Текст книги "Проданная невеста. Истинная для ледяного дракона (СИ)"
Автор книги: Камелия Найт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)
Глава 25. Мать
Глава 25. Мать
Королевская стража въезжает в Аргалл на рассвете.
Их десятка полтора, в синих плащах с королевским гербом, и командует ими молодой офицер с розовым от мороза лицом, который явно предпочёл бы оказаться где угодно, только не здесь.
За ними въезжает карета.
Из кареты выходит моя мать.
Она в тёмном дорожном платье, волосы убраны гладко, ни одна прядь не выбилась за четверо суток пути. Она оглядывает двор – гвардейцев Аргалла, женщин в окнах галереи, мрамор под рогожей – и на её лице ничего не отражается.
– Виенна, – говорит она.
– Здравствуй, мама.
Она подходит ближе и наконец смотрит на меня по-настоящему. На обрезанные волосы. На заживающий ожог. На мужскую куртку, которую я так и не сняла.
Губы у неё поджимаются.
– Господи, – говорит она. – На кого ты похожа.
* * *
В зале нижней галереи горит камин. Офицер стоит у дверей, старательно глядя в потолок. Ксаэн сидит в кресле, вытянув ноги, и вид у него такой скучающий, что я понимаю: он в бешенстве.
Мать садится напротив меня и расправляет юбку.
– Я приехала помочь тебе, – говорит она.
– Ты приехала с людьми, которые меня арестуют.
– Именно поэтому. – Она складывает руки на коленях. – Виенна, послушай меня внимательно, у нас мало времени. Лорд Вэйран согласен всё уладить.
– Вот как.
– Он отзывает обвинение в краже. Он отзывает обвинение в поджоге. – Мать говорит спокойно, размеренно, будто зачитывает опись. – Он не потребует ни виры, ни возмещения. Более того, он берёт на себя все расходы по разбирательству.
– И что взамен?
– Ты возвращаешься к нему, – говорит она. – И вы венчаетесь в течение месяца.
В зале тихо. Только трещит камин.
– Виенна, это милость, – говорит мать. – Ты понимаешь, что тебе грозит иначе? Кража в доме лорда. Поджог обители. Тебя повесят.
– Знаю.
– Знаешь и всё равно упрямишься? – Она подаётся вперёд. – Он даёт тебе жизнь. Дом. Титул. Ты будешь леди Даргена, а не воровкой в яме.
– Мама.
– Что?
Я смотрю на неё.
– Ты знала, что там делают, – говорю я. – Я спрашивала тебя в коридоре Совета, и ты ответила: «Я знала, что оттуда возвращаются послушными, а больше мне знать было незачем».
– И что?
– Теперь ты знаешь остальное. – Голос у меня ровный. – Под полом той обители нашли двадцать три женщины. Двадцать три. Я стояла в трёх шагах от того места, когда их выкапывали.
Мать не отводит взгляда.
– И что? – повторяет она.
Вот тут у меня внутри что-то обрывается. Потому что я, оказывается, всё ещё ждала. Всё это время, дура, я ждала, что она вздрогнет.
– Ты слышала, что я сказала?
– Слышала. – Мать поправляет манжету. – Двадцать три девицы, которые не сумели устроить свою судьбу. Что с ними случилось, я не знаю и знать не хочу. Меня заботит только моя дочь.
– Твоя дочь была в этой обители.
– И вышла оттуда! – Она наконец повышает голос, и в этом голосе нет ни капли раскаяния, только раздражение. – Вышла, Виенна! Живая! И могла бы уже быть женой дракона, если бы не твоё вечное упрямство!
Она переводит дух.
– Всё, что с тобой случилось, ты устроила себе сама.
Я поднимаюсь.
Мать поднимается тоже – она никогда не позволяла, чтобы кто-то стоял выше неё.
– Мама, – говорю я. – Скажи мне одно. И скажи честно, один раз в жизни.
– Ну?
– Лисбет. – Я смотрю ей в глаза. – Ей пятнадцать. Через год она выйдет в свет. Если она откажет тому, кого ты для неё выберешь, ты отвезёшь туда и её?
Мать молчит.
Одно мгновение.
Одно короткое мгновение, и мне этого достаточно.
– Лисбет не откажет, – говорит она.
– Откуда ты знаешь?
– Потому что Лисбет умная девочка. – Мать берёт с кресла перчатки. – И потому что она видела, чем кончается упрямство. Ты хотя бы этим оказалась полезна.
Она натягивает перчатку. Аккуратно, палец за пальцем. Я стою и смотрю на её руки, и внутри у меня наступает какая-то ровная, гладкая пустота. Отец учил меня: у камня есть линия, и надо только её найти.
Двадцать три года я искала линию в этой женщине. Её там нет. Камень цельный, без единой трещины, и бей по нему сколько хочешь – он не расколется. Он просто затупит любой резец.
– Уходи, – говорю я.
– Виенна.
– Уходи из этого дома.
Мать поворачивается к офицеру у дверей.
– Она отказывается, – говорит она. – Делайте своё дело.
Офицер откашливается и делает шаг вперёд.
– Девица Виенна Ливен. Именем Королевского Совета вы задержаны по обвинению в краже и поджоге и должны следовать со мной в столицу для разбирательства.
Ксаэн встаёт из кресла.
Медленно.
По каминной решётке от края ползёт иней. Огонь в камине съёживается и начинает гаснуть. Офицер бледнеет, но держится.
– Ваша светлость, – говорит он. – У меня приказ Совета.
– Я знаю, – говорит Ксаэн.
– И королевская печать.
– Я вижу.
– Ваша светлость. – Голос у офицера дрожит. – Если вы мне помешаете, я обязан буду доложить, что герцог д'Аргалл оказал сопротивление королевской страже. И тогда…
– Ксаэн, – говорю я.
Он не оборачивается.
– Ксаэн, – повторяю я громче.
Он поворачивает голову.
Иней на решётке доходит до пола.
– Не надо, – говорю я.
– Виенна.
– Если вы сейчас их остановите, они получат всё, чего хотят. – Я подхожу к нему. – Мятеж. Сопротивление короне. Герцог, который прячет воровку. Тогда нас обоих закопают, и книги закопают вместе с нами.
Он молчит.
Я вижу, как у него на скуле ходит желвак.
– Я поеду, – говорю я.
* * *
Мне дают четверть часа на сборы. Марта собирает мне узел, ругаясь сквозь зубы и роняя всё из рук. В коридоре толпятся женщины из Обители – стоят молча, прижавшись к стенам, и смотрят.
Ниса протискивается сквозь них и хватает меня за рукав.
– Я с тобой.
– Нет.
– Виенна…
– Ты нужна мне здесь. – Я беру её за плечи. – Слушай меня внимательно. Через несколько дней вас всех повезут в столицу. Всех, кто сможет говорить.
– Виенна, я не смогу…
– Сможешь. – Я держу её крепко. – Ниса. Меня в том зале не будет. Меня посадят. Говорить придётся вам.
Она смотрит на меня, и губы у неё дрожат.
– Что мне сказать?
– Своё имя, – говорю я. – И имена тех, кого ты помнишь. Тех, кто ушёл за ту дверь.
Она молчит.
Потом отпускает мой рукав, выпрямляется – и вдруг я вижу, что за эти дни она стала выше. Не выросла, конечно. Просто перестала горбиться.
– Марта Керн, – говорит она тихо. – Иветта Ланн. Соня, фамилии не знаю, ей было шестнадцать. Бригитта Ольм.
Она загибает пальцы.
– Я помню сорок два имени, Виенна. Я их каждую ночь повторяла, чтобы не забыть.
* * *
Меня выводят во двор.
Королевская стража уже в сёдлах. Мать сидит в карете, задёрнув занавеску. Ксаэн выходит следом за мной. Он не подходит близко и ничего не говорит; он просто стоит на крыльце и смотрит, как мне связывают руки.
Верёвку затягивают у запястий, поверх куртки. Офицер делает это торопливо и, кажется, стыдится. Я поднимаю голову и нахожу Ксаэна взглядом. Он белый. Он стоит очень прямо, руки за спиной, а по камню крыльца под его сапогами разбегается лёд.
– Виенна, – говорит он.
– Ваша светлость?
Он спускается по ступеням. Подходит вплотную. Офицер дёргается, но не смеет вмешаться. Ксаэн наклоняется к самому моему уху.
– Двенадцать дней, – говорит он очень тихо. – Слушание через двенадцать дней. Я приду.
– Я знаю.
– Виенна.
Он отстраняется ровно настолько, чтобы видеть моё лицо.
– Ты не одна, – говорит он.
Меня подсаживают на лошадь. Ворота Аргалла открываются, и мы выезжаем на дорогу, в серое зимнее утро.
Я оборачиваюсь один раз.
Он всё ещё стоит на крыльце. И весь двор за его спиной, до самых ворот, покрыт белым инеем.
Глава 26. Каменный мешок
Глава 26. Каменный мешок
Столичная тюрьма стоит за рекой, и её видно издалека: приземистая, серая, без единого окна на нижнем ярусе. Кладка старая, добротная, насухую. Я усмехаюсь, и офицер, который везёт меня, косится с испугом.
Второй раз в жизни меня привозят в дом, построенный на совесть.
* * *
Камера маленькая. Три шага в длину, два в ширину. Соломенный тюфяк, ведро, окошко под потолком с решёткой. После Обители она кажется мне почти уютной. Здесь, по крайней мере, никто не притворяется, что заботится о моей душе.
Первые два дня меня не трогают. Приносят воду и хлеб, забирают ведро, и всё. На третий день приходит стряпчий. Он молодой, потный и очень старается быть значительным.
– Девица Ливен, я назначен вашим защитником. Меня зовут мэтр Верон.
– Кем назначены?
– Советом.
Ну конечно.
– Мэтр Верон, – говорю я. – Вы читали дело?
– Читал. – Он раскладывает на коленях бумаги. – И я обязан вам сказать: дело безнадёжно. Вы проникли в дом лорда Вэйрана под чужим именем, вскрыли ларец и похитили счётную книгу. Это доказано. Вы обрушили башню обители, из-за чего сгорел архив. Это вы признали сами перед королевским дознавателем.
– Признала.
– Так вот. – Он поднимает на меня влажные глаза. – Единственное, что я могу для вас сделать, это выторговать снисхождение. Если вы признаете вину и попросите милости, вас, возможно, не повесят. Вас сошлют.
– Куда?
– В обитель, – говорит мэтр Верон.
Я смотрю на него.
Он ёрзает.
– В другую, разумеется, – торопливо добавляет он. – Есть очень достойные обители на юге…
* * *
Он приходит и на четвёртый день. И на пятый. Каждый раз он приносит один и тот же лист – признание – и каждый раз кладёт его передо мной.
– Подпишите, девица Ливен. Так будет лучше для вас.
– Мэтр Верон, – говорю я на пятый день. – Скажите мне честно. Кто вам платит?
Он краснеет пятнами.
– Совет назначил…
– Я спросила, кто платит.
Он собирает бумаги и уходит, не попрощавшись.
* * *
Я не сплю ночами.
Не от страха, а от арифметики. Я лежу на тюфяке, смотрю в темноту и считаю. Двенадцать дней до слушания. Прошло пять. Что есть у нас? Две книги. Сорок одна женщина. Двадцать три тела под полом. Мэтр Ольгерд с его записями.
Что есть у них? Закон.
Я украла книгу. Это правда, и от неё никуда не деться. Всё, что мы нашли, добыто моими руками, а мои руки – руки воровки. Значит, они выбьют опору. Не оспаривая ни единой цифры, они просто скажут: доказательства получены преступлением, а стало быть, их нет.
И книги вернут Вэйрану.
Думай, Виенна.
Как отделить книгу от того, кто её украл? Я лежу и перебираю это так и эдак, пока не начинает светать. А потом сажусь на тюфяке. Потому что вспоминаю мэтра Ольгерда и его слова: «Я на стороне бумаги. Что запишу, то и будет».
Он записывал всё.
Он записал плиты. Он записал крупу. Он записал засов с внешней стороны двери. И он записал двадцать три тела.
А тела я не крала.
– Мэтр Верон, – говорю я на шестой день, едва он входит. – Мне нужна бумага и перо.
Он мнётся.
– Я не уполномочен…
– Вы мой защитник. – Я смотрю на него. – Вы обязаны передать в Совет мою письменную просьбу. Это моё право, и оно записано в Уложении. Я читала.
Он бледнеет.
– Вы читали Уложение?
– От корки до корки. У герцога хорошая библиотека.
Он приносит бумагу и перо. Я пишу, стоя на коленях у тюфяка и подложив под лист доску. Прошение короткое. В нём я не оправдываюсь и не прошу милости. Я прошу Совет о трёх вещах.
Первое: разделить два дела. Дело о краже книги и дело об обители. Пусть меня судят за кражу, я не отпираюсь. Но пусть обитель судят отдельно, потому что двадцать три женщины под полом лежали там задолго до того, как я родилась.
Второе: пусть на слушании по обители мои слова вообще не звучат. Ни одного. Пусть говорят те, кто там был.
Третье.
Я останавливаюсь и долго смотрю на лист. Третье: пусть Совет вызовет мою мать, Одетту Ливен, и спросит у неё под присягой, знала ли она, за что платит.
Я ставлю подпись.
– Передайте это в Совет, – говорю я. – И проследите, чтобы прошение внесли в реестр. Мэтр Верон, я знаю, как это делается. Если вы его потеряете, я скажу об этом вслух в зале, при всех.
Он забирает лист трясущимися руками.
* * *
На седьмой день дверь открывается не в час.
Я поднимаю голову.
На пороге стоит Вэйран.
Он входит и оглядывает камеру: тюфяк, ведро, окошко. Стражник за его спиной закрывает дверь.
– Ты похудела, – говорит Вэйран.
– Вы уже это говорили. Дважды.
Он усмехается и садится на край тюфяка – спокойно, будто в собственной гостиной. От него пахнет улицей, морозом и табаком, и от этого запаха у меня сводит горло: я семь дней дышала камнем и ведром.
– Я пришёл за книгой, – говорит он.
– Её у меня нет.
– Знаю. Она у д'Аргалла. – Он разглядывает свои перстни. – Но он отдаст её, если ты попросишь.
– Не отдаст.
– Отдаст, – говорит Вэйран. – Если будет знать, что иначе тебя повесят.
Я молчу.
Он поднимает на меня глаза.
– Слушай меня внимательно, Виенна. Я не буду повторять. – Голос у него ровный, почти ласковый. – Ты пишешь ему записку. Всего одну строчку: «Отдай книги, иначе я умру». Он привезёт их в тот же день, и ты это знаешь не хуже меня.
– И что дальше?
– Дальше я забираю обе книги, отзываю все обвинения, и через месяц ты моя жена. Ты живёшь в Даргене, в тепле, с прислугой, и до конца дней не видишь ни ямы, ни верёвки.
– А обитель?
– А обитель, – говорит он, – просто сгорела.
Он произносит это без всякого выражения, как говорят о погоде. Я сижу на полу, обхватив колени, и смотрю на него. И вдруг понимаю, что мне совсем не страшно.
– Нет, – говорю я.
Он не удивляется.
– Тебя повесят, – просто говорит он.
– Возможно.
– Виенна. – Он подаётся вперёд, опершись локтями о колени. – Я видел, как вешают женщин. Это не быстро и не красиво. Ты будешь висеть во дворе, а двор будет полон народу, и никто из тех сорока одной бабы, которых ты вытащила, тебе не поможет.
– Знаю.
– Ты не понимаешь, – говорит он тихо. – Ты умрёшь. Совсем. Тебя не станет.
И вот тут я вижу это.
В его тёмных глазах – впервые за всё время – мелькает что-то, чего я никогда там не видела. Он не хочет, чтобы меня повесили.
Не из жалости. Из жадности. Он потратил на меня полгода, задаток, планы и терпение; он выстроил всю эту машину ради одного – увидеть, как я опущу глаза.
А мёртвая я никогда не опущу глаз.
Мёртвая я выиграю.
– Милорд, – говорю я. – Вы боитесь.
Он замирает.
– Что?
– Вы боитесь, что меня повесят. – Я поднимаюсь на ноги. – Потому что тогда всё, что вы построили, пойдёт прахом. Вам нужна не моя смерть. Вам нужна моя покорность.
Он медленно встаёт.
Я стою перед ним в грязной куртке, немытая, стриженая, семь дней в каменном мешке, – и смотрю ему в лицо снизу вверх.
– А покорной я не буду, – говорю я. – Ни живой, ни мёртвой. Хоть режьте.
Он молчит.
Долго.
А потом поднимает руку и берёт меня за подбородок. Пальцы горячие, жёсткие. Он приподнимает моё лицо к своему и держит.
– Знаешь, что самое смешное? – говорит он очень тихо. – Полгода назад ты была просто красивая дура, которая посмела мне отказать.
Он проводит большим пальцем по моей скуле.
– А теперь я, кажется, не смогу без тебя жить.
Он отпускает.
Идёт к двери, стучит, чтобы открыли, – и уже на пороге оборачивается.
– Слушание послезавтра, – говорит он. – Не через пять дней. Послезавтра.
Я не успеваю ответить.
– Совет перенёс его, – говорит Вэйран. – По моей просьбе.
Дверь за ним закрывается.
Глава 27. Сорок два имени
Глава 27. Сорок два имени
Меня вводят в зал последней.
Руки развязывают у самых дверей – Совет не любит, когда обвиняемых вносят, как мешки. Я оправляю куртку, потому что другой одежды у меня нет, и иду через палату к чёрному камню.
Скамьи полны. Сегодня их куда больше, чем в прошлый раз, и я знаю почему: слух о том, что нашли под полом Обители, за два дня обошёл всю столицу. Ксаэн сидит в первом ряду. Он на секунду ловит мой взгляд и коротко кивает.
Вэйран сидит напротив и не сводит с меня глаз. Мать сидит в третьем ряду, в тёмно-сером, с прямой спиной.
А рядом с ней – Лисбет.
Я не ждала её увидеть.
Ей пятнадцать. На ней взрослое платье, которое ей велико в плечах, и она сидит, вцепившись в собственные колени, и смотрит на меня во все глаза.
Я отворачиваюсь.
Канцлер зачитывает дело.
Кража счётной книги из дома лорда Вэйрана из Даргена, совершённая девицей Виенной Ливен под чужим именем. Проникновение в дом обманом. Порча имущества. Обрушение башни Обители Скорбной Девы, повлёкшее уничтожение архива.
– Девица Ливен. Вы признаёте это?
– Признаю, – говорю я.
По скамьям идёт шорох.
– Всё?
– Всё. Я взяла книгу. Я обрушила башню. – Голос у меня ровный, и в палате хорошо слышно. – Я не буду оправдываться, милорды.
Канцлер снимает очки.
– Тогда что вы будете делать?
– Молчать, – говорю я.
Он смотрит на меня поверх очков очень долго.
– Прошение девицы Ливен внесено в реестр, – говорит он наконец, и я вижу, как в третьем ряду мать чуть заметно поворачивает голову. – Она просит разделить дела. Дело о краже и дело об Обители.
– Это уловка! – встаёт кто-то со скамей. – Она хочет спрятаться за трупами!
– Она просит обратного, – сухо говорит канцлер. – Она просит судить её за кражу и не принимать её слова в деле об Обители. Ни одного слова.
Тишина.
– Совет удовлетворил прошение, – говорит канцлер. – Полагаю, милорды, вам всем понятно почему.
Я понимаю.
Им это удобно. Воровку они повесят своим порядком, а обитель разберут отдельно, тихо, по-семейному, и никакая беглая девка им туда не влезет. Они думают, что переиграли меня.
– Тогда, – говорит канцлер, – перейдём к делу Обители Скорбной Девы. Мэтр Ольгерд.
Ольгерд встаёт со своего места у стены. Он всё в том же сером плаще, и в руках у него та же книжица.
– Милорды, – говорит он. – Я не буду ничего доказывать. Я зачитаю опись.
Он открывает книжицу.
– Часовня. Каменный пол. Плита у первого ряда выщерблена посередине на глубину в полпальца. Такое углубление образуется, если на одном месте стоят на коленях несколько тысяч раз.
Он переворачивает страницу.
– Кухня. Крупа, которой кормят послушниц. Это не крупа. Это отсев, каким кормят птицу. Я взял пробу, она приложена к делу.
Ещё страница.
– Кельи, сорок штук. Засовы расположены снаружи. Изнутри дверь не открывается.
Он не повышает голоса. Он читает опись, как читают счёт от торговца. И оттого в палате становится очень тихо.
– Комната за боковой дверью, – говорит Ольгерд. – Известняковый пол. При вскрытии обнаружены останки двадцати трёх женщин. Возраст, насколько удалось установить, от пятнадцати до тридцати одного года. Погребения произведены в разное время, самое раннее – не менее двенадцати лет назад, самое позднее – этой зимой.
Он поднимает голову.
– Ни одна из них не внесена в церковные книги как умершая, милорды. Ни одна. Официально все двадцать три женщины до сих пор живы и находятся в Обители Скорбной Девы.
Он закрывает книжицу.
– Я закончил.
Первым, конечно, поднимается стряпчий Даргена. Он гладкий, круглый и говорит очень доброжелательно.
– Мэтр Ольгерд, ваша опись безупречна. Но позвольте: вы ведь не установили причину смерти?
– Не установил.
– Значит, эти несчастные могли умереть от болезни?
– Могли.
– От мора?
– Могли.
– Обитель стоит в горах, зимы там суровы, женщины слабы. – Стряпчий разводит руками. – Милорды, перед нами трагедия, а не преступление. Их хоронили в освящённой земле, под полом, по старому обычаю. Сорок лет назад так хоронили и здесь, в столице.
По скамьям идёт согласный гул. Я стою на чёрном камне и молчу. Мне нельзя говорить. Я сама об этом просила.
– Что же до записей, – продолжает стряпчий, – то они, увы, сгорели. И сгорели, милорды, по вине вот этой особы, что стоит перед вами.
Он поворачивается ко мне, и палата поворачивается вместе с ним.
– Мы никогда не узнаем правды об этих женщинах, – говорит стряпчий. – Потому что единственный, кто мог бы её рассказать, – это архив. А архив она сожгла.
Гул нарастает.
Канцлер тянется к молотку. И тут в третьем ряду, среди зрителей, кто-то встаёт.
Ниса стоит.
Она в сером шерстяном платье, которое ей велико. Голова обрита. Руки она держит прижатыми к бокам, будто боится, что они начнут дрожать.
Палата затихает.
– Кто вы такая? – спрашивает канцлер.
Она открывает рот.
И не может.
Это длится несколько секунд, но эти секунды тянутся так, что у меня внутри всё обрывается. Она стоит перед четырьмя десятками лордов, обритая, с пустыми глазами, и не может выдавить ни звука.
Кто-то на скамьях фыркает.
Ниса поднимает голову.
– Меня зовут Ниса Тайль, – говорит она.
Голос у неё тонкий, севший, но в тишине его слышно до последней скамьи.
– Я провела в Обители Скорбной Девы три года и четыре месяца.
Канцлер медленно опускает молоток.
– Продолжайте, – говорит он.
– Я не умею говорить красиво, – говорит Ниса. – Меня отучили. Поэтому я просто назову имена.
Она делает вдох.
– Марта Керн. Восемнадцать лет. Её увели за боковую дверь в первую мою зиму. Она кашляла, и её не лечили.
Пауза.
– Иветта Ланн. Двадцать два года. За неё перестал платить муж. Её увели весной.
Пауза.
– Соня. Фамилии не знаю, она сама не помнила. Ей было шестнадцать.
Она называет их одно за другим. Ровно, без слёз, глядя прямо перед собой.
– Бригитта Ольм. Хелена Ру. Женщина, которую все звали Тихой, потому что она не разговаривала.
Скамьи молчат.
Я вижу, как один из лордов – грузный старик с красным лицом – начинает быстро моргать. Я знаю про него. Ксаэн говорил: у него три дочери.
– Анна Верт. Ей было двадцать девять, у неё оставался сын. Она всё спрашивала, вырос ли он.
Ниса продолжает.
Двадцать имён. Двадцать пять.
– Ингрид Мосс. Клара, фамилии не знаю. Ещё одна Марта, её звали Марта Младшая, чтобы не путать.
Тридцать.
В палате не двигается никто.
– Тридцать восемь. Тридцать девять. – Ниса вдруг сбивается и начинает считать вслух, будто боится ошибиться. – Юна Дальк. Тереза Ольм, сестра Бригитты, они поступили вместе.
Она замолкает.
– Сорок два, – говорит она. – Я помню сорок два имени, милорды. Я повторяла их каждую ночь, чтобы не забыть.
Она поднимает голову.
– В той комнате, под полом, нашли двадцать три. Значит, ещё девятнадцать где-то лежат. И я не знаю где.
Она садится.
Тишина стоит такая, что слышно, как за окнами по карнизу шуршит снег. А потом со скамей для зрителей поднимается вторая женщина. Худая, в чужом платье, лет тридцати.
– Меня зовут Берта Кёниг, – говорит она. – Меня привёз в Обитель мой муж. Я провела там два года.
Она садится.
Поднимается третья.
– Меня зовут Хелена Штерн. Меня привёз мой отец.
Четвёртая.
– Меня зовут Мари. Фамилии не помню.
Они встают одна за другой. Сорок одна женщина, которых Марта привезла из Аргалла в возах, укутанных в одеяла. Они не рассказывают. Они не обвиняют. Они просто называют себя.
И в этой палате, где сорок лет никого из них не считали живыми, они по одной поднимаются и говорят, что они есть. Я стою на чёрном камне, и мне наконец приходится опустить голову, потому что глаза щиплет так, что я не могу больше на них смотреть.
* * *
Когда садится последняя, канцлер долго молчит. Он снимает очки, трёт переносицу и надевает их обратно.
– Мэтр Ольгерд, – говорит он хрипло. – Показания внести в протокол. Все.
– Уже вношу, милорд.
Канцлер обводит взглядом скамьи.
Я тоже смотрю на них.
И вижу это.
Лорды не смотрят на женщин. Они смотрят друг на друга. Быстрыми, короткими взглядами, поверх голов, через ряды – и в этих взглядах нет ни жалости, ни ужаса.
Только один вопрос.
Сколько нас тут таких.
Двадцать девять человек в этом зале платили за постой в Обители Скорбной Девы. Так сказал Ольгерд. И сейчас они спрашивают друг друга глазами: чьё имя всплывёт следующим.
Думай, Виенна.
Они не оправдают Обитель. После сорока двух имён это невозможно, а лорды с дочерьми им не позволят. Но и себя они не отдадут. Значит, им нужно одно: закрыть дело так, чтобы книгу Даргена никто больше никогда не открыл.
А книга у Ксаэна. И держится она на одном.
На мне.
Я поднимаю голову.
Канцлер стучит молотком.
– Совет удаляется для решения, – говорит он. – По обоим делам.
