Текст книги "Проданная невеста. Истинная для ледяного дракона (СИ)"

Автор книги: Камелия Найт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 37. Четыреста лет

Глава 37. Четыреста лет

Я не двигаюсь с места.

Часовня большая. От дверей до алтаря шагов сорок, и все эти сорок шагов заставлены свечами. У дверей стоят двое. Ещё двое у алтаря, за спиной Вэйрана. Гримо жмётся в углу с бумагами в руках и старается ни на кого не смотреть.

Шестеро.

Думай, Виенна.

Он сказал: приговор будет приведён в исполнение на бумаге. Значит, донесение в Совет пишет Гримо. Значит, оно ещё не написано. Он сказал: обряд рвёт нить у живой, в сознании и на месте.

Значит, ему нужно, чтобы я стояла на этом камне сама. В сознании. Живая. Значит, время у меня есть.

– Идите сюда, – говорю я.

Вэйран поднимает брови.

– Что?

– Вы велели мне подойти. – Я складываю руки на груди. – А я предлагаю вам подойти самому. Посмотрим, кто из нас двоих сегодня послушнее.

За моей спиной кто-то из стражи давится смешком и тут же затыкается.

Вэйран смотрит на меня.

И вдруг смеётся – искренне, запрокинув голову.

– Господи, – говорит он, отсмеявшись. – Как я буду по этому скучать.

Он идёт ко мне через часовню, между свечами.

– Ты понимаешь, что через час этого не будет? – говорит он почти ласково. – Не будет вот этого. Ни дерзости, ни счёта, ни линии в камне. Ты будешь стоять, где поставят.

– Понимаю.

– И тебе не страшно?

– Страшно, – говорю я.

Он останавливается вплотную.

– Тогда почему ты не дрожишь?

– Потому что вам этого хочется, – говорю я.

Он берёт меня за подбородок. Пальцы горячие, жёсткие, пахнут табаком. Он приподнимает моё лицо к своему.

– Я скажу тебе кое-что, – говорит он тихо. – В последний раз, пока ты ещё можешь это услышать.

Я молчу.

– Я не собирался в тебя влюбляться, – говорит Вэйран. – Это было не в моих планах, Виенна. Я собирался тебя сломать, жениться и забыть, как забывают всё, что перестало сопротивляться.

Он проводит большим пальцем по моей скуле.

– А ты не переставала. Полгода. Ни разу.

Он наклоняется ближе.

– И теперь я вынужден сделать это сам, – говорит он. – Потому что жить с тобой такой я не смогу, а отпустить тебя не смогу тем более.

Он отпускает мой подбородок.

– Вот, собственно, и всё, – говорит он буднично. – Раздевайся до пояса. Метка должна быть открыта.

Я расстёгиваю куртку.

Медленно.

Пальцы у меня не слушаются, и это хорошо, потому что медленно – это то, что мне нужно. Расписки зашиты в подкладку под левой рукой. Я чувствую их каждым движением.

– Гримо, – говорит Вэйран, не оборачиваясь. – Донесение.

– Пишу, милорд.

– Пиши так: осуждённая Виенна Ливен доставлена в Дарген и казнена согласно приговору Королевского Совета. Тело предано земле на месте.

Перо скрипит.

Я снимаю куртку и кладу её на скамью. Аккуратно. Подкладкой вниз.

– Милорд, – говорю я. – Один вопрос.

– Валяй.

– Кто вам сказал, что я поеду?

Вэйран берёт со стола нож.

– А ты не догадалась?

– Догадалась, – говорю я. – Просто хочу услышать.

Он смотрит на меня через плечо.

– Твоя мать, – говорит он. – Приехала сама, села в кресло и торговалась четверть часа. Выторговала погашение долгов мужа и место при дворе для младшей.

Он поворачивается ко мне.

– Хочешь знать, что она сказала напоследок?

– Не хочу.

– Она сказала: моя старшая дочь всегда была строптива. – Он усмехается. – Она сама во всём виновата.

Я стою в одной рубахе посреди холодной часовни, и мне очень нужно, чтобы у меня сейчас не задрожали руки.

Они не дрожат.

Странно.

Я думала, будет больно. А больно не стало. Двадцать три года я искала в этой женщине трещину. И вот наконец нашла, и оказалось, что за трещиной – ничего.

Пусто.

– Спасибо, – говорю я.

Вэйран поднимает бровь.

– За что?

– За то, что сказали. – Я поднимаю голову. – Теперь мне не за что цепляться. Это очень удобно, милорд. Мне больше нечего терять.

Меня подводят к алтарю.

Двое держат за руки. Я не вырываюсь, потому что вырываться сейчас глупо: я потрачу силы, а они мне понадобятся.

Я смотрю под ноги.

Алтарный камень.

Огромная гранитная плита, четыре шага в длину, два в ширину. Полированная до зеркала. По краю резьба, стёртая веками.

Гранит.

Ах ты чёрт.

Гранит.

Из всех пород на свете самая упрямая. Он не крошится, не слоится, не поддаётся ни кислоте, ни огню, ни морозу. Его нельзя расколоть неправильно – его вообще почти нельзя расколоть.

Отец брал гранит только на надгробья, потому что надгробье должно стоять вечно. Я стою на камне, который переживёт всех в этой часовне, и понимаю, что мне нечем его тронуть.

Думай, Виенна.

Думай.

– На колени, – говорит Вэйран.

Меня ставят на колени.

Гранит холодный, как лёд. Он вытягивает тепло из тела мгновенно, и я начинаю дрожать – по-настоящему, не от страха. Вэйран становится передо мной. Он опускается на одно колено, чтобы наши глаза оказались вровень, и берёт нож.

– Будет больно, – говорит он. – Мне жаль.

– Не жаль.

– Ты права. Не жаль. – Он усмехается. – Но какое-то время я буду об этом помнить.

Он поднимает руку.

И кладёт ладонь мне на ключицу. Прямо на метку.

Метка вспыхивает.

Это не тепло, как было с Ксаэном. Это боль – злая, чужая, будто в кожу вкрутили раскалённый штырь. Я вскрикиваю и выгибаюсь, но меня держат за руки. Золото под его ладонью беснуется. Оно рвётся в стороны, оно жжёт, и Вэйран стискивает зубы: ему тоже больно.

– Виенна Ливен, – говорит он громко, и голос его гулко идёт по часовне. – Я называю тебя своей.

Метка воет.

Я не знаю, как ещё это назвать. Она не звучит, но я слышу – где-то внутри черепа, за глазами, поднимается тонкий звенящий звук, от которого мутится в голове.

И вместе с ним, откуда-то издалека, из-за сотен вёрст, я вдруг чувствую его.

Ксаэн.

Он проснулся.

Он проснулся, и он в ужасе.

– Ага, – выдыхает Вэйран. – Вот и он.

Он поднимает нож.

– Смотри внимательно, – говорит он мне. – Через минуту ты забудешь, как его звали.

И вонзает нож в стык между алтарным камнем и полом.

Часовня вздрагивает.

Свечи гаснут – все разом, сотнями, и в наступившей темноте единственный свет идёт от золота на моей ключице.

Оно уже не золотое.

Оно белое.

Оно жжёт так, что я не могу дышать, и по всему телу расходятся тонкие раскалённые нити – от ключицы к горлу, к плечам, к самому сердцу.

Он рвёт.

Я чувствую, как он рвёт.

И там, далеко, за сотней вёрст, кто-то кричит.

Думай, Виенна.

Думай, чёрт возьми, ты умеешь.

Гранит.

Нож в стыке.

В стыке.

Я открываю глаза.

Он воткнул нож не в камень. Он воткнул его в шов – в тот самый шов, где алтарная плита стыкуется с плитами пола. И я, стоя на коленях, вижу этот шов вблизи.

Раствор.

Серый, старый, крошащийся.

Известковый раствор.

Гранит вечен. А то, на чём он лежит, – нет. Четыреста лет назад эту плиту клали на известковый раствор, потому что другого тогда не было. И четыреста лет она стоит не на камне.

Она стоит на извести.

А под известью – я знаю это, я знаю это точно, потому что я видела, как разбирали пол, и видела штабель снятых плит у стены, и видела, что под ними, —

Под ними подсыпка.

Песок и щебень. Так кладут всегда, чтобы плита села ровно. Плита в четыре шага длиной. Гранит. Она весит столько, что её сюда затаскивали, наверное, всей деревней.

И она стоит на песке.

А песок – это не камень.

Песок течёт.

– Милорд! – вскрикивает Гримо. – Милорд, свечи!

– Молчать!

Боль накатывает волной, и я почти теряю сознание.

Почти.

Я поворачиваю голову.

Штабель снятых плит стоит у стены, в двух шагах от алтаря. Их сложили аккуратно, одна на другую, десятка полтора – тяжёлых, толстых, каждая в два пальца.

Полтора десятка плит на одном краю разобранного пола. А подсыпка под алтарным камнем сухая. Она четыреста лет лежала под полом, куда не течёт вода, и она рассыпчатая, как крупа.

Вэйран сам приказал разобрать пол. Он снял с подсыпки половину нагрузки – и сложил её всю на один край. Он сам подготовил обвал. Он просто об этом не знает.

Мне нужно, чтобы плиты упали. Мне нужно, чтобы этот штабель – полтора десятка гранитных плит, полторы тысячи фунтов – рухнул на край подсыпки. Тогда песок пойдёт. Он пойдёт в сторону наименьшего сопротивления, туда, где пусто.

А пусто – под алтарём.

И четырёхсотлетняя плита поедет. Я не могу шевельнуть рукой. Меня держат двое, и на моей ключице лежит ладонь дракона, который сейчас выжигает из меня всё, чем я была.

Но у меня есть голос.

И у меня есть Гримо.

– Гримо! – кричу я.

Управляющий вздрагивает.

– Гримо, слушай меня! Ты пишешь донесение в Совет?!

– Виенна, замолчи, – рычит Вэйран.

– Ты пишешь, что я казнена?! – Я кричу изо всех сил, и голос рвётся. – Гримо, ты знаешь, что бывает за ложное донесение Короне?!

– Заткни её! – рявкает Вэйран.

Но Гримо уже смотрит на меня. Сухонький, лысеющий, с фиолетовыми от чернил пальцами. Человек, который служит не хозяину, а порядку.

– Гримо! – кричу я. – В моей куртке! На скамье! Под подкладкой, слева!

– Заткните её!!!

– Семь долговых расписок! – ору я. – С припиской его руки! Он скупил долги моего отца, чтобы меня купить! Сговор ничтожен, Гримо, я никогда не была его невестой, и приговор о краже незаконен!

Гримо стоит с пером в руке. Он смотрит на мою куртку.

– Он ведёт вас на плаху! – кричу я. – Ложное донесение, незаконная казнь и запрещённый обряд! Это три статьи, Гримо! Тебя повесят вместе с ним, и твоя подпись будет стоять на всех трёх бумагах!

Вэйран отрывает ладонь от моей метки.

На секунду.

Одну секунду.

Боль отпускает, и я вдыхаю.

– Гримо, – очень спокойно говорит Вэйран, поднимаясь. – Возьми её куртку и брось в огонь.

Гримо не двигается.

– Гримо.

– Милорд… – сипит управляющий. – Милорд, это правда? Про расписки?

– Возьми куртку.

– Я служу вам пятнадцать лет, милорд, – говорит Гримо. Голос у него тонкий, дрожащий. – Я вёл ваши книги. Я никогда не подписывал ложных бумаг.

Он делает шаг назад.

– Даже для вас.

Вэйран смотрит на него.

А потом идёт к нему через часовню.

И в этот миг я остаюсь без его ладони на своей метке, без его взгляда – и с двумя стражниками, которые всё ещё держат меня за руки, но которые смотрят не на меня, а на своего хозяина.

Пора.

Штабель плит стоит в двух шагах. Я подтягиваю под себя ноги – те, что стояли на коленях, – упираюсь стопами в гранит, вжимаюсь спиной в чужие руки и толкаюсь.

Изо всех сил.

Всем телом.

Глава 38. Обвал

Глава 38. Обвал

Я не могу дотянуться до штабеля. Я это знаю. Меня держат двое взрослых мужчин, и с места я не сдвинусь, даже если разорвусь.

Поэтому я и не пытаюсь.

Я бью ногой.

Не по плитам – по свече.

Она стоит на полу у самого края штабеля, толстая, в четыре пальца, в железном подсвечнике на треноге. Я сама её приметила, ещё когда меня вели по проходу, – потому что тренога стояла криво, одной ногой на подсыпке, и я, дура, подумала: как небрежно.

Мой сапог бьёт по треноге. Подсвечник опрокидывается, летит в сторону штабеля и с грохотом бьёт по нижней плите.

Ничего не происходит.

Разумеется, ничего.

Полторы тысячи фунтов гранита не сдвинуть железной треногой, и я это знаю лучше всех в этой часовне. Я и не собиралась их двигать. Я собиралась, чтобы Вэйран обернулся на грохот.

И он оборачивается.

– Держите её! – рявкает он.

Стражники дёргают меня вверх. И вот теперь – теперь, когда они меня тянут, – я перестаю сопротивляться и падаю на них всем весом. Мы валимся на пол втроём, прямо на разобранную подсыпку.

Песок.

Он подо мной. Сухой, сыпучий, четыреста лет пролежавший в темноте. Я запускаю в него обе руки по локоть и гребу.

– Что она делает?! – визжит Гримо.

Стражник хватает меня за плечо, переворачивает, замахивается.

Я гребу.

Не убегаю. Не бью. Гребу песок из-под края алтарной плиты – вбок, наружу, туда, где пусто, обеими руками, как собака роет нору. Кулак стражника обрушивается мне на скулу, и в глазах вспыхивает белым.

Я гребу.

Двадцать лет отцовской мастерской. Двадцать лет он мне твердил: камень весит, Виенна. Камень всегда весит. Он давит вниз, всегда вниз, и всё, что ты делаешь с камнем, ты делаешь против его веса.

А тут камень на моей стороне.

Он давит вниз.

И под ним больше нечему давить обратно. Первым это слышит не Вэйран и не я.

Это слышит гранит.

Из-под алтарного камня доносится звук – низкий, длинный, будто где-то очень глубоко кто-то тянет струну.

Все замирают.

– Что это? – говорит Гримо.

Плита оседает.

Всего на палец. Один палец на одном углу – том самом, из-под которого я выгребла песок. Но плита в четыре шага длиной, и палец на одном углу – это разрыв в четыре пальца на другом.

Штабель снятых плит у стены вздрагивает.

– Наружу! – ору я.

Стражник, который меня держал, отпускает и шарахается назад. Вэйран стоит посреди часовни и не двигается.

Он смотрит на алтарь.

– Нет, – говорит он.

Штабель едет.

Верхняя плита соскальзывает первой – медленно, почти лениво, – и обрушивается на пол с таким грохотом, что у меня закладывает уши. За ней вторая. Третья.

Полторы тысячи фунтов гранита валятся на разобранную подсыпку.

И песок идёт.

Он идёт весь сразу.

Четыреста лет он лежал спрессованный под полом, а теперь его разом стронули с одного края, и он течёт, как вода: из-под плит, из-под алтаря, из-под наших ног.

Пол уходит.

Я вижу, как под алтарным камнем открывается провал, как гранит кренится, как трескается стена за алтарём – по швам, по извёстке, ровно по линии. Часовне четыреста лет. Она стоит на этом полу.

Я поднимаюсь на четвереньки и ползу к дверям.

Крик.

Гримо бежит к выходу, прижимая к себе бумаги. Стражники несутся следом, отталкивая друг друга. Свод над нами начинает сыпаться. Я хватаю с пола свою куртку – ту, что лежала на скамье, – и на локтях, на коленях, по осыпающемуся полу ползу к дверям.

– Виенна!

Я оборачиваюсь.

Вэйран стоит на алтарном камне. Плита накренилась, и он стоит на её краю, и вокруг него всё едет и сыпется, а он стоит.

Он смотрит на меня.

– Ты это сделала, – говорит он.

Он не кричит. В этом грохоте я не должна была бы его услышать, но я слышу.

– Как? – говорит он. – Гранит. Четыреста лет. Как?

– Он лежал на песке! – кричу я.

И вижу, как он смеётся.

Он стоит на разваливающемся алтаре, и часовня рушится ему на голову, и он смеётся, запрокинув голову, – совершенно счастливо.

– На песке, – повторяет он.

Свод обрушивается.

Я выкатываюсь в дверной проём в тот самый миг, когда за моей спиной с грохотом уходит вниз крыша, стена и всё, что было часовней дома Дарген. Меня накрывает волной пыли и щебня.

Я лежу лицом в снегу, во дворе, обхватив руками свою куртку, и не могу вдохнуть.

Позади меня оседает гул.

Потом становится тихо.

Я поднимаю голову.

Часовни нет.

На её месте груда камня и оседающая белая пыль, и над этой грудой в чёрное небо поднимается медленный столб пыли, серый в лунном свете. Двор полон людей. Все выбежали: слуги, конюхи, стража. Они стоят молча и смотрят.

Я сажусь в снегу.

Куртка у меня в руках. Расписки – семь листов – целы: я чувствую их через подкладку.

Метка на ключице горит.

Не белым. Золотом.

Она горит ровно и жарко, как всегда, и по ней, откуда-то издалека, ко мне идёт волна – тёплая, злая, зовущая.

Он летит.

– Ваша светлость!

Я оборачиваюсь на крик.

Гримо стоит в десяти шагах, весь белый от пыли, прижимая к груди свои бумаги. Рядом с ним трое стражников, и все они смотрят не на меня. Они смотрят на груду камня.

Она шевелится.

Плита в середине завала вздымается и с грохотом отлетает в сторону. Из-под неё поднимается пар. Он выходит из завала сам.

Вэйран.

Рубаха на нём висит клочьями, лицо в крови, левая рука висит плетью – и он идёт. Он идёт ко мне через двор, оставляя на снегу чёрные следы, потому что снег под ним тает.

Он идёт и улыбается.

– Виенна, – говорит он. – Ты обрушила на меня часовню.

Я поднимаюсь на ноги.

– Часовню, – повторяет он, будто пробуя слово на вкус. – Мою часовню. Четыреста лет, и в ней венчали моего прадеда.

Он останавливается в трёх шагах. И у меня за спиной кто-то из слуг вскрикивает и падает на колени. Потому что воздух вокруг Вэйрана начинает дрожать.

– Знаешь, что самое обидное? – говорит он. – Обряд почти сработал.

Он поднимает здоровую руку и смотрит на неё.

– Ещё бы минуту, – говорит он. – Одну минуту, Виенна.

Он поднимает глаза.

И я вижу, что зрачки у него больше не человеческие.

– Я передумал, – говорит Вэйран. – Пустой ты мне не нужна.

Воздух с рёвом схлопывается.

Двор заливает жаром, слуги с криком бросаются врассыпную, снег вокруг меня вскипает и уходит паром, – и там, где стоял человек, поднимается на лапы тёмно-красный дракон.

Он раскрывает крылья.

И тут его сбивает с ног ледяная тень, упавшая с неба. Понял – проверяю каждый разделитель до выдачи. В этих двух главах их минимум и все законные.

Глава 39. Огонь и лёд

Глава 39. Огонь и лёд

Драконы сшибаются в воздухе.

Я вижу это снизу, из снега, куда меня отбросило ударной волной: два огромных тела, тёмно-красное и дымчато-серое, врезаются друг в друга над даргенским двором, и от этого удара с крыши конюшни срывает половину черепицы.

Ксаэн бьёт первым и бьёт сверху.

Он падает на Вэйрана всей массой, вбивает его в мостовую, и камень под ними трескается. Двор мгновенно затягивает наледью – она бежит от них кругами, вспыхивает на стенах, на телегах, на замёрзших телах свечей, вылетевших из часовни.

Вэйран выворачивается.

Он тяжелее. Он шире в груди, и он бьёт хвостом так, что Ксаэна сносит в стену конюшни, и стена складывается внутрь, как бумажная.

Люди бегут.

Слуги, стража, конюхи – все врассыпную, через ворота, за стены, куда угодно. Гримо, прижимая к груди свои бумаги, ковыляет к воротам и оглядывается, и в его лице такой ужас, что мне почти жалко его.

Я поднимаюсь.

Меня шатает. Скула разбита, левый глаз заплывает, руки в крови до локтей – я стёрла их о песок и гранит. Куртка с расписками у меня под мышкой. Я стою посреди двора, где дерутся два дракона, и понимаю, что мне некуда идти.

Ксаэн выбирается из развалин конюшни. Он ниже и легче Вэйрана – я вижу это только теперь, когда они рядом. Дымчатая чешуя, узкая голова, длинные крылья. Он быстрее.

Он бьёт с воздуха.

Он взмывает, разворачивается на месте, как ласточка, и падает Вэйрану на спину, вцепляясь когтями в загривок. Воздух с треском леденеет: иней вспыхивает на красной чешуе, и там, где он ложится, чешуя чернеет и трескается.

Вэйран ревёт.

Он катается по двору, пытаясь сбросить, давит Ксаэна собой о мостовую – раз, другой, – и наконец сбрасывает. А потом раскрывает пасть.

Двор заливает огнём.

Я успеваю упасть за каменное корыто у колодца.

Жар проходит над головой волной, снег вокруг меня вскипает, и в воздухе стоит вой – не драконий, а тот, что издаёт камень, когда его слишком быстро нагревают.

Я поднимаю голову.

Ксаэн жив. Он ушёл в сторону, но крыло у него обожжено: по левому крылу от плеча к кости идёт чёрная полоса, и он бережёт его, поджимая.

Он не может взлететь.

Вэйран это видит.

Я вижу, как он это видит. Он идёт на него – не спеша, тяжело, – а Ксаэн пятится к стене, волоча крыло.

Думай, Виенна.

Огонь против льда, и они равны, но Вэйран тяжелее, а Ксаэн ранен. Ещё пять минут, и всё кончится.

Что у меня есть?

Разбитые руки. Куртка с семью расписками. Каменное корыто. И даргенский двор, который я знаю лучше, чем собственную ладонь, потому что месяц назад я месила тут раствор, таскала воду и считала шаги стражи.

Я поднимаю голову и смотрю.

Восточное крыло.

Оно в лесах.

Артельные леса стоят вдоль всей стены – три яруса, козлы, настилы, а наверху, на самом верхнем ярусе, лежит то, чего я ждала.

Камень.

Отёсанные блоки. Их подняли туда ещё осенью и не уложили: работы встали, когда хозяин уехал в столицу. Полтора десятка блоков южного песчаника, каждый в три пуда, лежат на настиле в двадцати локтях над землёй.

А леса стоят на клиньях.

Я знаю, как ставят леса. Я двадцать лет смотрела, как их ставят. Стойки не вкапывают – их расклинивают снизу, в подпятники, деревянными клиньями. Выбей клинья с одной стороны – и весь ярус пойдёт.

Я смотрю на Вэйрана.

Он загоняет Ксаэна вдоль стены – той самой стены, вдоль которой стоят леса.

Я бегу.

Двор длиной в сорок шагов, и я бегу по нему, пригнувшись, между наледью и горящими обломками, и молюсь, чтобы ни один из них не повернул головы.

Молоток лежит там, где его бросили осенью, – у подножия лесов, под настилом, в куче битого камня. Артельщики так и не собрали инструмент, когда их разогнали.

Я хватаю его.

Рукоять примерзла к камню, и я обдираю ладонь, отрывая её.

Клин.

Первая стойка. Клин сидит плотно, вбит осенью, за зиму разбух от воды и льда.

Я бью.

Раз. Второй.

Клин не идёт.

За моей спиной ревёт огонь, и я не оборачиваюсь, потому что оборачиваться нельзя: если я обернусь и увижу, что Ксаэну конец, я не смогу бить дальше. Я бью по клину сбоку – не в лоб, а под углом, снизу вверх, как учил отец.

«В лоб не бей, Виенна. Клин сидит в конусе. Бей под пятку, и он сам выскочит».

Клин выскакивает.

Стойка проседает.

Настил над моей головой скрипит и кренится, и три пуда песчаника, лежащие наверху, чуть сдвигаются с места.

Мне нужен ещё один.

Я перебегаю ко второй стойке – она в пяти шагах – и в этот момент двор снова заливает огнём. Жар проходит надо мной, я падаю ничком и на локтях ползу под настил.

Оттуда мне видно.

Ксаэн лежит на боку у самой стены. Он ещё дышит, но подняться не может: обгоревшее крыло вывернуто, и на дымчатой чешуе расплываются чёрные пятна.

Вэйран стоит над ним.

Он опускает голову – медленно, наслаждаясь, – и открывает пасть. Я бью по клину второй стойки.

Раз.

Стойка ползёт.

Настил надо мной трещит и кренится, и я вижу, как наверху песчаниковые блоки – все полтора десятка – начинают ехать к краю. Они пойдут туда, куда наклонится настил.

А настил наклонится туда, где я выбила клинья.

То есть на стену.

То есть прямо на Вэйрана.

– ЭЙ! – ору я.

Мой голос теряется в рёве. Тогда я делаю единственное, что могу: выхватываю из кучи битый камень и швыряю ему в голову.

Он попадает в глаз.

Вэйран вскидывается.

Он поворачивает ко мне морду – огромную, красную, с чёрной коркой инея на скуле, – и в его вертикальном зрачке я вижу себя: крошечную фигурку под лесами, с молотком в руке.

И он идёт ко мне.

Он делает три шага и оказывается ровно там, где надо.

Я бью по третьему клину.

Настил идёт.

Он идёт весь сразу, с треском, с воем ломающегося дерева, – три яруса, козлы, доски, – и полтора десятка отёсанных блоков южного песчаника, каждый в три пуда, обрушиваются с двадцати локтей вниз.

Прямо на голову дракону.

Я успеваю откатиться.

Двор накрывает грохотом.

Меня заваливает досками, придавливает поперёк спины козлом, и я лежу, вжавшись лицом в снег, и слышу, как сверху одна за другой идут вниз каменные глыбы.

Потом становится тихо.

Пыль оседает долго.

Я выбираюсь из-под досок – медленно, потому что правая нога не слушается, – и сажусь в снег.

Двора больше нет.

Есть груда камня, битого дерева, наледи и горящих обломков. Есть рухнувшая конюшня. Есть провал на месте часовни.

И есть Вэйран.

Он лежит под завалом. Из-под груды песчаниковых блоков торчит хвост и часть крыла, и хвост медленно, тяжело шевелится.

Он ещё жив.

Дракона не убить камнем. Я знала это, когда била по клиньям. Но дракона можно придавить.