Текст книги "Проданная невеста. Истинная для ледяного дракона (СИ)"

Автор книги: Камелия Найт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 18. Цена книги

Глава 18. Цена книги

Шаги останавливаются у двери. Я гашу свечу ладонью. Огонёк умирает, обжигая кожу, и в кабинете становится черно.

Ручка дёргается.

– Заперто, – говорит голос за дверью. – Гримо, вы запирали?

– Разумеется, я запирал. – Голос сухой, дребезжащий. – Я всегда запираю.

– А ключ?

Пауза.

– Ключ на гвозде, – растерянно говорит Гримо.

Я стою в темноте, прижимая книгу к груди, и слышу собственное сердце.

Думай, Виенна.

Дверь одна. Окно узкое, второе от угла, второй этаж, под ним мощёный двор. Внизу факелы и стража. Ключ в скважине, с моей стороны. Я тихо, миллиметр за миллиметром, проворачиваю его назад.

– Странно, – говорит Гримо. – Заперто, а ключ висит.

– Откройте.

Скрежет. Кто-то вставляет ключ. Я делаю единственное, что могу: отхожу к стене за дверью и вжимаюсь в неё, сунув книгу под куртку.

Дверь распахивается.

Гримо входит первым со свечой, и полоса света ползёт по полу: по разбитой крышке ларца, по куску вывернутого камня, по белой известковой крошке.

Он застывает.

– Вор! – визжит он. – Здесь вор!

Стражник влетает следом, и в этот момент я выскакиваю у него из-за спины, толкаю Гримо плечом и бросаюсь в коридор. Свеча падает. За спиной кричат.

Я бегу.

Западная лестница – двенадцать ступеней, поворот, ещё восемь. Я считала их четыре дня. Внизу, у выхода во двор, стоят двое. Я слышу их раньше, чем вижу, и сворачиваю в боковой ход, где носят воду.

Крики за спиной множатся. По всему дому уже гремят.

– Держи! Вор в западном крыле!

Дверь в кухонный двор. Засов. Я откидываю его, вылетаю в мороз и упираюсь прямо в грудь артельному десятнику. Он хватает меня за плечи.

– Вин? Ты чего…

Он видит мою куртку, вздутую на груди. Видит инструмент за поясом. Видит белую известковую пыль на моих коленях. И я вижу, как он всё понимает.

Секунда.

– Ворота на конюшню открыты, – быстро говорит он и разжимает руки. – Беги через сеновал, там пролом в стене. Только сюда больше не возвращайся, парень.

Я не спрашиваю почему.

Я бегу.

Сеновал, пролом, склон, чёрный сад за домом. Курт ждёт меня у ограды с двумя лошадьми, как мы и уговаривались. Он видит меня, и его перекошенное лицо на секунду становится счастливым.

– Взяли?

– Взяла.

Он подсаживает меня в седло, и я едва не заваливаюсь на другую сторону: руки трясутся так, что я не чувствую поводьев. Позади, над крышей Даргена, в небо взлетает вой.

Не крик и не рог.

Драконий рёв, от которого содрогается воздух, а лошади под нами оседают на задние ноги.

– Он обернулся, – хрипит Курт. – Госпожа, он обернулся!

– В лес, – говорю я. – Под деревья. Из-под крон нас с неба не разглядеть.

Мы бросаем лошадей в темноту.

* * *

Он находит нас на рассвете. Мы идём вторые сутки, ведя коней в поводу по замёрзшему руслу ручья, и я почти начинаю верить, что мы ушли. А потом небо над нами темнеет, и всё повторяется.

Только теперь тень не серая.

Он падает сверху, огромный, тёмно-красный, и там, где он проходит, снег на ветвях мгновенно тает и рушится вниз мокрыми комьями. Жар от него идёт такой, что я задыхаюсь.

Лошади рвутся и уносятся прочь. Мы с Куртом остаёмся стоять на льду ручья. Дракон садится в тридцати шагах, ломая молодые сосны, как сухие прутья. Воздух дрожит, стягивается, и на лёд, отряхивая рукав, сходит Вэйран.

Он не запыхался. Он спокоен.

– Вот, значит, как, – говорит он.

Он идёт ко мне по льду, и лёд под его сапогами шипит и подтаивает.

– Подмастерье Вин. – Он оглядывает мою куртку, штаны, обрезанные волосы и качает головой почти восхищённо. – Пять дней в моём доме. Ты таскала воду в двадцати шагах от моих окон.

Курт заслоняет меня. Смешно, нелепо, хромой, с ножом в руке. Вэйран даже не смотрит на него. Взмах руки, и Курта отбрасывает в сугроб.

– Отдай книгу, – говорит Вэйран мне.

Я стою на льду и не двигаюсь. Книга под курткой, у самой груди. Медные накладки впиваются мне в рёбра.

– Виенна. – Он останавливается в трёх шагах. – Ты умная девочка. Посчитай.

– Уже посчитала, – говорю я.

– И что вышло?

– Что вы не можете меня убить. – Голос у меня почти не дрожит. – Я ваша невеста. Договор, задаток, печать. Мёртвая невеста в лесу – это вопросы, следствие и Совет. Вам это невыгодно. Вам нужно забрать меня живой и при всех.

Он улыбается.

– Верно.

– И книгу я вам не отдам.

– Тоже верно. – Он делает ещё шаг. – Значит, я возьму её сам, а потом отвезу тебя домой. На этом и закончим.

Я отступаю на шаг и достаю из-за пояса зубило. Он смеётся. Искренне, от души.

– Девочка, я дракон.

– Знаю, – говорю я. – Поэтому я и не собираюсь драться.

Я разворачиваюсь и бью зубилом не в него.

Я бью в лёд.

Отец учил меня: лёд похож на дурной камень. Он держит, пока ты не нашёл его линию. А линия у него всегда там, где под ним течёт вода.

Течение здесь идёт от левого берега, вдоль подмытых корней. Я шла по этому руслу двое суток и слушала, где лёд поёт звонко, а где отзывается глухо.

Подо мной сейчас глухо.

Зубило входит в лёд, и я бью по нему молотком трижды, вкладывая всё, что осталось. Трещина уходит от моих ног с сухим треском, как рвущаяся ткань, и идёт прямо под Вэйрана.

Он весит вдвое больше меня. И он стоит там, где лёд уже подтаял от его собственного жара.

Лёд лопается.

Вэйран уходит под воду мгновенно, без крика. Я падаю на четвереньки и на карачках отползаю к берегу, чувствуя, как трещина бежит следом. Вода в полынье вскипает. Он выныривает почти сразу, хватается за кромку, и лёд крошится у него под руками.

Он поднимает на меня глаза. В них нет ни ярости, ни страха.

В них восторг.

– Вот теперь, – выдыхает он, отплёвываясь, – я тебя точно не отпущу.

Он обернётся. Через минуту он обернётся, и никакой лёд его не удержит.

Я не жду этой минуты.

Я хватаю Курта за шиворот, вздёргиваю на ноги, и мы бежим.

* * *

Он не догоняет нас.

Позже я пойму почему: чтобы обернуться, дракону нужно место, а он висел в полынье среди корней и топляка. Пока он выбирался и ломал лёд, мы успели уйти в чащу, где кроны сходятся так, что не видно неба.

Мы идём всю ночь, и весь день, и ещё ночь. Курт хрипит и падает. Я поднимаю его. На третьи сутки нас подбирает разъезд Аргалла.

* * *

Ксаэн стоит у ворот Обители.

Я вижу его издалека, ещё с седла: он на снегу, в чёрном, без плаща, а за его спиной ровными рядами стоят гвардейцы. Ворота Обители заперты. На стене торчат серые фигурки сестёр.

Он держит осаду шестой день. Без права войти внутрь. Он оборачивается на стук копыт, и я вижу его лицо. За эти дни он осунулся так, будто не спал ни разу.

Меня стаскивают с седла, и я иду к нему сама, хотя ноги не держат. Куртка порвана, лицо в саже, руки разбиты, волосы обрезаны как попало.

Он смотрит на меня.

И вдруг делает то, чего не делал никогда: протягивает руку и накрывает ладонью мою щёку. Просто держит.

Пальцы у него дрожат.

– Ты вернулась, – говорит он.

– Я привезла, – отвечаю я.

Я расстёгиваю куртку и достаю книгу. Она тёплая от моего тела, медные накладки оставили у меня на рёбрах синяки, и я всё ещё не могу разжать пальцы.

– Здесь всё. Все выплаты. За три года. За всех.

Он берёт её.

– И ещё кое-что, ваша светлость. – Голос у меня наконец срывается. – Там есть Элиза.

Он замирает.

– Что?

– Ваша сестра. – Я открываю книгу на заложенной странице и подаю ему. – «За девицу д'Аргалл, Э., уплачено полностью. Возвращена. Расчёт закрыт».

Ксаэн смотрит на строку.

А потом на имя плательщика.

И в этот момент вокруг нас всё мгновенно белеет: снег вздымается столбом, ворота Обители затягивает коркой льда в палец толщиной, а гвардейцы позади разом отступают на шаг.

Я не отвожу глаз.

– Кто он? – тихо спрашиваю я. – Кто платил за вашу сестру?

Ксаэн поднимает голову.

– Мой отец, – говорит он.

Глава 19. Имя отца

Глава 19. Имя отца

От ворот Обители мы уходим к лагерю на опушке, и всю дорогу Ксаэн молчит. Книгу он несёт под мышкой. Не открывает.

В шатре жарко от жаровни. Меня усаживают, суют в руки горячее вино, Марта стаскивает с меня обледеневшие сапоги и ругается вполголоса, когда видит мои ноги. Я не чувствую ни ног, ни вина.

– Оставьте нас, – говорит Ксаэн.

Марта смотрит на меня. Я киваю. Она уходит. Он поворачивается не сразу.

– Скажи мне, что ты ошиблась. – Пальцы у него на переплёте белые. – Что там другое имя. Что ты не разобрала почерк.

– Не могу.

Он кладёт книгу на стол. Открывает сам, впервые. Листает, находит.

Долго стоит над строкой.

– «За девицу д'Аргалл, Э. Уплачено полностью», – читает он вслух, и голос у него делается будничным. – Тридцать золотых. За мою сестру взяли дешевле, чем за тебя.

Он проводит ладонью по лицу.

– Я думал, отец не знал. Он был сломлен, когда она вернулась. Не выходил из своей комнаты. Умер через год, и я хоронил его и думал: вот человек, которого убило горе.

По стенкам шатра ползёт иней.

– А он платил. Раз в квартал. – Ксаэн смотрит на меня, и в его светлых глазах пусто, как в промёрзшем окне. – Я нашёл эти счета в наших книгах два года назад. Они были помечены «пожертвования на обитель». Я решил, что он жертвует сёстрам, чтобы за неё молились.

– Ксаэн, – говорю я.

Я впервые называю его по имени. Оно выходит само.

Он замирает.

– Он не молился за неё, – говорит он тише. – Он её туда сдал. За то, что она отказалась выйти за того, кого он ей выбрал. И ему её вернули. Кроткую.

Он берёт со стола кубок – и сжимает. Металл сминается у него в кулаке, как бумага.

– Три года я ездил к этим воротам, – говорит он. – И каждый вечер садился ужинать с человеком, который это сделал.

– Вы не знали.

– Я должен был знать.

Он бросает смятый кубок на стол. Я поднимаюсь. Ноги не держат, и я хватаюсь за спинку стула.

– Посмотрите на меня.

Он не смотрит.

– Ксаэн.

Он поворачивает голову.

– Меня продал мой отец, – говорю я. – Я двадцать лет провела с ним в одной мастерской. Я знаю, как он гладит камень, прежде чем поставить резец. Я знала его лучше всех на свете.

Голос садится, и я упираюсь ладонями в стол.

– И я не увидела ничего. До того самого дня, когда услышала за дверью «за ней приедут на рассвете».

Он молчит.

– Такие трещины не видно снаружи, – говорю я. – Пока по камню не ударят.

Ксаэн смотрит на свою руку. Разжимает пальцы. И садится на пол у стола, привалившись спиной к столешнице. Я опускаюсь рядом. Не касаюсь. Просто сажусь так, чтобы моё плечо было рядом с его плечом.

Мы сидим молча. Жаровня потрескивает. За пологом ходит ветер.

– Виенна, – говорит он наконец, глядя перед собой. – В этой книге четыреста имён. Ты понимаешь, что это значит?

– Что четыреста семей отдали своих женщин.

– Что четыреста семей заплатили. – Он поворачивает ко мне голову. – А среди плательщиков есть те, кто сидел с нами в зале Совета. Половина Совета, Виенна. Может, больше.

Я перестаю дышать.

– Значит, когда мы принесём эту книгу…

– Мы принесём Совету список его собственных грехов. – Ксаэн смотрит в потолок шатра. – И они не станут судить Обитель. Они будут спасать себя. Они найдут способ.

– Какой?

– Самый простой. – Он усмехается, и от этой усмешки мне становится холоднее, чем от инея на стенах. – Объявят книгу подделкой. Дочь камнереза украла её из чужого дома, значит, она воровка. Воровка и лгунья, а герцог д'Аргалл выгораживает свою любовницу.

В шатре тихо.

Он прав. И самое скверное, что я это понимала ещё в даргенском лесу, просто не позволяла себе додумать. Я поднимаю книгу с пола и кладу себе на колени.

Думай, Виенна.

Четыреста имён. Половина из них в Совете. Одна книга и двенадцать дней.

– Значит, нам нужен кто-то, кому Совет не сможет отказать, – медленно говорю я.

– Такого нет.

– Есть. – Я поднимаю голову. – Их женщины.

Ксаэн поворачивается ко мне.

– Живые женщины, – говорю я. – Не бумага. Не мои слова. Не имя вашей сестры. Восемнадцать возов уже вывезли, но там, за этими стенами, ещё остались. Ниса осталась. Вытащите их. Приведите в тот зал – худых, стриженых, с пустыми глазами. Пусть лорды посмотрят своим дочерям в лицо.

Он поднимается медленно.

– У меня нет предписания входить.

– У вас есть книга. – Я встаю следом и протягиваю её ему. – Вот доказательство, которое требовал Совет. Оно у вас в руках. Езжайте к королевскому дознавателю и берите предписание.

– Три дня туда, три обратно. – Он смотрит на полог. – За шесть дней они успеют вывезти всех.

– Не успеют. – Я слышу собственный голос и не узнаю его: он звучит спокойно. – Потому что все шесть дней у ворот будет стоять ваша гвардия. А я останусь с ней.

Ксаэн застывает.

– Нет.

– Я остаюсь.

– Виенна. – Он делает шаг ко мне. – Вэйран знает, что книгу взяла ты. Он в двух днях пути. Если ты останешься здесь, он приедет сюда.

– Знаю. – Я не отступаю. – Поэтому вы должны вернуться быстрее, чем он.

Глава 20. Шесть дней у стены

Глава 20. Шесть дней у стены

Он уезжает на рассвете.

Я стою у шатра и смотрю, как он поднимается в небо: тёмно-серый, дымчатый, огромный. Снег под ударами крыльев взлетает и долго не оседает. Перед этим он не сказал мне ни слова о том, чтобы я береглась.

Он просто снял с пояса нож – короткий, тяжёлый, в простых ножнах – и вложил мне в руку.

– Возьми.

– У меня есть зубило.

– Возьми нож, Виенна.

Я взяла.

* * *

Первый день проходит тихо.

Ворота Обители заперты. На стене изредка появляются серые фигурки и тут же исчезают. Гвардейцы Аргалла стоят на снегу двумя рядами и не двигаются с места, потому что таков приказ.

Мы никого не впускаем и никого не выпускаем. Мы просто стоим и смотрим. К вечеру на стену выходит настоятельница. Я узнаю её сразу – по тому, как она держит руки, сложенные на животе.

– Кто у вас теперь старший? – кричит она вниз.

Я выхожу вперёд.

Она щурится. Долго смотрит.

А потом улыбается.

– А, – говорит она. – Наша беглянка.

– Здравствуйте, матушка.

– Обстриглась. – Она разглядывает меня сверху. – И в мужском ходишь. Скажи мне, дитя, ты вообще женщина?

Гвардеец рядом со мной делает шаг вперёд. Я останавливаю его рукой.

– Как там Ниса, матушка? – спрашиваю я.

Улыбка у настоятельницы не меняется ни на волос.

– Кто?

– Ниса. Тонкая, светлая. Три зимы у вас. Опекун перестал платить.

– У нас нет имён, – говорит настоятельница. – У нас все послушницы.

Она поворачивается уходить и уже на середине стены оборачивается.

– А ты не стой на морозе, дитя. Простудишься.

* * *

На второй день начинают возить дрова. Я замечаю это первой: телега подъезжает к воротам, ворота приоткрываются ровно настолько, чтобы принять поленья, и снова закрываются.

Гвардейцы пропускают. Дрова – не человек, дрова возить не запрещено.

Я иду к телеге.

– Куда столько? – спрашиваю у возчика, деревенского мужика с обмороженным носом.

– Мне почём знать. Велено – вожу.

– Сколько уже свёз?

– Пятую нынче.

Пять телег дров за два дня. В Обители сорок келий и две печи. Я мыла там полы, я знаю: топят раз в сутки, экономят, и в кельях к утру вода в кружке подёргивается коркой.

Пять телег за два дня.

Думай, Виенна.

Столько дров не нужно, чтобы согреться. Столько дров нужно, чтобы сжечь.

– Что горит в Обители? – спрашиваю я возчика.

Он отводит глаза.

– Дым идёт из трубы северной башни, – говорит он, помолчав. – Второй день. Чёрный дым, госпожа. И воняет.

Северная башня. Там нет ни кухни, ни печей.

Там архив.

Они жгут бумаги.

* * *

Ночью я не сплю.

Сижу у жаровни, разложив на коленях книгу, и в третий раз просматриваю столбцы.

Настоятельница не дура. Она поняла, что ларец в Даргене вскрыт: Вэйран должен был послать ей весть в тот же час. Значит, она знает, что счета уплывают у неё из рук.

Но счета – это только выплаты. Кто платил, сколько и за кого. А в северной башне у неё свои книги. Приходные записи. Кто поступил, когда, в каком состоянии. И кто выбыл.

«Отошла к покою» – так они пишут. Я готова поставить на это свою жизнь. Она жжёт списки выбывших.

Через четыре дня приедет королевский дознаватель, войдёт в чистую, выметенную Обитель, и в ней не окажется ни одной бумаги о том, что кто-то когда-то отсюда не вышел.

Я поднимаюсь.

– Позовите десятника, – говорю я гвардейцу у полога.

– Нет, – говорит десятник. – Ни за что.

Ему лет пятьдесят, у него шрам через бровь, и он смотрит на меня как на сумасшедшую.

– Приказ его светлости: стоять и не входить. Стоять и не выпускать. Мы не имеем права ломать ворота.

– Я не прошу вас ломать ворота.

– А что вы просите?

– Подсадить меня на стену, – говорю я.

Он молчит.

– Госпожа. – Он трёт лоб рукавицей. – Если вы туда полезете и вас там убьют, его светлость с меня шкуру снимет и будет прав.

– Если я туда не полезу, они сожгут всё за четыре дня, и всё, что мы делали, пойдёт прахом. – Я показываю на северную башню. – Видите дым? Это горят имена, десятник. Имена женщин, которые оттуда не вышли.

Он долго смотрит на чёрную струйку над башней.

– Одна не пойдёте, – говорит он наконец. – Я дам вам двоих.

– Двое не пролезут туда, куда пролезу я.

– Тогда я иду сам.

– Вы не пролезете тем более. – Я показываю ему на своё плечо. – Там пролом в стене, у самой осыпи. Через него уходила я. В него влезает худой подмастерье. И всё.

Десятник ругается вполголоса.

– Час, – говорит он. – Даю вам час. Если через час вас не будет, я плюю на приказ и ломаю ворота, и пусть его светлость меня вешает.

* * *

Через пролом я лезу в темноте, оскальзываясь на осыпи, и на середине вдруг понимаю, что мне не страшно.

Совсем.

Три недели назад я уходила отсюда, кусая губы, чтобы не завыть, и молилась, чтобы не залаяли собаки. Тогда я была послушница, у которой отняли всё, вплоть до имени.

Сейчас в кармане у меня нож Ксаэна, за поясом молоток и зубило, кованные по моей руке, а за стеной стоят двести человек, которые войдут сюда через час, если я не вернусь.

Я перелезаю гребень и спрыгиваю во двор Обители. Двор пуст. Снег вытоптан колёсами. У северной башни горит факел, и оттуда тянет гарью. Я иду вдоль стены, пригнувшись, считая двери.

И у самого угла трапезной сталкиваюсь лицом к лицу с Ортруной.

Мы обе замираем.

Она узнаёт меня мгновенно – я вижу это по тому, как у неё дёргается плоское лицо. Она открывает рот, чтобы закричать. И тут за её спиной, из темноты, поднимается тонкая тень с поленом в руках.

Полено опускается Ортруне на затылок с глухим стуком. Надзирательница оседает в снег. Тень делает шаг вперёд, в полосу света от факела. Ниса стоит передо мной, с поленом в руках, обритая наголо, и смотрит на меня огромными глазами.

– Ты вернулась, – говорит она.

Глава 21. Северная башня

Глава 21. Северная башня

Ниса роняет полено в снег.

Она стоит и смотрит на меня, и я не сразу понимаю, что с ней не так. Потом понимаю: волосы. Её обрили. Голый череп, торчащие уши, серые тени под глазами.

Так стригут тех, кого готовят к боковой двери. Чтобы после не возиться с волосами.

– Ты вернулась, – повторяет она.

– Вернулась.

Она делает шаг ко мне и вдруг хватает меня за куртку обеими руками, вцепляется намертво, и я слышу, как у неё стучат зубы.

– Ты вернулась, – говорит она в третий раз, и голос у неё срывается.

Я обнимаю её. Она почти ничего не весит. За нашими спинами, в снегу, начинает шевелиться Ортруна.

* * *

Мы затаскиваем надзирательницу в дровяной чулан. Ниса действует быстро и молча, будто делала это всю жизнь: подхватывает Ортруну под мышки, кивает мне на ноги, ногой открывает дверь.

Я связываю надзирательнице руки её же поясом, а рот затыкаю её же платком. Ортруна приходит в себя и смотрит на меня снизу вверх, и в её глазах впервые за всё время появляется что-то живое.

Страх.

– Три недели вы держали меня на коленях, – говорю я тихо. – Я вас не трону, матушка. Мне некогда.

Я закрываю чулан и подпираю дверь поленом.

– Ниса. – Я поворачиваюсь к ней. – Северная башня. Что там горит?

– Бумаги. – Она вытирает руки о рясу. – Второй день таскают. Из архива, мешками. Настоятельница сама стоит у печи и следит, чтобы догорало всё до пепла.

– Она там сейчас?

– Была час назад. – Ниса смотрит на меня. – Виенна, там сестра Ортрун и двое послушниц. Они выносят, а она жжёт. Тебя туда не пустят.

– Сколько осталось?

– Не знаю. Много. Архив большой, за сорок лет.

Я стою и считаю.

У меня час. Из него уже ушло, наверное, четверть. Забрать всё нельзя. Даже вынести мешок через пролом нельзя: я сама через него еле пролезла. Значит, надо брать не всё.

Думай, Виенна.

Что жгут в первую очередь? То, что страшнее всего. Настоятельница не дура, она начнёт с самого опасного, чтобы, если ворвутся, самое опасное уже сгорело.

Самое опасное – это те, кто не вышел.

– Ниса, – говорю я. – Где записывают тех, кто умер?

Она вздрагивает.

– Есть книга, – говорит она едва слышно. – Синяя, толстая. Настоятельница называет её книгой упокоения. Туда пишут всех, кого уводят за дверь. С именем, датой и от чего.

– «От чего»?

– «Отошла к покою», – говорит Ниса. – Там у всех одно и то же.

Меня продирает холодом до самого нутра.

– Ты её видела?

– Я мыла у неё в кабинете. – Ниса поднимает голову. – Она носит её с собой, Виенна. Всегда. Под рукой.

Значит, эта книга будет сожжена последней.

Значит, она ещё цела.

* * *

К северной башне мы идём тем ходом, каким послушницы носят золу: вдоль сарая, через задний двор, где под ногами вместо снега чёрная спёкшаяся корка. Дым тут густой, тяжёлый. Он не поднимается кверху, а стелется, и я дышу через рукав.

Дверь в башню приоткрыта. Изнутри тянет жаром.

Я заглядываю.

Печь топится так, что гудит. Перед ней на полу навалены мешки, из них торчат свитки и переплёты. Крупная монахиня – та самая сестра Ортрун – подтаскивает очередной мешок, а две послушницы кидают бумаги в огонь пригоршнями.

Настоятельница стоит вполоборота, спиной ко мне, и смотрит в огонь. Под мышкой у неё синяя книга. Ниса тянет меня за рукав.

– Уходим, – шепчет она. – Ты её оттуда не вынесешь.

Я не отвечаю.

Я смотрю на стену над печью.

Кладка здесь другая, не как в остальной Обители: башню перекладывали, и перекладывали дурно. Раствор жирный, серый, а камень – тот самый жёлтый известняк, который я узнаю с одного взгляда.

Известняк над печью, которую топят вторые сутки без передышки.

Я закрываю глаза.

Отец говорил: известняк не любит огня. Он держит воду в себе, а вода при жаре рвётся наружу. Плита над горячей печью сперва трещит по кромке, потом идёт слоями, а потом вылетает целиком – и не дай тебе бог стоять под ней.

Я поднимаю голову и смотрю на потолок. Прямо над печью, в перекрытии, темнеет широкая балка. А вокруг неё, в кладке, уже расходятся тонкие волосяные трещины.

Они топят вторые сутки.

Эта башня и без меня скоро начнёт сыпаться. Ей просто нужно немного помочь.

– Ниса, – тихо говорю я. – Ты можешь громко закричать?

Она смотрит на меня.

– Что?

– Крикни там, во дворе, что беглянка перелезла стену. Крикни и убегай.

– Виенна…

– Мне нужно, чтобы они выскочили из башни. Все. – Я снимаю с пояса молоток. – А потом я хочу, чтобы они туда не вернулись.

Она смотрит на молоток. На потолок. На печь. И вдруг я вижу, как в её огромных пустых глазах что-то зажигается.

– Ты обрушишь на них башню, – говорит она.

– Не на них. – Я мотаю головой. – На печь. Мне нужен обвал, а не мертвецы. Мне нужно, чтобы они не смогли жечь дальше. И мне нужны эти четверть часа.

Ниса стоит секунду.

А потом улыбается – впервые за всё время, что я её знаю. Улыбка у неё страшная, кривая, но живая.

– Я умею громко, – говорит она.

* * *

Крик разносится по двору так, что у меня закладывает уши.

– Беглянка! Беглянка на стене! Гвардия лезет через стену!

Из башни выскакивают сначала послушницы, потом Ортрун. Настоятельница выходит последней, оглядываясь, прижимая книгу к боку, и идёт через двор к воротам, где уже мечутся с факелами.

Я жду, пока они отойдут, и проскальзываю в башню. Внутри пекло. Печь гудит, из открытой топки бьёт жаром, лицо мгновенно становится мокрым.

Я задираю голову.

Балка. Кладка над ней. Трещины идут наискось, от угла к середине – там, где жар стоит вторые сутки. Я поднимаюсь по мешкам, потом на выступ печи, обжигая ладонь, и наконец достаю до кладки зубилом.

Стучу костяшкой. Слушаю.

Слева отзывается звонко: камень целый. По центру – глухо, будто по гнилой доске.

Вот она.

Я ставлю зубило на самую линию, туда, где трещина уходит вглубь, и бью.

Раз.

Камень отзывается мягко, вязко.

Два.

Сверху сыплется струйка серой крошки.

Три.

Что-то в перекрытии охает – глубоко, утробно, как охает человек, которого ударили под дых. Я спрыгиваю вниз, ошпаривая ладони о печь, и бросаюсь к двери.

За спиной раздаётся треск.

Я успеваю вылететь во двор, упасть в снег и откатиться к стене сарая.

Башня оседает не сразу.

Сначала внутри что-то громко лопается, потом воет, а потом крыша над печью проваливается внутрь – не наружу, а внутрь, тяжело, разом, увлекая за собой балку, кладку и стену.

Гул стоит такой, что во дворе взвизгивают. Из провала выбрасывает столб искр и пепла. Он поднимается высоко, гораздо выше стен, и снег вокруг сразу становится чёрным.

Я лежу в снегу и смотрю вверх. Столб огня и искр над Обителью виден за много вёрст. Его видно с опушки, где стоит гвардия. Его видно с тракта. Его увидят в ближайшей деревне и в дальней.

Я не думала об этом. Но получилось лучше, чем я задумывала. Теперь никто не сможет сказать, что в Обители Скорбной Девы ничего не происходит.

* * *

Двор мечется.

Кричат, бегут за водой, кто-то тащит багор. Сёстры воют. Послушницы стоят кучкой у стены и не двигаются, потому что им никто не велел двигаться. Я поднимаюсь, стряхиваю с себя пепел и иду через двор.

Прямо к настоятельнице.

Она стоит в стороне от суматохи и смотрит на горящую башню. Синяя книга у неё под мышкой. Она чувствует меня и оборачивается. Мы стоим друг напротив друга посреди горящего двора, в чёрном снегу.

– Ты, – говорит она.

– Я, – соглашаюсь я. – Отдайте книгу, матушка.

Она смотрит на меня спокойно. Совершенно спокойно, и это страшнее любого крика.

– Дитя, – говорит настоятельница. – Ты не понимаешь, что ты натворила.

– Отдайте книгу.

– Тут четыреста имён. – Она перехватывает её обеими руками, прижимая к груди. – И под каждым стоит подпись того, кто привёз. Знаешь, сколько среди них лордов? Знаешь, сколько епископов?

Она делает шаг ко мне.

– Эту книгу нельзя показывать никому, – говорит она почти ласково. – Ни Совету, ни королю. Ты не откроешь ею дверь, дитя. Ты откроешь ею яму, и в эту яму упадёшь первой.

За воротами гремит.

Раз, другой – тяжело, глухо. Десятник ждал час и не дождался.

Ворота Обители трещат.

Настоятельница поворачивает голову на грохот.

И швыряет книгу в огонь.