они прямо ко мне.

– Виенна! – рявкает Ксаэн.

Один сбивает с ног конюха. Второй, здоровенный, разворачивается в мою сторону, и я вижу в его руках верёвку.

Не убить. Забрать.

Ксаэн двигается быстрее, чем я успеваю моргнуть. Воздух вокруг него взрывается холодом: мостовая покрывается наледью, и первый нападавший, разбежавшись, теряет ногу и с грохотом падает на спину.

Но их четверо, а Ксаэн один – и он между ними и мной. Тот, с верёвкой, обходит его по дуге.

Думай, Виенна.

Молоток у меня в руке – но что молоток против меча. Зато у меня под ногами – двадцать лет отцовской мастерской. Я подхватываю с рогожи горсть каменной пыли и осколков и швыряю ему в лицо.

Он с рёвом отшатывается, вслепую машет мечом. Я откатываюсь в сторону и хватаю то, что лежит рядом с камнем: тяжёлый шпунт, длинный, гранёный, стальной.

Не молоток. Уже кое-что.

Здоровяк проморгался и снова прёт на меня. Я не бегу. Я жду, пока он занесёт руку, – и коротко бью шпунтом ему по колену. Есть у человека места, где кость почти не прикрыта. Отец учил меня выбирать такие в камне: где ударишь – там и расколется.

Здоровяк воет и заваливается набок.

Тут же мимо меня проносится белое ледяное крошево – Ксаэн, наконец освободившись, бьёт с руки, и двор накрывает морозной волной. Оставшиеся падают, скорчившись, покрытые коркой инея.

Тишина.

Я стою над воющим здоровяком со шпунтом в руке, вся в каменной пыли, и меня наконец начинает трясти. Ксаэн подходит. Смотрит на упавшего, на шпунт, на меня.

– Колено, – говорит он.

– Там кость близко к коже, – отвечаю я, стуча зубами. – И сустав. Если попасть под чашечку, встать он не сможет.

Он молчит.

А потом делает то, чего я не жду совсем: снимает с плеча куртку и накидывает мне на плечи. Пальцы его на секунду задерживаются у моего горла, стягивая ворот.

– Ты вся дрожишь.

– Это от злости.

– Разумеется. – Он не убирает руку. – Ты когда-нибудь просто пугаешься, Виенна Ливен?

– Каждый день, ваша светлость. – Я поднимаю на него глаза. – Просто я делаю это молча.

Мы стоим слишком близко. Его пальцы всё ещё у моего ворота, и лёд в его глазах – я готова поклясться – на секунду перестаёт быть льдом.

– Ваша светлость! – кричат от ворот.

Ксаэн отступает так резко, будто его окатили кипятком. К нам бежит гвардеец с распечатанным свитком в руке. Лицо у него белое.

– Из столицы. Королевский герольд.

Ксаэн разворачивает бумагу. Читает. И я вижу, как его лицо каменеет по-настоящему.

– Что там? – спрашиваю я.

Он опускает свиток.

– Королевский Совет, – ровно произносит он. – Жалоба лорда Вэйрана из Даргена принята к рассмотрению. Меня вызывают ко двору.

Он поднимает на меня прозрачные глаза.

– Нас обоих, Виенна. Тебя тоже.

Глава 12. Шёпот столицы

Глава 12. Шёпот столицы

Мы выезжаем через два дня.

Дорога до столицы – четверо суток. Ксаэн едет верхом, впереди кареты, в мороз, без плаща, и всю дорогу я вижу в окошко только его прямую спину и снег, летящий из-под копыт серого жеребца.

Внутри нас трое: я, Марта и Курт, завёрнутый в три одеяла, который шипит сквозь зубы на каждой колдобине.

– Госпожа, – говорит он на второй день, – вы бы поспали.

– Позже.

У меня на коленях доска и уголь. Я в десятый раз черчу даргенский дом: западное крыло, задняя лестница, кабинет управляющего, второе окно от угла.

– Ларец на цепи, ты сказал. Цепь идёт куда?

– К кольцу в полу. Кольцо в камне.

– Камень какой?

Курт закатывает глаза.

– Госпожа, я не резчик. Камень как камень.

– Серый? Жёлтый? Крошится под сапогом?

– Жёлтый, – вдруг говорит он и приподнимается на локте. – Точно, жёлтый. И скользкий, когда сыро. Я там раз чуть шею не свернул.

Я откладываю уголь.

Жёлтый. Скользкий в сырость. Известняк – мягкий, пористый, «дышащий» камень; отец брал его только на подсобные постройки, а под мрамор – никогда, потому что он тянет в себя воду и крошится.

Кольцо посажено в известняк. Значит, ларец можно не вскрывать. Достаточно выбить из-под него пол. Я откидываюсь на спинку и впервые за четыре дня закрываю глаза.

* * *

В столицу мы въезжаем на исходе четвёртого дня. Отец возил сюда мрамор двенадцать лет и меня ни разу не взял: девице в столице делать нечего. Теперь я смотрю в окошко и вижу совсем не то, что видят другие.

Не лепнину – а как под ней ползёт трещина от осадки. Не богатые дома – а что фасады обшиты плитой в палец толщиной, а под ней дешёвый кирпич. Не толпу – а где в ней стоят стражники и куда ведут узкие проулки между лавками.

Я считаю выходы. Это уже вошло в привычку. А потом карета сворачивает на широкую улицу, и я вижу королевскую усыпальницу. Белый мрамор с голубоватой прожилкой. Тот самый.

Я узнаю его мгновенно – так узнают почерк. Отцовский камень. Он вёз его сюда двенадцать лет, отбирая глыбу за глыбой, простукивая каждую, ругаясь с возчиками из-за трещин.

А потом взял задаток и отдал меня.

– Красиво, – тихо говорит Марта, проследив мой взгляд.

– Красиво, – соглашаюсь я и отпускаю занавесь.

* * *

Дом Ксаэна в столице узкий, высокий, серый, и внутри такой же пустой, как Аргалл: голые стены, ни ковров, ни портретов, эхо шагов. В моей комнате – камин, кровать под тёмным пологом и высокое зеркало.

Я подхожу к нему и останавливаюсь.

Из зеркала смотрит худая скуластая женщина с обветренным лицом. Волосы отросли неровными клоками – в Обители нас стригли ножницами для овец. Платье с чужого плеча висит на плечах.

Я поднимаю руки к свету.

Ладони в мозолях от молотка, костяшки разбиты, под ногтями серая пыль, которую не выбить и щёткой. Завтра эти руки будут лежать на резных перилах Королевского Совета рядом с руками женщин, которые никогда ничего тяжелее веера не поднимали.

Пусть смотрят.

* * *

Ксаэн находит меня в библиотеке за час до полуночи. Я сижу прямо на полу между стеллажами, подоткнув юбку, обложившись сводами законов. Свеча оплыла, воск натёк на переплёт, и я его отковыриваю ногтем.

– Ты читаешь Уложение о сговоре, – говорит он от двери.

– Читаю. Отец вправе просватать дочь без её согласия. Задаток при расторжении возвращается вдвойне. – Я не поднимаю головы. – Всё, как вы и сказали.

– Тогда зачем читаешь?

– Затем, что завтра в том зале обо мне будут говорить так, будто меня там нет. – Я поднимаю на него глаза. – Пусть хотя бы я одна понимаю каждое слово.

Он проходит между стеллажами и садится на подлокотник кресла напротив. Свеча снизу подсвечивает его лицо, и видно то, чего днём не разглядеть: под глазами тени, у губ залегла складка.

Он тоже не спит.

– Тогда знай и остальное, – говорит он. – Совет соберётся не для того, чтобы искать правду. Совет соберётся, чтобы решить, кто из двух драконов кому уступит. У Вэйрана две трети южных рудников и половина Совета в должниках. Я севернее, беднее и неудобен.

– И они с радостью отдадут ему одну девицу, чтобы не ссориться с рудниками.

– Именно.

Я захлопываю книгу; пыль поднимается и висит в свете свечи.

– Значит, надо сделать так, чтобы отдать меня стало дороже, чем не отдать.

Ксаэн долго молчит.

– Завтра тебя будут спрашивать, – говорит он наконец. – И будут ждать, что ты заплачешь.

– Не дождутся.

– Это ошибка. – Он подаётся вперёд, и кресло под ним скрипит. – Слушай внимательно. Если ты выйдешь туда с прямой спиной и станешь отвечать им так, как отвечаешь мне, они не увидят жертву. Они увидят строптивую девку, сбежавшую от жениха. И решат дело за час.

Я молчу, потому что он прав, и от этого противно.

– Значит, мне надо сыграть покорную, – медленно говорю я. – Опустить глаза. Дрожать. Всё то, чего от меня три недели добивались сёстры.

– Тебе надо выжить.

– Мне надо победить. – Я поднимаюсь с пола, отряхивая юбку от книжной пыли. – Это разные вещи, ваша светлость.

Он тоже встаёт. Между стеллажами тесно, и мы оказываемся слишком близко: я слышу, как потрескивает фитиль, и чувствую холод, идущий от его кожи, – сухой, как от каменной стены в тени.

– Ты понимаешь, чем рискуешь?

– Лучше вас понимаю, – говорю я тихо. – Вы рискуете именем. Я – телом.

Он замирает.

Что-то проходит по его лицу – быстро, как трещина по льду.

– Тогда не оступись, – говорит он и уходит.

* * *

Утром Марта приносит записку на подносе: листок, сложенный вчетверо, сургучная капля без герба. Почерк крупный, с сильным нажимом, буквы валятся вправо. Тот самый, что я видела в приписке под свитком.

«Милая невеста,

в столице злые языки. К вечеру весь двор будет знать, что дочь камнереза Ливена три недели прожила в доме холостого герцога. Мне это безразлично – товар я беру любой.

А вот твоему благодетелю пятно на имени обойдётся дороже, чем ты стоишь. Подумай об этом до заседания.

В.»

Я перечитываю дважды.

Он бьёт не по мне. Он бьёт по Ксаэну – а меня заставляет смотреть, как он это делает.

– Кто принёс? – спрашиваю я, не разжимая кулака.

– Мальчишка с улицы, госпожа. Ему дали медяк.

Я бросаю листок в камин. Бумага чернеет, скручивается, вспыхивает – и от неё остаётся серый завиток пепла. Внизу, на мостовой, цокают копыта.

Я отодвигаю занавесь.

К крыльцу подъезжает чёрная лаковая карета с золочёными спицами. На дверце крылатый ящер, обвивший башню. Лакей спрыгивает с запяток, откидывает подножку.

Вэйран выходит не спеша, поправляет меховой воротник – и поднимает голову. Он смотрит прямо в моё окно.

Глава 13. Гость

Глава 13. Гость

Он не имеет права входить в этот дом.

И входит.

Я слышу это с верхней площадки: голоса внизу, стук отряхиваемых от снега сапог, потом ровный стылый голос Ксаэна – и следом смех. Вэйран смеётся так, будто приехал к старому приятелю.

Марта хватает меня за рукав.

– Госпожа, не спускайтесь.

– Если я спрячусь, он расскажет всему двору, что невеста забилась под кровать и её выманивали. – Я разжимаю её пальцы. – Пусть лучше расскажет, что я вышла сама.

Я спускаюсь. Медленно, держась за перила: каждая ступень даёт мне время.

Думай, Виенна.

Он приехал до Совета. Значит, ему что-то нужно от меня до Совета. Значит, он в чём-то не уверен.

Уже кое-что.

* * *

Они стоят в холле друг напротив друга, и первое, что бросается в глаза, – как они не похожи.

Вэйран в тёмно-красном камзоле, с меховым воротником, с перстнями на трёх пальцах. От него пахнет табаком, вином и морозом с улицы. Он громкий: смеётся, ходит, занимает собой весь холл.

Ксаэн стоит очень прямо. Чёрное сукно, серебряная пряжка у горла, руки за спиной. От него не пахнет ничем. Огонь в камине горит ровно, но по нижнему краю оконных стёкол уже ползёт иней.

– А вот и она, – говорит Вэйран, оборачиваясь.

Он оглядывает меня сверху донизу, неспешно.

– Похорошела. Отъелась. Румянец появился. – Он делает шаг вперёд. – Благодарю, герцог. Вы вернули мне товар в лучшем виде, чем брали. Сколько я вам должен за содержание?

– Виенна не вещь, – говорит Ксаэн.

– Разумеется, нет. Она невеста. – Вэйран улыбается. – С задатком, договором и родовой печатью её отца.

Он останавливается в двух шагах.

Вблизи видно то, чего не разглядишь издали: тонкий белый шрам поперёк скулы, глаза тёмные, почти чёрные, и в них ни капли злости. Только весёлый, спокойный интерес.

Он не бешеный. Он хуже. Ему любопытно.

– Ноги не отморозила? – спрашивает он почти ласково.

Я молчу.

– Говорить я тебе не запрещаю, не бойся. – Он склоняет голову набок. – Наоборот. Мне понравилось, как ты говорила во дворе Обители. Про молот и камень.

– Вы приехали ко мне, – говорю я. – Не к нему. Иначе прислали бы стряпчего.

Вэйран улыбается шире.

– Умница.

Он оборачивается через плечо.

– Герцог, окажите любезность. Четверть часа наедине с моей невестой.

– Нет.

– Жених вправе видеть невесту. Это закон.

– В моём доме – нет.

Воздух между ними леденеет так, что у меня изо рта идёт пар. И вдруг Вэйран смеётся, вытирая уголок глаза костяшкой пальца.

– Ну и характер. Хорошо. Тогда при вас, мне даже удобнее.

Он вынимает из внутреннего кармана сложенный лист.

– Условия. Слушай внимательно, второй раз повторять не стану.

Он разворачивает бумагу – и читает не по ней, а мне в лицо.

– Завтра на Совете ты встанешь и скажешь, что ушла из Обители по собственной глупости. Что герцог д'Аргалл подобрал тебя в снегу, оказал помощь и, ничего не зная, приютил. Никакого умысла. И что ты добровольно возвращаешься к жениху.

Пауза.

– Взамен я отзываю жалобу. Оба пункта. Имя герцога остаётся чистым, солдата своего я ему дарю, пусть держит. Мы расходимся мирно, и никто не назовёт д'Аргалла похитителем чужих невест.

В холле тихо. Только в камине лопается полено.

– А если я откажусь?

– Тогда Совет всё равно вернёт тебя мне. Договор есть договор. – Вэйран пожимает плечами. – Разница будет одна: вместе с тобой Совет получит и славную историю о том, как безупречный герцог д'Аргалл три недели держал у себя чужую просватанную невесту. – Он аккуратно складывает лист вчетверо, разглаживая сгиб ногтем. – При дворе ведь не обсуждают законы. При дворе обсуждают спальни.

Я молчу.

– Я даю тебе выбор, – говорит он мягко. – В обоих случаях ты моя. Просто в одном ты утащишь его за собой на дно, а в другом нет.

И вот тут я понимаю, чем он на самом деле занят. Он не выторговывает меня. Он меня учит. Показывает, что за мою гордость всегда платит кто-то другой. Сначала двое солдат на склоне. Потом Курт. Теперь Ксаэн.

Обитель ломала меня голодом. Он ломает совестью. Вот только совесть меня как раз и держит.

– Нет, – говорю я.

Вэйран приподнимает бровь.

– Подумай ещё.

– Я подумала. – Голос ровный. – Вы сами сказали: при дворе обсуждают спальни, а не законы. Значит, вы знаете, что по закону проигрываете. Иначе не приехали бы сюда просить.

Улыбка держится, но становится другой.

– Я не прошу.

– Просите. – Я делаю шаг к нему, потому что отступить – хуже. – Вам нужно, чтобы завтра я встала и своими губами сказала, что ушла по глупости. Иначе останется ваша бумага против моего слова. А моё слово – это Обитель. Голод. И дверь, за которую уводят и не возвращают. Забрать меня вы можете, милорд. Но тихо у вас уже не выйдет.

Тишина.

Вэйран разглядывает меня внимательно, будто впервые увидел. А потом поднимает руку и берёт меня за подбородок.

Пальцы горячие, жёсткие, пахнут табаком. Он не делает больно – просто приподнимает моё лицо к своему и держит, как держат вещь, на которую имеют право. Перстень холодит кожу под челюстью. Я вижу вблизи его белый шрам, сеточку сосудов у виска, и то, как медленно, с удовольствием он дышит.

Ксаэн делает шаг – я слышу, как скрипит половица, – и холл захлёстывает холодом. На стёклах разом расцветает иней, свеча в дальнем шандале гаснет с шипением, и от неё тянется нитка дыма.

– Уберите руку, – очень тихо говорит Ксаэн.

Вэйран не оборачивается.

– Знаешь, что мне в тебе нравится больше всего? – спрашивает он у меня. – Ты считаешь. Всё время. Даже сейчас. Я вижу, как ты считаешь.

Большой палец проходит по моей скуле – один раз, медленно.

– Гордых ломать долго, – говорит он. – Но у нас с тобой впереди целая жизнь.

И отпускает.

Отступает на шаг, оправляет манжету, кланяется Ксаэну – безупречно, как на приёме.

– До завтра, герцог. Пусть моя невеста выспится. Ей завтра говорить.

Дверь хлопает. Слышно, как отъезжает карета.

Иней на стёклах тает и стекает струйками. Слуга торопливо зажигает погасшую свечу, косится на нас и исчезает. Я стою посреди холла и никак не могу разжать кулаки.

– Ты дрожишь, – говорит Ксаэн.

– Знаю.

– Он не тронет тебя, пока…

– Он уже тронул. – Я поднимаю на него глаза. – И вы это видели. И ничего не сделали.

Он молчит.

И это молчание бьёт больнее всего.

– Если бы я убил его в своём доме, – произносит он наконец, – завтра ты стояла бы перед Советом одна. Без меня.

Он поднимает руку – медленно, будто сам не понимает зачем, – и стирает большим пальцем то место на моей скуле, где были чужие пальцы. Его прикосновение холодное. И от него у меня перехватывает дыхание сильнее, чем от всего, что было минуту назад.

– Я запомнил, где была его рука, – говорит он очень тихо. – Это надолго.

Он отходит и берёт со стола перчатки.

– Иди спать. Завтра говорить будешь ты. Я не смогу помочь ни словом.

* * *

Ночью я сижу у камина, поджав ноги, и смотрю, как прогорают угли. Он не ошибся ни в чём. Завтра меня отдадут. Договор, задаток, печать. Совет не станет ссориться с южными рудниками из-за дочери камнереза.

Если, конечно, завтра речь пойдёт обо мне.

Я сажусь прямее.

Думай, Виенна.

О чём будут говорить в том зале? О споре двух лордов из-за девицы. Мою жизнь положат на весы, где на одной чаше рудники, а на другой – гордость северного герцога. Что бы я ни сказала, я останусь гирей на чаше.

Значит, надо убрать себя с весов. Надо, чтобы завтра в том зале говорили не обо мне.

А об Обители.

Я беру свечу и иду будить Курта.