Текст книги "Проданная невеста. Истинная для ледяного дракона (СИ)"

Автор книги: Камелия Найт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 40. Не в мою смену

Глава 40. Не в мою смену

Я ползу к Ксаэну.

Не иду – ползу, потому что правая нога у меня не гнётся, и я не знаю, сломана она или это просто перебило что-то в колене, и сейчас мне всё равно.

Он лежит у стены.

Он уже не дракон.

Он обернулся сам, пока я выбиралась из-под досок, – или его вернуло, я не знаю, как это работает. Он лежит на снегу в разодранной рубахе, и левая рука у него от плеча до кисти обожжена так, что я не могу на неё смотреть.

Он в сознании.

– Виенна, – говорит он.

Голос у него не свой.

– Молчите.

Я подползаю и падаю рядом. Он поворачивает ко мне голову. Лицо у него в саже, губы запеклись, светлые волосы обгорели с одной стороны.

– Я не успел, – говорит он.

– Успели.

– Я летел трое суток. – Он закрывает глаза. – Я почувствовал, как метка гаснет. Я решил, что ты…

– Молчите. Пожалуйста.

Я осматриваю его.

Двадцать лет в мастерской. Я видела людей, придавленных камнем, я видела, как отцу в глаз влетел осколок, я держала голову подмастерью, которому размозжило ногу.

Я знаю, как выглядит человек, которого можно спасти, и как выглядит человек, которого нельзя. Ксаэн выглядит как второй.

Рука – это не самое страшное. Страшное – это то, что у него из-под рёбер справа, из-под разодранной рубахи, идёт кровь. Тёмная, густая, толчками. Такая кровь идёт не из кожи.

Он не умрёт от ожога.

Он истечёт кровью, пока я на него смотрю.

Думай, Виенна.

Думай, чёрт возьми.

Я срываю с себя куртку.

Расписки летят в снег – семь листов, за которыми я ехала четыре дня и за которые чуть не рассталась с собственной волей, – и я не наклоняюсь их поднять.

Я комкаю куртку и вжимаю её ему под рёбра, всем весом, обеими руками.

Он выгибается и хрипит.

– Знаю, – говорю я. – Знаю. Терпите.

Кровь идёт сквозь ткань. Она горячая. Она идёт по моим пальцам, по запястьям, между пальцев, и я давлю сильнее.

– Ксаэн. Смотрите на меня.

Он открывает глаза.

Они у него мутные.

– Не смейте, – говорю я.

– Виенна…

– Не смейте, я сказала.

Я оглядываюсь.

Двор пуст. Все разбежались. Гримо со своими бумагами удрал через ворота ещё до того, как обрушились леса. Стража сбежала. Слуги попрятались. Нас двое посреди развалин, и нет ни лекаря, ни огня, ни воды, ни человека, который бы помог.

Есть только я.

– Слушайте меня, – говорю я, не отпуская рук. – Вы дракон. Вы живучий. Ольгерд говорил, что вас щёлок не берёт.

Он усмехается краем рта.

– Не щёлок, – хрипит он. – Драконья кровь. Сворачивается плохо.

Я замираю.

– Что?

– Мы плохо заживаем, – говорит Ксаэн. – Изнутри. Огонь, лёд, яд – ничего. А режь нас – и мы истекаем, как все.

Он снова закрывает глаза.

– Я умру, Виенна.

– Не в мою смену, – говорю я.

Я оглядываю двор.

Мне нужно остановить кровь. Тряпками я её не остановлю – она идёт из-под рёбер, и я даже не знаю откуда, я не лекарь.

Прижечь.

Мысль приходит холодная и ясная, и мне становится тошно. Прижечь можно только огнём. А огня нет: всё, что горело, засыпано и завалено.

Я поворачиваю голову.

Часовня.

Точнее, то, что от неё осталось. Груда камня, из которой ещё поднимается дым.

Свечи.

Их там было триста, и они горели, когда обрушился свод. Что-то там ещё тлеет – я вижу красноватый отсвет между камнями.

Значит, там есть жар.

А ещё там есть кое-что получше. Я вспоминаю, как выглядел разобранный пол.

Известь.

Они снимали плиты и подсыпали новый раствор – я видела мешки у стены, я отметила это машинально, как всегда отмечаю всё, что касается камня.

Негашёная известь.

Отец однажды обжёгся ею до кости. Он лил на неё воду, чтобы гасить, и она вскипела, и брызги попали ему на предплечье, и я потом месяц меняла ему повязки.

Известь плюс вода – это жар. Такой, что закипает металл в ковше.

– Ксаэн. – Я хватаю его лицо ладонями. – Ксаэн, слушайте. Я вас сейчас оставлю.

– Нет…

– На сто шагов. Я вернусь.

– Виенна.

– Держите здесь. – Я вжимаю его здоровую руку в куртку у него под рёбрами. – Давите. Изо всех сил. Если отпустите – умрёте.

Он давит.

Я поднимаюсь и ковыляю через двор. Мешки лежат там, где я их и запомнила: у стены, под навесом, укрытые рогожей. Три штуки, и два из них вскрыты. Я подтаскиваю один – волоком, на одной ноге, – к чугунному корыту у колодца.

В корыте на дне лёд.

Я разбиваю его молотком, набираю снега. Потом сыплю туда известь.

Она вскипает мгновенно.

Корыто взвывает, снег в нём шипит и превращается в пар, и над ним встаёт белое едкое облако. Я отшатываюсь, кашляя, глаза заливает слезами. Внутри корыта кипит белая каша, и от неё идёт жар, как от печи.

Я хватаю с земли железный прут – обломок артельной скобы, полтора локтя длиной, – и суну его в кипящую известь.

Считаю до тридцати.

Вытаскиваю.

Металл раскалён. Не докрасна, как в горне, но раскалён, и от него идёт волна жара, который я чувствую лицом с двух шагов.

Хватит.

Должно хватить.

Я возвращаюсь к нему.

Он ещё в сознании.

– Ксаэн.

Он открывает глаза, видит прут в моей руке – и всё понимает.

– Нет, – хрипит он.

– Да.

– Виенна…

– Я не могу зашить, – говорю я. – Я не лекарь, у меня нет ни иглы, ни нитки, и я не знаю, где у вас там порвано. Я могу только это.

Я опускаюсь на колени рядом с ним.

– Это очень больно, – говорю я. – Больнее всего, что с вами было. И вы можете от этого умереть.

Он смотрит на меня.

– А если не делать? – говорит он.

– Тогда вы точно умрёте, – говорю я. – Через четверть часа.

Он молчит.

А потом, очень медленно, поднимает здоровую руку и убирает мою куртку от своего бока.

– Делай, – говорит он.

Я вижу рану.

Она страшная. Ребро выломано, и я не смотрю дальше, потому что если я посмотрю дальше, у меня задрожат руки.

– Кусайте.

Я суваю ему в зубы свёрнутый рукав.

Он кусает.

И я прижимаю раскалённый прут к его боку.

Он не кричит.

Он выгибается – весь, дугой, – и его тело каменеет под моими руками, и я слышу, как хрустит рукав у него в зубах, и держу прут, считая про себя.

Раз.

Два.

Три.

Пахнет так, что меня выворачивает наизнанку, и я держу.

Четыре.

Пять.

Я отнимаю прут.

Он падает обратно.

Он не дышит.

Я отшвыриваю прут и бросаюсь к нему.

– Ксаэн!

Голова у него запрокинута. Лицо серое. Губы синеют.

Он не дышит.

– Ксаэн!

Я бью его по щеке – раз, другой. Трясу за плечи. Прижимаю ухо к груди.

Тишина.

– Нет, – говорю я. – Нет, нет, нет.

Я хватаю его лицо ладонями, поворачиваю к себе.

– Ты не смеешь, – говорю я. – Слышишь? Я тебе не разрешаю.

Голос у меня срывается на визг, и я даже не понимаю, что кричу.

– Ксаэн!

Я бью кулаком ему в грудь.

– Я к нему вернулась! – кричу я. – Я в его дом вошла! Я на этот проклятый камень встала на колени! Я всё это делала, чтобы ты жил, слышишь?!

Я бью ещё раз.

– Ты не смеешь!

Метка на моей ключице гаснет. Она гаснет медленно, как остывает уголь: сначала белеет золото, потом сереет, потом становится просто узором на коже, тонким и мёртвым.

И вместе с ней из меня уходит что-то, чего я не могу назвать. Я сижу в снегу, посреди развалин чужого дома, держу на коленях голову мёртвого дракона, и мне так пусто, что даже не больно.

– Ксаэн, – говорю я.

Тишина.

Позади меня, под грудой песчаника, тяжело шевелится хвост.

Глава 41. Дыши

Глава 41. Дыши

Я не отпускаю его лицо.

Двадцать лет в мастерской. Отец говорил: если человека придавило, первым делом смотри, дышит ли. Если не дышит, а сердце ещё бьется – у тебя есть время. Я прижимаю пальцы к его шее, под челюстью.

Ничего.

Я передвигаю пальцы ниже. Ещё ниже.

И вдруг чувствую.

Толчок. Слабый, редкий, будто кто-то стучит в дверь на другом конце дома.

Сердце идёт.

– Ах ты, – выдыхаю я.

Он не умер. Он просто перестал дышать – от боли, от прижигания, от того, что тело не выдержало и выключилось. Я запрокидываю ему голову. Зажимаю нос.

И вдыхаю ему в рот.

Ничего не происходит.

Я вдыхаю ещё раз, сильнее, до головокружения. Грудь у него поднимается – и опадает.

Ещё раз.

Ещё.

Я не считаю, сколько это длится. Может, минуту. Может, десять. Руки у меня трясутся, во рту привкус его крови и гари, перед глазами плывут чёрные пятна.

Я вдыхаю в него всё, что у меня есть.

– Дыши, – говорю я между вдохами. – Дыши, чёрт тебя дери. Дыши.

Он вздрагивает.

И судорожно, страшно, с хрипом втягивает воздух сам.

Я отшатываюсь.

Он кашляет. Долго, мучительно, выгибаясь на снегу, и с каждым кашлем у него из горла идёт кровь.

Но он дышит.

Метка на моей ключице шевелится. Она не вспыхивает. Она просто теплеет – чуть-чуть, едва различимо, как отогревается на солнце холодный камень. Я прижимаю к ней ладонь и сижу так, покачиваясь, и ничего не соображаю.

– Виенна, – сипит он.

– Молчите.

– Виенна.

– Молчите, я сказала.

Он открывает глаза.

Они мутные, но живые.

– Ты орала, – хрипит он.

– Орала.

– На меня.

– На вас.

Он усмехается – краем рта, страшно, с кровью на губах.

– Никто никогда, – говорит он, – не орал на меня так.

Позади, под грудой песчаника, снова шевелится хвост.

Я поворачиваю голову.

Завал ходит ходуном. Один из блоков сползает и с грохотом падает на мостовую.

Он выбирается.

Я смотрю на Ксаэна – на его прижжённый бок, на обгоревшую руку, на серое лицо, – и понимаю, что он не встанет. Ни встанет, ни обернётся, ни защитит. Всё, что осталось между Вэйраном и нами, – это я.

Думай, Виенна.

Оружие: молоток, который я обронила у лесов. Железный прут, ещё горячий. И семь листов бумаги, лежащих в снегу.

Против дракона.

Я поднимаюсь на ноги.

Нога не гнётся, и я стою криво, опираясь на здоровую.

– Виенна, – хрипит Ксаэн. – Уходи.

– Замолчите.

– Уходи, я тебя прошу. Ворота открыты.

– Ксаэн. – Я оглядываюсь на него. – За последние полгода я слышала «уходи» от вас четыре раза. Вам не надоело?

Я ковыляю к завалу.

Он всё ещё придавлен.

Полтора десятка блоков южного песчаника, каждый в три пуда, – этого мало, чтобы убить дракона, но достаточно, чтобы он выбирался долго. Из-под камней торчит крыло. Оно рвано и обожжено с одного края – там, где по нему прошёлся Ксаэн, – и на красной чешуе чернеют пятна.

Он ворочается.

Он поднимает блоки спиной, и они с грохотом расходятся. Я останавливаюсь в пяти шагах.

– Вэйран! – кричу я.

Завал замирает.

– Вы меня слышите? Я знаю, что слышите!

Тишина.

А потом из-под камней, глухо, страшно, доносится звук – низкий рокот, и я не сразу понимаю, что это.

Он смеётся.

– Обернитесь! – кричу я. – Обернитесь человеком и вылезайте!

Смех обрывается.

Камни идут в стороны.

Он выбирается сам – не драконом, человеком.

Он выползает из-под завала на четвереньках, и я вижу, что он весь чёрный: сажа, кровь, каменная пыль. Левая рука висит. По лицу от виска к челюсти идёт рваная полоса.

Он садится прямо в снег, привалившись спиной к камню, и поднимает на меня глаза.

– Ты меня похоронила дважды за одну ночь, – говорит он хрипло. – Часовней и лесами.

– Могу третий раз.

– Не можешь. – Он усмехается. – У тебя больше ничего нет, Виенна. Ты всё потратила.

Он прав, и мы оба это знаем. Он смотрит мимо меня – на Ксаэна, лежащего у стены.

– Живой?

– Живой.

– Жаль. – Он откидывает голову назад, на камень. – А впрочем, нет. Не жаль.

Он молчит, тяжело дыша.

– Знаешь, о чём я думал, – говорит он вдруг, – когда лежал под этими камнями?

Я не отвечаю.

– Я думал: она это сделала руками, – говорит Вэйран. – Не магией, не золотом, не именем. Руками, которые двадцать лет тесали камень.

Он поворачивает голову ко мне.

– Полгода назад ты стояла на приёме и сказала мне при всех, что скорее вернёшься в каменоломню, чем ляжешь ко мне в постель, – говорит он. – И я, дурак, решил, что ты меня оскорбила.

Он смеётся и тут же кривится от боли.

– А ты просто сказала правду.

Я стою и молчу.

– Вэйран, – говорю я наконец. – Зачем?

– Что зачем?

– Всё это. – Я обвожу рукой развалины. – Обитель. Мой отец. Двадцать три женщины под полом. Сорок два имени, которые помнит Ниса. Зачем?

Он долго молчит.

– За обитель я не отвечаю, – говорит он наконец. – Я туда платил, как платили ещё четыреста человек. Она была там до меня и стояла бы после.

– А за меня?

Он смотрит на меня.

И вдруг я вижу – впервые за всё это время – что он выглядит своим возрастом. Не бессмертным драконом. Просто мужчиной под сорок, который сидит в снегу в разодранной рубахе.

– А за тебя отвечаю, – говорит он.

Он закрывает глаза.

– Виенна, я хотел, чтобы ты меня заметила, – говорит он. – Вот и всё. Это очень глупо звучит, я понимаю.

– И ради этого вы разорили моего отца.

– Ради этого я разорил твоего отца, купил тебя, отправил тебя в обитель, травил тебя собаками, судил тебя, женился на тебе и пытался вырвать у тебя душу, – говорит Вэйран ровно. – Да.

Он открывает глаза.

– Потому что по-другому я не умею.

Позади меня Ксаэн заходится кашлем. Я оборачиваюсь на секунду.

И этой секунды хватает.

Вэйран поднимается.

Он поднимается быстрее, чем я успеваю обернуться обратно, – и в его здоровой руке блестит нож. Тот самый. Ритуальный. Короткий, с потемневшим лезвием. Он подобрал его в развалинах.

Он делает шаг ко мне.

Я не успеваю ни отскочить, ни поднять руки. И тут между нами падает что-то тёмное.

Глава 42. Расплата

Глава 42. Расплата

Курт.

Он валится на Вэйрана сбоку, всем весом, и они катятся по мостовой в снег.

Курт хромает. У Курта не срослась нога и не зажил бок. Курт – простой сотник третьей сотни, которого месяц назад свои же ткнули под рёбра и бросили в лесу.

Он вцепляется дракону в запястье обеими руками и орёт мне:

– Госпожа! Бегите!

Вэйран стряхивает его, как собаку. Он бьёт коленом, потом локтем, и Курт отлетает в снег, но нож остаётся у него в руках: он вырвал его и не отпустил. Он отползает и швыряет нож в мою сторону.

Нож падает в двух шагах от меня.

Я поднимаю его.

Вэйран стоит и смотрит на меня. Он безоружен. У него одна рука. Он избит, обожжён и придавлен камнями дважды за ночь.

Он всё ещё дракон.

Он может обернуться прямо сейчас, и от нас с Куртом останется пепел, и никакой нож этому не помешает.

Мы оба это знаем.

– Ну, – говорит он. – Давай.

Я держу нож обеими руками. Пальцы у меня в крови – своей, его, Ксаэна, – и рукоять скользит.

– Давай, Виенна, – говорит Вэйран. – Ты же для этого его подняла.

Он делает шаг ко мне.

– Один удар. Сюда. – Он касается пальцами своей груди. – Я даже не буду обращаться. Обещаю.

Я не двигаюсь.

– Ну?!

Он кричит это, и я вздрагиваю.

И вдруг понимаю.

Он не может обернуться.

Не «не хочет». Не может.

У него сломано крыло, вывернуто плечо, он трижды за ночь брал драконью форму, и он выжат досуха – я видела, как он выползал из-под камней на четвереньках, потому что не мог встать.

Он безоружен и он бессилен. И он стоит передо мной и требует, чтобы я его убила.

– Нет, – говорю я.

Он замирает.

– Что?

– Нет, – повторяю я. – Я вас не убью.

Я опускаю нож.

– Вы этого хотите, – говорю я. – Я вижу, что хотите. Умереть от моей руки – это ведь тоже победа, да? Последняя. Я всю жизнь буду помнить, как втыкала в вас нож, а вы будете в этом воспоминании навсегда.

Голос у меня садится.

– Не выйдет. Я не подарю вам себя. Даже так.

Он смотрит на меня.

И начинает смеяться – тихо, потом громче, и смех переходит в кашель.

– Господи, – выдавливает он. – Господи, Виенна.

Он опускается на колени в снег.

– Ты вообще понимаешь, что ты со мной сделала? – говорит он, глядя вверх. – Я мог бы прожить триста лет. Я бы про тебя забыл через десять.

Он поднимает на меня глаза.

– А теперь я умру от того, что меня не убили.

Ворота Даргена распахиваются. Во двор въезжают всадники.

Синие плащи с королевским гербом. Их не два десятка – их полторы сотни, они текут в ворота, разворачиваются, оцепляют двор, и во главе, на сером коне, едет человек в сером плаще с чернильницей на поясе.

Мэтр Ольгерд.

Он спешивается прямо в снег, оглядывает двор – развалины часовни, рухнувшую конюшню, поваленные леса, кровь на снегу – и достаёт из сумки книжицу.

– Записываю, – говорит он.

Он подходит ко мне.

Смотрит на нож у меня в руке. На Вэйрана, стоящего на коленях. На Ксаэна у стены.

– Вы живы, – говорит он мне.

– Кажется.

– Герцог?

– Ему нужен лекарь. Немедленно.

Ольгерд поворачивает голову и коротко отдаёт распоряжение. От отряда отделяются трое и бегут к Ксаэну. Потом он снова смотрит на меня.

– Девица Ливен, – говорит он. – Я обязан спросить. Что здесь произошло?

Я нагибаюсь.

Расписки лежат в снегу – там, где я их бросила. Семь листов. Промокшие, в крови, в каменной пыли. Я поднимаю их и протягиваю ему.

– Долговые расписки моего отца, – говорю я. – Все выкуплены домом Дарген за год до сговора. Он скупил их, разорив его подрядами, а потом предложил списать долг в обмен на дочь.

Ольгерд берёт бумаги.

– А когда отец отказался, – говорю я, – он показал ему рисунок моей младшей сестры и напомнил, что обители берут девиц с двенадцати лет.

Ольгерд молчит.

– Сговор ничтожен, – говорю я. – Я никогда не была его невестой. А значит, весь приговор о краже стоит на пустом месте.

Ольгерд просматривает листы. Он делает это медленно, лист за листом, и лицо у него не меняется. А потом он поднимает голову и смотрит на Вэйрана.

– Лорд Вэйран из Даргена, – говорит он. – Именем Короны вы задержаны.

Он загибает пальцы.

– По обвинению в принуждении к сговору. В ложном донесении Короне о приведении приговора в исполнение. И…

Он делает паузу и обводит взглядом развалины часовни.

– И в совершении обряда разрыва истинной связи, запрещённого Короной триста лет назад.

Он закрывает книжицу.

– За последнее, милорд, полагается смерть. Без права выкупа, без права на драконий поединок и без права обжалования.

Вэйран поднимает голову.

Он всё ещё стоит на коленях в снегу, и снег вокруг него тает.

– Как вы узнали? – спрашивает он.

– Ваш управляющий, – говорит Ольгерд, – приехал ко мне в столицу три дня назад. Он привёз ваши книги. Все.

Он поправляет плащ.

– Он сказал: я служил лорду Вэйрану пятнадцать лет, но я никогда не подписывал ложных бумаг.

Гримо стоит у ворот.

Сухонький, лысеющий, в дорожном плаще, с фиолетовыми от чернил пальцами. Он не смотрит на своего хозяина.

Вэйран смотрит на него.

И вдруг усмехается.

– Пятнадцать лет, – говорит он. – Я платил ему втрое против всякого другого управляющего.

– Вы платили ему за порядок, милорд, – говорит Ольгерд. – Он его и соблюдал.

Вэйрана поднимают на ноги. Ему связывают руки – не спереди, а за спиной, и на запястья надевают железо, тяжёлое, с драконьей вязью.

Он не сопротивляется.

Он смотрит на меня, пока его ведут через двор.

– Виенна, – говорит он.

Я не отвечаю.

– Виенна, посмотри на меня.

Я поворачиваю голову.

Он останавливается. Стража останавливается вместе с ним.

– Я не жалею, – говорит Вэйран. – Ни о чём. Кроме одного.

– Кроме чего?

Он молчит секунду.

– Что я не встретил тебя раньше, – говорит он. – До того, как стал таким.

Его уводят.

Я стою посреди двора, и меня наконец начинает трясти. Ольгерд подходит и молча набрасывает мне на плечи свой плащ.

– Идёмте, – говорит он. – Ваш герцог зовёт вас. Он не даёт лекарю к себе прикоснуться, пока вас не приведут.

Он берёт меня под локоть.

– И вот ещё что, девица Ливен, – говорит он, ведя меня через двор. – Королевский Совет собирается через шесть дней.

– Знаю.

– Не знаете. – Он смотрит на меня искоса. – Собирается не Совет. Собирается король.

Я останавливаюсь.

– Что?

– Его Величество затребовал дело, – говорит Ольгерд. – Все три: обитель, кражу и вас. Он будет слушать лично.

Он поворачивается ко мне.

– И он вызвал в столицу всех, чьи имена есть в даргенской книге. Всех четыреста.

Глава 43. Оттепель

Глава 43. Оттепель

Ксаэна везут в Аргалл на носилках.

Дорога занимает двое суток, и все двое суток я еду рядом с повозкой и не сплю. Лекарь – королевский, из свиты Ольгерда – меняет ему повязки на каждой остановке и на третий раз говорит мне, не поднимая головы:

– Госпожа, идите поспите. Вы мне мешаете.

– Чем я вам мешаю?

– Вы стоите у меня над душой и следите за моими руками. – Он затягивает узел. – Как будто я собираюсь его зарезать.

– Извините.

Я не ухожу.

Он вздыхает и больше ничего не говорит. К вечеру второго дня он всё-таки роняет, будто между делом:

– Тот, кто прижёг ему рану, сделал это грамотно. Грубо, но грамотно. Если бы не прижгли, он бы не доехал и до ворот.

Я молчу.

– Кто это был? – спрашивает лекарь.

– Никто, – говорю я. – Он сам.

* * *

В Аргалле его укладывают в его собственной спальне, и Марта устраивает во дворе такой разнос, что гвардейцы разбегаются. Она заходит в комнату, смотрит на герцога, потом на меня.

– Идите мыться, – говорит она.

– Марта…

– Госпожа. – Она берёт меня за плечи и разворачивает к двери. – На вас чужая кровь, копоть и известь. Вы двое суток не ели. Если вы сейчас упадёте, мне придётся выхаживать вас обоих, а у меня рук не хватит.

Я иду мыться.

В горячей воде я сижу, наверное, час. Я оттираю с рук известь – она въелась под ногти и в складки на костяшках, – и вода в лохани становится сначала серой, потом бурой.

Плечо болит. Скула разбита. Нога, оказывается, не сломана, а просто вывихнута в колене, и лекарь вправил её мне на второй день, пока я держалась за оглоблю и считала до ста.

Я смотрю на своё отражение в воде. Стриженая, худая, с заплывшим глазом.

Двадцать три года.

Я закрываю глаза и наконец, впервые с той ночи, позволяю себе просто сидеть и ничего не делать.

* * *

Ксаэн приходит в себя на четвёртый день. Я сижу у его постели с книгой, которую не читаю, и слышу, как меняется его дыхание.

Открываю глаза.

Он смотрит на меня.

– Привет, – говорю я.

Он молчит.

Он долго, очень долго меня разглядывает – лицо, разбитую скулу, руки, – и наконец говорит:

– Ты здесь.

– Я здесь.

– Я думал, мне это снится.

Голос у него садится на середине слова.

Я откладываю книгу.

– Не снится, – говорю я. – Пейте.

Я подношу к его губам чашку. Он пьёт – жадно, неловко, проливая на подбородок, – и я вытираю ему лицо тряпкой.

Он не отстраняется.

Ледяной герцог, гроза Совета, дракон, от взгляда которого стража валится на колени, лежит и позволяет мне вытирать ему подбородок.

– Мне сказали, – хрипит он, – что рану прижгли.

– Прижгли.

– Кто?

Я молчу.

Он смотрит на мои руки. На левую ладонь, где через всю кожу идёт длинный багровый след – я взялась за раскалённый прут без тряпки и заметила это только через сутки.

Он берёт мою руку.

Он подносит её к губам и прижимается ими к ожогу – там, где кожа стянута и блестит.

И держит.

– Ксаэн, – говорю я.

Он не отпускает.

* * *

Он поправляется медленно. Первую неделю он не встаёт вовсе. На вторую садится. На третью начинает ходить по комнате, держась за стену и ругаясь сквозь зубы.

Марта носит ему бульон и распекает его, как мальчишку. Ниса приносит книги – она за эти месяцы выучилась читать, и Марта говорит, что она проглатывает всё, до чего дотягивается.

Курт приходит хвастаться.

Ему прострелили плечо в даргенском дворе – не то стража, не то свои, – и теперь он ходит с рукой на перевязи и с таким видом, будто это боевая награда.

– Госпожа, – говорит он мне. – Я тогда, значит, лежал в снегу и думал: всё, конец. А потом гляжу – вы через двор ковыляете к этим лесам.

Он вздыхает.

– И я подумал: ну куда она, дура, лезет.

– Спасибо, Курт.

– Не за что, госпожа.

* * *

Ночью я прихожу к Ксаэну сама. Он не спит. Он сидит в кровати, при свече, и смотрит в окно. Я закрываю за собой дверь.

– Виенна.

– Молчите, – говорю я и сажусь на край кровати.

Мы молчим.

За окном идёт снег. Метка на моей ключице тлеет ровным золотом – она отогрелась в первую же ночь, как только я легла в соседней комнате.

– Я не сказал тебе спасибо, – говорит он.

– И не говорите. Марта запретила.

Он усмехается.

А потом медленно, здоровой рукой, притягивает меня к себе. Мы лежим в темноте, и я слушаю, как бьётся его сердце, и мне впервые за полгода не надо ничего считать.

– Виенна, – говорит он в мои волосы.

– Мм.

– Я всё думаю про своего отца.

Я поднимаю голову.

– Он платил, – говорит Ксаэн. – Он платил за неё три года, и он знал, что там делают. И я не могу перестать думать о том, что во мне его кровь.

Он смотрит в потолок.

– Я боюсь оказаться таким же, Виенна.

Я приподнимаюсь на локте.

– Ксаэн.

– Что?

– Мой отец меня продал, – говорю я. – За долги, которых сам наделал. Он выбрал между двумя дочерьми и выбрал ту, что покрепче. Я знаю, каково это.

Он молчит.

– И знаете, что я поняла? – говорю я. – Что мы не они. Мы просто дети людей, которые оказались слабее, чем должны были.

Я кладу голову ему на плечо.

– Ваш отец платил, потому что боялся, – говорю я. – Мой отец продал меня, потому что боялся. Это не кровь, Ксаэн. Это трусость.

– А если она передаётся?

– Не передаётся. – Я закрываю глаза. – Вы встали перед Советом и сами вытащили его счета. Он бы так не смог. И мой бы не смог.

Он гладит меня по остриженным волосам.

– Они отрастут, – говорит он.

– Отрастут.

– Мне так даже нравится.

– Врёте.

– Вру, – соглашается он.

Я смеюсь – и не могу остановиться, и смеюсь, уткнувшись ему в плечо, и в какой-то момент понимаю, что это уже не смех. Он прижимает меня к себе и молчит.

Он ничего не говорит.

Он просто держит, здоровой рукой, крепко, и не отпускает – очень долго, пока меня не перестаёт трясти.

* * *

Ольгерд приезжает через месяц. Он входит в кабинет, кланяется и первым делом смотрит на Ксаэна – придирчиво, как смотрит лекарь.

– Живой, – констатирует он.

– Живой, – соглашается Ксаэн. – Садитесь, мэтр.

Ольгерд садится и достаёт книжицу.

– Слушание у Его Величества назначено на первый день месяца ростепели, – говорит он. – Через двенадцать дней.

– Кто вызван?

– Все, чьи имена есть в даргенских книгах. – Ольгерд листает. – Четыреста двенадцать человек. Явились уведомления – триста восемьдесят.

– А остальные?

– Двое умерли своей смертью. Один бежал за границу. – Ольгерд поднимает голову. – А двадцать девять – те, что в Совете, – подали прошение о том, что дело подсудно Совету, а не Короне.

Ксаэн усмехается.

– И что король?

– Его Величество, – говорит Ольгерд ровно, – распустил Совет до окончания разбирательства.

В кабинете становится очень тихо.

– Он что? – говорю я.

– Распустил. – Ольгерд перелистывает страницу. – Впервые за сто сорок лет. Гвардия опечатала палату три дня назад.

Он поднимает на нас глаза.

– Ваша светлость. Девица Ливен. Я работаю дознавателем девятнадцать лет и не помню ничего подобного.

– Мэтр, – говорю я. – А что с Вэйраном?

Ольгерд закрывает книжицу.

– Лорд Вэйран из Даргена содержится в королевской башне, – говорит он. – Он не отрицает ничего. Ни обряда, ни ложного донесения, ни принуждения к сговору.

– Совсем ничего?

– Он подписал признание в первый же день, – говорит Ольгерд. – Не читая.

Он смотрит на меня.

– И передал вам просьбу.

Я замираю.

– Какую?

– Он просит, чтобы вы пришли на приговор. – Ольгерд поправляет плащ. – Он говорит, что хочет видеть ваше лицо.

Ксаэн рядом со мной каменеет.

– Нет, – говорит он.

– Да, – говорю я.

* * *

Мы едем в столицу через два дня.

С нами едут все.

Все сорок одна женщина из Обители – в тёплых плащах, в новых платьях, которые Марта заказала на герцогские деньги и перешивала сама, потому что готовых на всех не нашлось.

Ниса едет верхом. Она научилась за эту зиму и держится в седле лучше меня. Курт едет во главе гвардейцев, с рукой на перевязи и с таким лицом, будто везёт саму королеву.

Ксаэн едет рядом со мной. Он ещё не садится на коня, и его везут в карете, чем он страшно недоволен и о чём сообщает мне каждый час. Я смотрю в окно на дорогу, по которой полгода назад меня везли в Обитель.

Тот же тракт. Те же голые предгорья и серый лишайник. Только в этот раз занавеси открыты.