Текст книги "Проданная невеста. Истинная для ледяного дракона (СИ)"

Автор книги: Камелия Найт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 8. Право владеть

Глава 8. Право владеть

Гонца я разглядываю с верхней ступени, а он – меня.

Молодой, наглый, с усталым от дороги лицом. Он видит серое шерстяное платье с чужого плеча, забинтованные ладони и то, как я держусь за перила. И на его губах появляется усмешка.

Он знает, кто я. И знает, что везёт.

– Виенна, – тихо говорит Марта, поднимаясь ко мне. – Идите к себе.

– Нет.

– Это не ваше дело.

– Это только моё дело, – отвечаю я и иду вниз по лестнице, ступенька за ступенькой, чтобы не рухнуть на глазах у человека Вэйрана.

Ксаэн выходит из кабинета одновременно со мной. Он бросает на меня короткий взгляд – я жду, что он отошлёт меня прочь, – но он лишь чуть заметно двигает бровью и молчит.

Гонец кланяется. Ровно настолько, чтобы не оскорбить, и ровно настолько, чтобы напомнить: за его спиной стоит другой дракон.

– Ваша светлость. От лорда Вэйрана из Даргена.

Свиток ложится на ладонь Ксаэна. Печать тяжёлая, тёмно-красная, крылатый ящер, обвивший башню. Тот самый оттиск, что я видела на бумагах в отцовском кабинете, когда меня уже продали.

Ксаэн ломает печать. Читает. Ничего не отражается на его лице. Ни один мускул. Он читает медленно, будто изучает опись имущества.

– Вслух, – говорю я.

Гонец давится смешком.

– Девка, ты…

Он не договаривает. Ксаэн даже не смотрит в его сторону – просто в холле вдруг становится очень холодно, и слова у гонца застревают в глотке.

– Читай, – тихо повторяю я. Голос дрожит, и я ненавижу себя за это. – Там ведь про меня.

Ксаэн поднимает на меня прозрачные глаза.

И читает.

Свиток короткий. Слог сухой, как счёт от поставщика.

Лорд Вэйран из Даргена уведомляет герцога д'Аргалла, что тот удерживает у себя леди Виенну Ливен – девицу, законно просватанную за лорда Вэйрана её отцом, Огюстом Ливеном, с уплатой полного задатка и скреплением договора родовой печатью.

Далее – три пункта.

Первый: договор совершён по всем правилам королевства, и девица является невестой лорда Вэйрана перед законом и людьми.

Второй: лорду Вэйрану известно, что девица бежала из места, где готовилась к браку, и что герцог д'Аргалл принял её под свою руку. Лорд Вэйран великодушно допускает, что герцог был введён в заблуждение.

Третий: если девица не будет возвращена в течение двух недель, лорд Вэйран обратится в Королевский Совет с жалобой на насильственное удержание чужой невесты – и в этом случае имя герцога д'Аргалла будет названо вслух, при дворе, рядом со словом «похищение».

Внизу – приписка, всего одна строка, и почерк там другой. Резкий, крупный, с нажимом. «Она моя. Я приеду за ней сам».

Ксаэн опускает свиток.

Я стою посреди холодного холла, и меня трясёт. Не от страха – от того, как ровно и красиво меня разобрали на бумаге. Задаток. Договор. Печать. Девица. Ни одного места, где я – человек.

– Ответ будет? – с показной скукой спрашивает гонец.

– Будет. – Ксаэн сворачивает свиток. – Передашь: я жду его.

– И всё?

– И всё.

Гонец кланяется, пятится к дверям – и напоследок находит глазами меня.

– Хозяин велел передать лично вам, леди, – говорит он с той же усмешкой. – Он сказал: «Пусть побегает. Мне нравится, когда добыча бежит».

Дверь за ним закрывается.

* * *

В кабинете Ксаэн бросает свиток на стол.

– Он прав, – говорит он. – По закону – прав.

– Я знаю.

– Задаток внесён. Договор скреплён рукой твоего отца и родовой печатью. – Он смотрит на карту на стене, не на меня. – По законам королевства ты просватана. Отец вправе распоряжаться дочерью до брака. Я вправе принять гостя в свой дом. Но я не вправе удерживать чужую невесту.

– Я не вещь, чтобы меня удерживать. Я сама пришла.

– Совет это не интересует. – Он оборачивается. – Совет спросит одно: есть ли договор. Договор есть.

Я опускаюсь в кресло, потому что ноги перестают держать.

Думай, Виенна.

Бежать. Куда? Меня найдут в первом же городе: беглая невеста, приметная, без денег, без бумаг. К отцу? Отец сам меня и продал. К королю? Кто пустит к королю дочь камнереза.

– Есть ли способ разорвать договор? – спрашиваю я.

– Три. – Ксаэн загибает пальцы, спокойно, будто перечисляет породы камня. – Первый: жених отказывается сам. Вэйран не откажется. Второй: отец расторгает сговор и возвращает задаток вдвойне.

– Отец не вернёт. – Горло сводит. – Он не для того меня продавал, чтобы платить вдвойне.

– Третий: договор признают недействительным. Если доказать, что он заключён обманом или что невесте угрожала смерть.

Я поднимаю голову.

– Обитель.

– Обитель, – соглашается он. – Вэйран поместил свою невесту туда, где женщин доводят до могилы. Если доказать, что там с ними делают – договор рассыплется. И рассыплется не только он.

– Так докажем.

– Чем? – Ксаэн подходит и упирается ладонями в подлокотники моего кресла, так что мне некуда деться от прозрачных глаз. – Твоим словом? Ты беглая невеста, которую он вправе вернуть. Твоё слово против слова настоятельницы и лорда Даргена стоит меньше, чем медяк. Мне нужны доказательства, Виенна. Бумаги. Свидетели. Тела.

Он так близко, что я чувствую холод, идущий от его кожи. И всё же – вот странность – он не пугает меня. Совсем.

– Значит, будут бумаги, – говорю я.

– За две недели?

– Не знаю.

– Вот и я не знаю. – Он выпрямляется. – А через две недели он приедет сюда. Лично.

* * *

Вэйран

Гонец вернулся ни с чем, как я и рассчитывал.

Мне не нужен был ответ. Мне нужно было, чтобы она услышала письмо. Чтобы поняла: бумага, которую подписал её любящий отец, тянется за ней всюду, как цепь, и никакой герцог её не перекусит.

Пусть посидит в его ледяном склепе. Пусть решит, что спасена.

Ксаэн д'Аргалл. Северный сноб, каких мало. Он не отдаст девчонку – из принципа, из брезгливости, потому что ему претит слово «задаток». И на этом он и попадётся.

Через две недели я приеду в Аргалл и заберу свою невесту при свидетелях, по закону, с бумагой в руке. А если герцог заупрямится – тем лучше. Тогда я потащу его в Королевский Совет, и весь двор будет обсуждать, как безупречный д'Аргалл держит в своём доме чужую просватанную девицу.

У него ведь уже была одна женщина, из-за которой он ездит в горы третий год. Я улыбаюсь и подливаю себе вина. Гордые ломаются красивее всего, когда ломаются вместе.

* * *

Ночью я не сплю.

Сажусь на пол у камина – на кровати мне слишком мягко, слишком чужое – и смотрю в огонь.

Две недели.

Я думаю о задатке, который отец не вернёт. О матери, которая скажет Совету, что дочь всегда была строптива и что её место в доме мужа. О Нисе, которая сейчас лежит в холодной келье и считает дни до той двери.

И о человеке, который ради чужой ему беглянки уже поссорился с Даргеном и не взял с меня за это ни монеты. Отец говорил: у всякого камня своя линия.

У Вэйрана линия есть. Он самолюбив. Он не может стерпеть, когда его унижают – поэтому и придумал всю эту месть с Обителью вместо того, чтобы просто меня забыть.

Значит, его можно заставить оступиться. Надо только знать, куда бить. Но сперва мне нужно перестать быть в этом доме беглой девчонкой, которую кормят из милости.

Я поднимаюсь и подхожу к окну. Внизу, в темноте двора, у стены белеет что-то большое, укрытое рогожей. Днём я его заметила, но не поняла, что это.

Теперь понимаю.

Каменная глыба. Необработанная. Она лежит там, забытая, под снегом – и я готова поспорить на что угодно, что кто-то в этом доме однажды заказал работу, а потом передумал.

Пальцы у меня начинают чесаться.

Глава 9. Глыба во дворе

Глава 9. Глыба во дворе

Наутро я иду во двор.

Марта провожает меня взглядом от кухонной двери, но не останавливает. Слуги оборачиваются. Босая беглянка, которую хозяин привёз на руках, вышла на мороз в одном платье и стоит над укрытой рогожей глыбой – тут есть на что посмотреть.

Я стягиваю рогожу.

Мрамор. Серый, с голубой прожилкой, добротный кусок, в мой рост. Он лежит здесь давно: снег на нём слежался, у основания намело сугроб, а по верхнему краю уже пошли мелкие морозные трещины – так бывает, когда камень оставляют зимовать без укрытия.

Я снимаю бинты с ладоней и веду пальцами по поверхности. И меня будто окатывает горячим.

Три недели я не касалась камня. Три недели я была послушницей, беглой, обузой, свидетельницей. А сейчас под моими пальцами шершавая холодная плита – и руки сами вспоминают, что они умеют.

– Он тут пятый год.

Я оборачиваюсь. Марта стоит в двух шагах, кутаясь в шаль.

– Его светлость заказывал памятник. Для сестры. – Она смотрит на глыбу, а не на меня. – Мастер приехал, посмотрел, взял задаток. А потом вернул деньги и уехал.

– Почему?

– Сказал, что не берётся. Что герцог требует невозможного: чтобы она вышла живая. – Марта поджимает губы. – С тех пор ни один резчик к этому камню не подошёл. А его светлость запретил его убирать.

Я снова кладу ладонь на мрамор.

Морозные трещины по верхнему краю – пустяк, их снимешь. Прожилка идёт наискось, но чисто, без узлов. Камень хороший. Ему просто пять лет никто не был нужен.

– Мне нужны инструменты, – говорю я.

Марта смотрит на меня как на сумасшедшую.

– Вы едва ходите.

– Ходить для работы не обязательно. – Я подтягиваю рогожу, укрывая камень от снега. – Марта. У меня две недели до того, как за мной приедут. Я не собираюсь провести их, лёжа в кровати и ожидая, чем кончится чужой спор о моей судьбе.

Она долго молчит. Потом уходит.

А через час во дворе появляется старый плотник и молча выкладывает передо мной на рогожу молоток, пару зубил, шпунт и скарпель. Инструмент чужой, грубоватый, для дерева больше, чем для камня, – но живой.

– Больше нету, госпожа, – бурчит плотник.

– Хватит, – говорю я и беру зубило.

Работать я не могу.

Это выясняется на третьем ударе.

Ладони – сплошная ссадина, пальцы не держат ручку, а от каждого удара по руке простреливает так, что темнеет в глазах. Молоток вылетает из руки и падает в снег.

Я сажусь прямо на мёрзлую землю и смотрю на свои никчёмные руки.

Вот теперь мне хочется взвыть. Не от боли – от бессилия. Единственное, что я умею в этом мире делать по-настоящему хорошо, у меня отобрали вместе со всем остальным.

Думай, Виенна.

Руки заживут. Через неделю, может, через две – но заживут. А значит, надо работать головой, пока не работают ладони.

Я поднимаю молоток, кладу инструмент обратно на рогожу и снова кладу ладонь на камень – просто веду по нему, читая: где трещина, где прожилка, где придётся снимать больше.

И вдруг понимаю, что за мной наблюдают. Ксаэн стоит на крыльце. Без плаща, в одной рубашке – мороза он, похоже, не чувствует вовсе. И смотрит не на меня.

На камень.

– Кто разрешил тебе трогать этот мрамор?

Голос ровный, но воздух вокруг него уже стынет. Я поднимаюсь на ноги, вытираю ладони о подол.

– Никто.

– Тогда отойди от него.

– Ваша светлость…

– Отойди. – Иней вспыхивает на перилах крыльца. – Ты не понимаешь, что это.

– Понимаю. – Я не двигаюсь с места. – Это памятник, которого нет уже пять лет. Потому что вы потребовали от мастера, чтобы она вышла живой, а он не смог. Так?

Тишина. Такая, что слышно, как в конюшне переступает лошадь.

– Кто тебе сказал?

– Это неважно. Важно, что мастер был прав. – Я кладу руку на глыбу. – Живой она из камня не выйдет. Никогда. Ни у него, ни у меня, ни у кого.

Он делает шаг вперёд, и мне становится по-настоящему холодно.

– Тогда зачем ты его трогаешь?

– Затем, что живой она не выйдет, а похожей – может. – Я говорю быстро, пока он не оборвал. – Мне нужно только знать, какой она была. Не как выглядела – это мне расскажет портрет. А какой была. Как держала голову. Что делала руками, когда смеялась. Хмурила ли брови. У всякого человека есть одно движение, по которому его узнают со спины. Вот его я и вырежу.

Ксаэн стоит очень прямо. Мороз с перил ползёт дальше, по ступеням.

– Ты видела её только на портрете.

– Да.

– И ты полагаешь, что справишься там, где отказался королевский мастер.

– Не полагаю. – Я смотрю ему в глаза. – Я говорю, что попробую. Мне нечем платить вам за жизнь, за лекаря и за ссору с Даргеном. Я могу отдать вам только то, что умею.

Он молчит долго.

Мороз отступает.

– Мой отец учил меня, – тихо добавляю я, – что камень нельзя обмануть. Если внутри пусто, снаружи будет мёртвая кукла. – Я запинаюсь, но говорю. – Расскажите мне о ней. И тогда, может быть, у меня выйдет.

Он смотрит на укрытую рогожей глыбу, потом на мои разбитые руки. Что-то происходит в его лице – так, будто в толще льда проходит первая тонкая трещина, ещё невидимая глазу.

– Её звали Элиза, – говорит он наконец.

* * *

Мы говорим до самых сумерек. Он говорит стоя, глядя в сторону, скупыми короткими фразами – так, как вынимают из раны осколки, по одному.

Элиза смеялась, зажимая рот ладонью: гувернантка твердила, что благородной девице нельзя показывать зубы. Элиза не выносила перчатки и вечно их теряла. Она таскала на кухню бродячих щенков и врала матери в глаза с честнейшим лицом. Она обыгрывала брата в шахматы и потом дразнила его до самой ночи.

А когда её увозили в Обитель, она сказала: «Не переживай. Полгода – это же всего полгода». Я слушаю и запоминаю. Не слова – движения. Ладонь у рта. Голые пальцы, вечно без перчаток. Вздёрнутый подбородок.

Когда во дворе становится совсем темно, Ксаэн замолкает.

– Довольно, – говорит он.

– Довольно, – соглашаюсь я.

Он поворачивается уходить и уже на крыльце, не оборачиваясь, роняет:

– Марта пришлёт лекаря. Пусть посмотрит твои руки. Иначе ты и зубила не удержишь.

Дверь за ним закрывается. Я стою во дворе одна, у камня, в котором вот уже пять лет спит чужая мёртвая сестра, и понимаю, что впервые с той ночи в Обители у меня есть работа.

А ещё – что я только что подошла к линии этого человека вплотную.

* * *

Ночью замок будит грохот. Я вскакиваю. За окном мечутся огни, слышны крики, лязг оружия, конское ржание. Я выбегаю в галерею босиком, как была.

Внизу распахнуты входные двери. По каменным плитам холла тянется тёмный мокрый след, а посреди холла, поддерживаемый двумя гвардейцами, стоит человек в разодранном плаще.

Он весь в крови.

И на его груди, сквозь грязь и кровь, я различаю знакомый герб. Крылатый ящер, обвивший башню.

Дарген.

Глава 10. Кровь на пороге

Глава 10. Кровь на пороге

Я узнаю его сразу.

Даже сквозь грязь, кровь и разодранный плащ – узнаю. Это он два дня назад намотал мою косу на кулак и шипел мне в ухо «а ну стой». Сейчас он висит на руках у двух гвардейцев Аргалла и едва держит голову.

– Нашли у восточной межи, – докладывает старший, не глядя на меня. – Полз. Говорит, из Даргена.

Ксаэн спускается в холл – уже одетый, будто и не ложился.

– Лекаря, – коротко бросает он. – И приведите его в чувство. Мне нужно, чтобы он говорил.

Раненого укладывают прямо на плиты, подсунув под голову свёрнутый плащ. Приходит заспанный лекарь, разрезает на нём рубаху, качает головой. Слуги несут воду, полотно, свечи.

Я подхожу ближе. Марта пытается перехватить меня за локоть.

– Виенна, не смотрите. Это не для…

– Я видела, как в мастерской отца человеку сорвавшимся камнем размозжило ногу, – говорю я. – Мне было двенадцать. Я держала ему голову, пока отец бегал за лекарем.

Марта отпускает мой локоть.

Я опускаюсь на колени рядом с раненым. От него несёт лошадиным потом, кровью и страхом. Он ловит взглядом моё лицо, и глаза у него становятся круглыми.

– Ты… – сипит он. – Ты…

– Я, – соглашаюсь я. – Только теперь ты лежишь, а я стою. Мир странно устроен, правда?

Лекарь просит подержать свечу. Я держу.

Ксаэн стоит над ним, скрестив руки.

– Имя.

– Курт, ваша светлость… – Раненый морщится, пока лекарь возится с его боком. – Курт Дюваль. Дарген, третья сотня.

– Кто тебя так?

Курт молчит.

– Кто, – очень спокойно повторяет Ксаэн, и в холле сразу становится холоднее на несколько градусов.

– Свои, – выдавливает Курт. – Свои, ваша светлость.

Он поднимает на меня глаза.

– Нас было трое на том склоне. Тех, кто её упустил. – Он сглатывает. – Хозяин сказал, что уплатил за неё золотом, а мы отдали её даром. Двоих он оставил у себя. Что с ними – не знаю и знать не хочу. А меня отправили с обозом… и по дороге мне велели отойти в лес, помочь с колесом.

Он замолкает. И этого молчания достаточно. Я держу свечу, и рука у меня не дрожит только потому, что я приказала ей не дрожать. Из-за меня. Двое остались у Вэйрана – из-за меня.

Я не сделала им ничего дурного, я всего лишь сбежала. И всё равно эта мысль ложится куда-то на дно и остаётся там лежать.

– Дальше, – говорит Ксаэн.

– Дальше я побежал. – Курт кривится. – Двое суток шёл. Знал: ежели где и не выдадут Даргену, так у вас. Про вас говорят, что вы Даргена не любите.

– Не люблю, – соглашается Ксаэн. – Но и беглых чужих людей мне держать незачем. Ты знаешь, что мне достаточно вернуть тебя, чтобы Вэйран стал ко мне добрее?

Курт закрывает глаза.

– Знаю.

– Тогда назови мне причину этого не делать.

Тишина. Только лекарь звякает чем-то в тазу.

– Ваша светлость. – Я поднимаюсь с колен. – Он вам её назовёт. Только сначала пусть его перевяжут.

Ксаэн переводит на меня взгляд.

– Ты защищаешь человека, который тащил тебя к Вэйрану за косу.

– Я защищаю человека, который может говорить. – Голос у меня ровный. – Мёртвые ничего не рассказывают, вы сами это знаете лучше всех.

Что-то в его лице дёргается.

– Перевяжите его, – роняет он лекарю. – И вина ему. Немного.

* * *

Курт пьёт вино мелкими глотками, и его перестаёт трясти.

– Причина, – напоминает Ксаэн.

– Обитель, – хрипло говорит Курт.

Я замираю со свечой в руке.

– Я туда возил, ваша светлость. Не раз. – Он смотрит в потолок. – Не только девиц. Ящики возил. И бумаги. И деньги.

– Какие деньги?

– За постой. – Курт усмехается, и от этой усмешки мне делается тошно. – Так у них называется. Господин платит настоятельнице «за постой и обучение». Раз в квартал. С каждой девицы отдельно. Их там не одна и не десять, ваша светлость. Их туда со всего королевства свозят, и не только женихи. Родня тоже. Отцы, мужья, опекуны. Кому кто мешает.

Я вспоминаю Нису. Три зимы. Опекун, барон, который давно женился на другой. За неё, значит, тоже кто-то платит. Или платил, пока не перестал.

– Кто ведёт счёт? – спрашивает Ксаэн, и голос у него становится очень тихим.

– Управляющий хозяина. Гримо. – Курт морщится, устраиваясь удобнее. – У него книга. Толстая такая, в кожаном переплёте. Он всё туда пишет: кому сколько, за кого, когда. Он и жалованье мне из неё выписывал. Я эту книгу сотню раз видел.

Я перестаю дышать.

Бумаги, сказал Ксаэн. Мне нужны бумаги.

– Где эта книга? – спрашиваю я.

– Известно где. В Даргене. В кабинете у Гримо, в железном ларце.

Ксаэн и я смотрим друг на друга через голову раненого. Одну долгую секунду.

– Ты пойдёшь под присягу? – спрашивает Ксаэн. – Перед Королевским Советом. Скажешь то, что сказал мне?

Курт долго молчит.

– А толк? – говорит он наконец. – Я кто? Сотник ихний. Слово моё против слова лорда – пыль. Меня выслушают, а потом найдут в канаве.

– Не найдут, – говорит Ксаэн. – Пока ты в Аргалле.

– Оно, конечно… – Курт снова закрывает глаза. – Только вот что, ваша светлость. Есть одна вещь, которую вы знать должны. И она вам сильно не понравится.

– Говори.

Курт открывает глаза и смотрит прямо на меня.

– Меня не догнали, госпожа, – тихо говорит он. – Меня отпустили.

Свеча в моей руке начинает мелко дрожать.

– Что значит – отпустили? – Голос у меня садится.

– То и значит. – Курт облизывает губы. – Тот, кто повёл меня в лес… он мог ударить вернее. Я его знаю, он служит хозяину пятнадцать лет и с двадцати шагов белке в глаз попадает. А тут – ткнул и ушёл. Даже коня моего не увёл. Конь у самой опушки стоял, привязанный.

В холле становится очень тихо.

– И ты сел на этого коня, – медленно произносит Ксаэн, – и поехал прямиком в Аргалл.

– Куда ж мне ещё, – Курт горько усмехается. – Я всю дорогу думал: везёт мне, дураку. А как ваши меня у межи подобрали, так и понял. Не везёт мне.

Он поворачивает голову к Ксаэну.

– Он меня к вам гнал, ваша светлость. Как собаку с колокольчиком. Только я не знаю зачем.

Ксаэн стоит неподвижно. Иней тонкой коркой ползёт по краю оконного стекла за его спиной, и никто, кроме меня, этого не замечает.

– Зато я знаю, – говорю я.

Оба поворачиваются ко мне. Я ставлю свечу на пол и выпрямляюсь, потому что от того, что складывается у меня в голове, мне надо стоять твёрдо.

– В свитке было три пункта. – Я говорю медленно, вспоминая слово в слово. – Что я его невеста. Что вы, возможно, введены в заблуждение. И что через две недели он подаст в Королевский Совет жалобу на насильственное удержание чужой невесты.

– И?

– И одной беглой невесты для Совета мало. – Мне холодно, будто я снова стою на том склоне. – Невесту вы могли принять по недоразумению. Пожалели полумёртвую девку в снегу – с кем не бывает. А вот когда в вашем замке сидит ещё и беглый солдат Даргена, которого вы прячете от законного господина…

Ксаэн договаривает за меня. Голос у него ровный и совершенно мёртвый.

– …тогда это уже не недоразумение. Тогда это система. Герцог д'Аргалл переманивает и укрывает людей Даргена. Сначала невесту. Потом солдата. – Он смотрит на Курта сверху вниз. – Кто следующий приползёт к моим воротам? Чья-нибудь пропавшая жена? Чей-нибудь беглый управляющий с золотом?

Курт бледнеет.

– Ваша светлость, я не хотел…

– Ты и не хотел. Тебя привели.

Ксаэн отворачивается к окну.

– Он не собирается ждать две недели, – тихо говорю я. – Он собирается набрать полный подол доказательств, а потом приехать сюда с людьми Совета и забрать всё разом. И меня, и вашу честь.

Тишина.

Наконец Ксаэн оборачивается. Он смотрит на меня – долго, странно, без всякого льда, – и произносит то, чего я не ждала:

– Ты умеешь считать шаги наперёд, Виенна Ливен.

– Меня учили читать камень до того, как в него бьют, – говорю я. – Разница невелика.

Он подходит ко мне вплотную. Так близко, что я снова чувствую сухой холод, идущий от его кожи, и снова – вот странность – не отступаю.

– Тогда скажи мне: что сделает камнерез, когда видит, что глыба уже треснула?

– Не даст трещине идти дальше, – отвечаю я. – Он не станет бить сверху. Он перевернёт камень и ударит с той стороны, откуда никто не ждёт.

Уголок его губ дёргается. Второй раз за два дня.

– Гримо, – говорит Ксаэн. – И его книга.