Текст книги "Проданная невеста. Истинная для ледяного дракона (СИ)"

Автор книги: Камелия Найт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 22. Книга упокоения

Глава 22. Книга упокоения

Я не думаю.

Я бросаюсь за ней.

Книга летит в провал, туда, где рухнула кровля и где сейчас горят балки, – но не долетает. Она бьётся об уцелевший край стены, отскакивает и падает на груду обвалившейся кладки, в двух шагах от огня.

Обложка уже занялась.

Я прыгаю на кладку. Камни под ногами шатаются, горячие, некоторые обжигают даже сквозь подошву. Жар бьёт в лицо так, что я не могу открыть глаза целиком.

Книга лежит корешком вверх, и по её углу ползёт синее пламя. Я сдираю с себя куртку, накидываю на неё и хватаю обеими руками. Огонь прихватывает рукав.

Я скатываюсь с кладки вниз, в чёрный снег, и качусь по нему, прижимая книгу к груди, пока рукав не перестаёт гореть. Кожу на левом предплечье жжёт так, будто по ней провели раскалённым прутом.

Ничего.

Книга у меня.

Надо мной вырастает тень. Настоятельница стоит над кучей камней и смотрит на меня сверху вниз. В руке у неё багор – тот, которым только что растаскивали горящие балки.

– Отдай, – говорит она.

Я поднимаюсь на колени. Книга под курткой, у самой груди.

– Нет.

Багор опускается.

Я успеваю откатиться, и железный крюк с лязгом бьёт по камню там, где секунду назад была моя голова.

Она сильная. Куда сильнее, чем должна быть сухая старуха, – и я вдруг понимаю, что она всю жизнь таскала эти мешки, ворочала эти котлы и держала на коленях таких, как я.

Она замахивается снова.

Я хватаю с земли обломок кладки и швыряю ей в лицо. Настоятельница отшатывается, крюк уходит в сторону, и я бросаюсь ей под ноги – не драться, а сбить.

Мы валимся в снег вдвоём. Она сильнее. Она подминает меня, придавливает коленом грудь и обеими руками рвёт из-под меня куртку с книгой.

– Отдай! – хрипит она мне в лицо. – Дура! Отдай, тебя же первую и повесят!

Я не могу вдохнуть.

Рука сама шарит по поясу. Пальцы натыкаются на рукоять ножа – того, что дал мне Ксаэн. Я вытаскиваю его и вжимаю плашмя ей под подбородок.

Настоятельница замирает.

Мы обе не двигаемся: она сверху, я под ней, между нами книга, а поперёк её горла лежит холодное лезвие. Я смотрю ей в лицо. Совсем близко. У неё вылезли из-под повязки седые пряди, на щеке ссадина от камня, и она дышит тяжело, со свистом.

Тридцать дней назад эта женщина сказала мне: «Оставь гордость снаружи».

– Слезьте с меня, матушка, – говорю я.

Она смотрит на нож. Потом на меня. И медленно, очень медленно поднимается. Я встаю следом, не опуская лезвия.

– Ты его не пустишь в ход, – говорит она.

– Не пущу, – соглашаюсь я. – Мне не нужна ваша смерть. Мне нужно, чтобы вы стояли перед Советом и объясняли, что значит «отошла к покою».

Ворота за нашими спинами наконец падают.

Гвардия входит во двор.

Двести человек, факелы, крики, лязг. Сёстры разбегаются. Кто-то из послушниц падает на колени прямо в чёрный снег и закрывает голову руками, потому что за все годы в этих стенах их учили: если во двор входят мужчины, ничем хорошим это не кончится.

Десятник находит меня первым. Он останавливается в трёх шагах, смотрит на меня – на обгоревший рукав, на закопчённое лицо, на нож – и медленно выдыхает.

– Час прошёл, – говорит он.

– Знаю.

– Госпожа. – Он трёт лоб. – Что это было? Мы думали, вас там погребло.

Я поворачиваюсь и смотрю на северную башню.

Она стоит, но верх у неё срезан, как срезают сгнившую макушку у пня. Из провала валит дым, искры ещё поднимаются, и на фоне тёмного неба это видно, наверное, вёрст за десять.

– Это было перекрытие над печью, – говорю я. – Известняк. Они топили двое суток без передышки. Оно всё равно рухнуло бы. Я лишь помогла ему выбрать день.

Десятник смотрит на меня долго.

– Напомните мне, – говорит он, – никогда не строить дом рядом с вами.

* * *

Женщин выводят из келий до рассвета.

Их сорок одна.

Они выходят на двор по одной, придерживаясь за стены, и останавливаются, ослеплённые факелами. Многие обриты. У всех одинаковые серые рясы. У всех одинаковые глаза.

Гвардейцы, здоровенные мужики, которые час назад ломали ворота, отступают перед ними и не знают, куда девать руки. Одна из женщин, совсем ещё девочка, подходит ко мне и трогает рукав моей куртки.

– Нас увозят? – спрашивает она.

– Вас увозят, – говорю я.

– Куда?

Я открываю рот, чтобы ответить, и понимаю, что не знаю. За воротами Обители у этих женщин нет ничего. Ни дома, ни родни, ни имени. Их сюда сдали те, к кому им теперь возвращаться.

– В замок Аргалл, – говорю я. – Там тепло. Там есть еда. И там вас никто не тронет.

Она кивает.

И спрашивает то, от чего у меня перехватывает горло:

– А спрашивать нас там будут?

– Будут, – говорю я. – Один раз. Перед Королевским Советом.

Девочка молчит.

– Хорошо, – говорит она наконец. – Я тогда вспомню имена. Я много помню.

* * *

Синюю книгу я раскрываю только под утро, в шатре, когда руки перестают трястись. Обложка обуглилась с угла, часть последних страниц выгорела, и края у них стали чёрными и хрупкими, как палый лист. Но середина цела.

Я листаю.

Столбцы. Даты. Имена.

«Послушница Марта Керн, восемнадцать лет. Поступила в третий месяц. Отошла к покою в седьмой». «Послушница Иветта Ланн, двадцать два года. Поступила во второй год. Отошла к покою в четвёртый месяц».

«Послушница без имени, около шестнадцати лет. Отошла к покою на третьей неделе». Я читаю, и передо мной, страница за страницей, встаёт то, о чём я догадывалась и во что не позволяла себе поверить.

Девяносто семь имён.

Девяносто семь за сорок лет – тех, кого никто не забрал. Я останавливаюсь на одной строке и долго не могу отвести глаз. «Послушница Ниса Тайль, семнадцать лет. Поступила в первый год».

Строка не закончена.

Место для второй половины оставлено пустым: настоятельница уже вписала имя и дату поступления, но ещё не вписала, когда Ниса отойдёт к покою. Она ждала. Просто ждала, пока освободится место в записи.

Я закрываю книгу.

И тут полог шатра откидывается.

Ксаэн входит и останавливается. Он видит меня, книгу, обгоревший рукав, и что-то в его лице меняется. Он должен был вернуться через три дня. Он вернулся за полтора.

– Ты, – говорит он.

Он подходит и берёт меня за плечи – крепко, до боли, – и разворачивает к свету.

– Ты горела.

– Не я, – говорю я. – Куртка.

Он поднимает мою левую руку, отворачивает обугленный рукав. Смотрит на ожог. И я вижу, как у него белеют губы.

– Полтора дня, – говорит он тихо. – Я оставил тебя на полтора дня.

– И за полтора дня я успела больше, чем за две недели до этого.

Он не отпускает мою руку.

– Я видел зарево с воздуха, – говорит он. – С двадцати вёрст. Я думал…

Он замолкает.

– Ксаэн, – говорю я.

Он молчит.

Я осторожно высвобождаю руку и кладу перед ним на стол синюю книгу.

– Здесь девяносто семь имён. Тех, кого никто не забрал.

Он смотрит на обугленный переплёт.

– А там, во дворе, стоят сорок одна женщина, которых забрать успели, – говорю я. – Живых.

Он открывает книгу. Долго молчит.

– Дознаватель едет следом, – произносит он наконец. – Он будет здесь к вечеру. С королевским предписанием.

– Тогда пусть увидит всё как есть, – говорю я. – И башню. И келью. И боковую дверь.

Ксаэн поднимает на меня глаза.

– Есть ещё одно, – говорит он. – Я не хотел говорить, пока ты не сядешь.

Я сажусь.

– Вэйран в столице. – Он кладёт ладонь на книгу. – Он приехал в Совет вчера и подал новую жалобу. На тебя.

– Какую?

– Кража и поджог. – Голос у него ровный, но по краю стола, под его пальцами, ползёт иней. – Он требует твоей выдачи. Не как невесты, Виенна. Как воровки.

Глава 23. Дознаватель

Глава 23. Дознаватель

Королевский дознаватель приезжает к вечеру.

Я ждала кого угодно – грозного лорда, старика с орденами, – а из седла слезает сухой человек лет сорока, в простом сером плаще, с чернильницей на поясе и с таким лицом, будто его подняли из-за обеда и он до сих пор об этом жалеет.

Зовут его мэтр Ольгерд.

Он не смотрит ни на сгоревшую башню, ни на выломанные ворота, ни на гвардейцев. Он первым делом достаёт из сумки книжицу, разворачивает её на колене и записывает время своего приезда.

– Ваша светлость, – говорит он Ксаэну, не поднимая головы. – Прежде чем мы начнём, я обязан вас предупредить. Я не на вашей стороне.

– Я знаю.

– Я и не на стороне лорда Вэйрана. – Мэтр Ольгерд заканчивает строчку и наконец смотрит на нас. – Я на стороне бумаги. Что запишу, то и будет. Что не смогу записать, того не было.

Он оглядывает меня – с ног до головы, обгоревший рукав, обрезанные волосы.

– Вы девица Ливен?

– Я.

– Это вы обрушили башню?

Ксаэн делает шаг вперёд.

– Мэтр…

– Я, – говорю я.

Ольгерд опускает перо и записывает.

* * *

Обитель он осматривает три часа, и осматривает так, что у меня начинают ныть скулы: я стискиваю зубы и не могу разжать.

Он заходит в часовню и меряет шагами расстояние от алтаря до первого ряда. Он поднимает с пола плиту, на которой мы стояли на коленях, и записывает, что плита выщерблена посередине.

Он идёт на кухню и просит показать ему котёл, в котором варят похлёбку. Потом просит показать крупу. Крупу приносят. Ольгерд берёт горсть, растирает между пальцами, нюхает.

– Это не крупа, – говорит он. – Это отсев. Так кормят птицу.

Он записывает.

Он спускается в нижний коридор, к моей келье, и просит меня встать в дверях, а сам смотрит на дверь снаружи и записывает, что засов расположен с внешней стороны.

– Значит, послушниц запирали, – говорит он.

– На ночь запирали всегда, – говорю я.

– Всех?

– Всех.

Он записывает.

А потом мы подходим к боковой двери.

Дверь взламывают гвардейцы.

Она поддаётся не сразу: врезной замок хороший, стоило бы такой на воротах поставить. Наконец створка отходит с треском, и из проёма тянет тем самым холодным сквозняком с запахом извёстки, который я слышала каждую ночь.

Первым идёт Ольгерд. Со свечой. Ксаэн ловит меня за локоть.

– Тебе туда не надо.

– Надо.

– Виенна.

– Я тридцать ночей спала за этой стеной, – говорю я. Голос выходит тише, чем я хотела. – Я имею право знать, что там.

Он отпускает.

* * *

За дверью оказывается коридор, а за коридором – комната. Она пустая. Побелённые стены, чистый пол, скамья вдоль стены. В углу стоят вёдра и лежит горка извести.

Ничего страшного тут нет. Ольгерд поднимает свечу и медленно ведёт ею по стене.

– Мэтр, – говорит один из гвардейцев. – Тут пусто. Обычная кладовая.

– Кладовая, – соглашается Ольгерд.

Он опускается на корточки и трогает пол. Пол выложен известняковой плитой. Ровной, свежей, аккуратно подогнанной. Ни пыли, ни грязи, ни следа. Я смотрю на этот пол, и у меня начинает стучать в висках.

– Мэтр, – говорю я. – Дайте мне свечу.

Он молча передаёт.

Я опускаюсь на колени и веду ладонью по плитам.

Швы.

Отец учил меня читать швы, когда мне было десять. Хороший мастер кладёт плиту в один заход, и швы у него ложатся ровной сеткой, все одинаковые.

Здесь швы разные.

Вот эта плита села давно: раствор в шве серый, ссохшийся, потрескавшийся. А вот эта, рядом, легла недавно: раствор светлее, и по краю на нём ещё видны следы от кельмы.

Я передвигаюсь на коленях дальше.

Ещё одна свежая. И ещё.

Я поднимаю голову.

– Их снимали, – говорю я. – И клали обратно.

В комнате становится очень тихо.

– Сколько раз? – спрашивает Ольгерд.

Я снова опускаю свечу к полу и медленно ползу вдоль стены, считая швы: старый, старый, новый, старый, новый, новый. Плиты разного возраста. Раствор разного цвета, от почти чёрного до совсем светлого.

Я насчитываю одиннадцать свежих. Одиннадцать за последний год, может, за два. Дальше отличить уже трудно.

– Мэтр Ольгерд, – говорю я, и голос у меня наконец садится совсем. – Этот пол не пол. Это крышка.

Он не спрашивает, уверена ли я. Он поднимается, отряхивает колени и говорит гвардейцу:

– Кирки. И носилки.

– Мэтр… – Гвардеец бледнеет.

– Кирки, – повторяет Ольгерд.

Он поворачивается ко мне.

– Девица Ливен, вы выйдете отсюда.

– Нет.

– Выйдете. – Он смотрит на меня спокойно, поверх свечи. – Не потому, что вы женщина, а потому что вы свидетель. Свидетель не должен присутствовать при вскрытии. Иначе на суде скажут, что вы могли подбросить.

Он прав.

Я выхожу.

* * *

Ксаэн ждёт меня в коридоре. Он стоит, прислонившись к стене, скрестив руки, и когда я выхожу, он ничего не спрашивает. Просто смотрит на моё лицо.

– Одиннадцать, – говорю я.

Он закрывает глаза.

Мы стоим в коридоре и слушаем, как за стеной работают кирки. Звук глухой, тупой. Известняк колется мягко, вязко. Я знаю этот звук лучше всех в этом здании.

– Ксаэн, – говорю я. – Ваша сестра вышла оттуда. Живой.

Он открывает глаза.

– Она вышла, – повторяю я. – За неё платили. Её вернули. Она не там, под этим полом.

– Ей было бы легче, – очень тихо говорит он.

Я поворачиваю голову.

– Не говорите так.

– Она сидела у окна полгода. – Он смотрит прямо перед собой, в стену. – Она не ела, пока её не покормят. Она не вставала, пока её не поднимут. Она не узнавала меня.

Он замолкает.

– Иногда я думаю, что она всё узнавала, – говорит он ещё тише. – И просто не хотела возвращаться. Что она где-то там осталась и не пошла за нами обратно.

Я беру его за руку.

Он вздрагивает.

Ладонь у него холодная и твёрдая. Он не отнимает её, и мы стоим так, посреди коридора, под звук кирок.

* * *

Работают до глубокой ночи. Ольгерд выходит один раз – распорядиться насчёт фонарей – и уходит обратно.

Женщин, вывезенных из Обители, увозят в Аргалл ещё засветло: сорок одна, в возах, укутанные в одеяла. Ниса уезжает с ними. Она долго смотрит на меня из воза, обхватив себя руками, и я машу ей, пока воз не скрывается за поворотом.

Мать Агнессу и Ортрун держат под замком в их же кельях, и у дверей стоят гвардейцы.

Я не сплю.

Сижу в шатре, разложив на столе синюю книгу, и в третий раз выписываю на отдельный лист имена и даты.

Девяносто семь.

Из них за последние два года – одиннадцать. Столько же, сколько свежих швов.

Цифры сходятся.

Я откладываю перо, и меня начинает трясти.

* * *

На рассвете полог откидывается. Мэтр Ольгерд стоит на пороге. Плащ у него в известковой пыли, лицо серое, а руки он держит перед собой, будто забыл их вымыть.

Он молчит.

Ксаэн поднимается.

– Сколько?

Ольгерд садится на табурет – тяжело, как старик, – и долго молчит.

– Двадцать три, – говорит он наконец.

Я закрываю глаза.

Двадцать три. Не одиннадцать. Швы под старыми плитами я не сумела прочесть.

– Я работаю дознавателем девятнадцать лет, – говорит Ольгерд, глядя в пол. – Я снимал показания на трёх войнах.

Он замолкает.

Потом достаёт из сумки книжицу, кладёт на колени и разворачивает.

– Ваша светлость. Девица Ливен. – Голос у него ровный, и оттого страшно. – Я буду записывать всё. Каждое имя. Каждую плиту. Каждую монету из этих счетов.

Он поднимает на нас глаза.

– И я хочу, чтобы вы понимали, чем это кончится.

Он листает свою книжицу.

– В той книге, что вы привезли из Даргена, четыреста имён плательщиков. Я успел просмотреть первую сотню. – Пауза. – Двадцать девять из них сидят в Королевском Совете.

Глава 24. Двадцать девять

Глава 24. Двадцать девять

– Двадцать девять, – повторяет Ксаэн.

– Пока двадцать девять. – Ольгерд закрывает книжицу. – Я просмотрел четверть. Думаю, к концу будет полсотни.

В шатре тихо. Жаровня почти прогорела.

– Мэтр, – говорю я. – Скажите прямо. Что будет, когда мы принесём это в Совет?

Ольгерд смотрит на меня, и в его усталых глазах впервые появляется что-то похожее на уважение.

– Вы уже знаете, – говорит он. – Иначе не спрашивали бы.

– Я хочу услышать это от вас.

Он вздыхает.

– Будет так. Сперва они выслушают. Потом кто-нибудь встанет и скажет, что книга подделана. Потом скажут, что вы, девица, воровка и что вы взяли её незаконно, а значит, она не может служить доказательством. – Он загибает пальцы, будто перечисляет статьи. – Потом скажут, что обитель сгорела по вашей вине и что все бумаги, которые могли бы вас опровергнуть, вы же и уничтожили.

– А могилы?

– Могилы. – Ольгерд трёт лоб. – Могилы объяснят просто. Женщины умирали своей смертью. Их хоронили в освящённой земле, под полом часовни, по обычаю. Сорок лет назад так хоронили и в столице.

– Двадцать три женщины за два года? В обители на сорок келий?

– Мор, – говорит Ольгерд. – Голод. Слабое здоровье. Они найдут слова, девица Ливен. У них хорошие стряпчие.

Он поднимается.

– Вы дали мне дело всей моей жизни, – говорит он. – И я не уверен, что смогу довести его до конца. Не потому, что не хочу. А потому, что мне не дадут.

* * *

Он уезжает в столицу днём. С копией счетов, со своими записями и с описью того, что нашли под полом. Оригиналы обеих книг мы оставляем у себя.

– Не отдавайте их никому, – говорит Ольгерд на прощание, уже из седла. – Ни Совету, ни королю, ни мне. Пока эти книги у вас, вы живы.

Он трогает поводья и оборачивается.

– И вот ещё что, ваша светлость. Вам следует знать, что лорд Вэйран уже неделю в столице. Он подал новую жалобу. На девицу.

– Мы знаем, – говорит Ксаэн.

– Не знаете. – Ольгерд поправляет плащ. – Позавчера он подал вторую. Он требует, чтобы девицу Ливен взяли под стражу немедленно, до разбирательства. Как беглую воровку.

Он смотрит на меня сверху вниз.

– Совет может это удовлетворить, – говорит он. – И, зная Совет, удовлетворит.

* * *

Мы возвращаемся в Аргалл к ночи. Замок, который я запомнила пустым и вылизанным, теперь не узнать.

В нижней галерее стоят лежанки. В трапезной горит огонь и пахнет кашей. По коридорам ходят женщины в чужих платьях, снятых с прислуги и подогнанных наспех, и они ходят молча, придерживаясь за стены, потому что за годы в Обители отучились ходить посередине.

Марта командует всем этим, как полководец.

– Сорок одна, – говорит она мне, отирая руки о передник. – Двенадцать лежат, ходить не могут. Три беременны, и я даже не спрашиваю, откуда. Одна не разговаривает вовсе.

– Ниса?

– Ваша Ниса на кухне. – Марта поджимает губы. – Ест. Третий раз за вечер, и я не могу её остановить.

Я нахожу Нису у печи.

Она сидит на табурете с миской на коленях и ест – быстро, низко наклонившись, прикрывая миску локтем. Так едят те, у кого отбирали. Увидев меня, она замирает.

А потом медленно, будто через силу, опускает локоть.

– Тут никто не отбирает, – говорит она.

– Не отбирает.

– Я знаю. – Она смотрит в миску. – Мне уже сказали. Три раза.

Я сажусь рядом на пол.

Мы сидим молча. В печи трещит огонь. Где-то в глубине кухни гремят посудой.

– Виенна, – говорит Ниса. – Меня будут спрашивать?

– Будут.

– И я должна буду встать перед ними и рассказать?

– Да.

Она долго молчит.

– Я не смогу, – говорит она наконец. – Виенна, я не смогу. Я как их увижу, этих, в мехах, у меня язык отнимется. Я в Обители три зимы молчала. Я разучилась.

– Ниса…

– Я подведу тебя.

Я поворачиваюсь к ней.

– Послушай меня, – говорю я. – Тебе не надо говорить красиво. Тебе не надо ничего доказывать. Тебе надо только сказать своё имя.

Она поднимает голову.

– Просто имя, – говорю я. – «Меня зовут Ниса Тайль». И всё.

* * *

Ксаэна я нахожу во дворе. Он стоит у мрамора. Рогожа сдёрнута, и глыба, которую я обтесала по верхнему краю до отъезда, белеет в темноте. Он не работает и не трогает камень. Просто стоит рядом.

– Я думал, ты спишь, – говорит он, не оборачиваясь.

– Не спится.

Я подхожу и встаю рядом.

Мороз лёгкий, звёзды крупные. Из окон нижней галереи льётся свет, и слышно, как там кто-то тихо плачет и как другой голос его успокаивает.

– Сорок одна, – говорит Ксаэн. – И двадцать три под полом.

– Да.

– И ещё девяносто семь в твоей синей книге. – Он поворачивает голову. – А в Совете сидит двадцать девять человек, которые за это платили.

– Тридцать, – говорю я.

Он смотрит на меня.

– Мой отец не в Совете, – говорю я. – Но он платил. И ваш платил тоже.

Ксаэн отворачивается.

Долго молчит.

– Виенна, – говорит он наконец. – Я хочу, чтобы ты уехала.

Я не сразу понимаю.

– Что?

– На север. – Голос у него ровный, и он смотрит на камень, а не на меня. – У меня есть земли за перевалом. Дальний дом. Три дня пути, и там тебя не найдут ни Совет, ни Вэйран. Я дам тебе людей и денег.

– Ксаэн.

– Я справлюсь один. Я герцог, у меня есть имя и есть книги. Я доведу это до конца.

– Ксаэн, посмотрите на меня.

Он не поворачивается.

– Посмотрите на меня, – повторяю я.

Он поворачивает голову.

И я вижу его лицо. И на нём то, чего я не видела ни разу: не лёд, не ярость, не боль.

Страх.

– Тебя возьмут под стражу, – говорит он. – Ольгерд прав, они это сделают. Тебя посадят, и я не смогу тебя вытащить, потому что по закону ты воровка. Я буду стоять в том зале и смотреть, как тебя уводят.

Он замолкает.

– Я один раз уже стоял и смотрел, – говорит он.

Ветер шевелит рогожу у наших ног.

Я делаю шаг к нему.

– Если я уеду, – говорю я, – то Ниса встанет перед Советом одна. И девочка с кухни, которая сказала мне «я вспомню имена», встанет одна. И вы встанете один, с чужой книгой, украденной неизвестно кем.

– Виенна.

– Я не уеду.

Он смотрит на меня.

И вдруг поднимает руку и кладёт ладонь мне на щёку. Пальцы холодные. Он проводит большим пальцем по скуле, там, где когда-то были чужие пальцы, и ничего не говорит.

Я не отстраняюсь.

Я закрываю глаза, и время в этом дворе останавливается совсем.

– Виенна, – очень тихо говорит он.

– Да.

– Я не смогу отпустить тебя второй раз.

Я открываю глаза.

Он стоит совсем близко. Так близко, что я вижу иней на его ресницах и то, как он дышит – часто, неровно, совсем не как дракон, а как обычный человек, которому страшно.

И я тянусь к нему сама.

Нас разводит стук копыт.

Мы отшатываемся друг от друга, как воры. В ворота Аргалла влетает всадник – гвардеец, весь в снегу, конь под ним хрипит. Он валится из седла и, не отряхиваясь, бежит к нам.

– Ваша светлость! Из столицы!

Ксаэн выхватывает у него свиток.

Ломает печать.

Читает.

И я вижу, как он белеет.

– Что там? – говорю я.

Он молчит.

– Ксаэн.

Он опускает свиток.

– Совет удовлетворил вторую жалобу Вэйрана, – произносит он. – За тобой выехала королевская стража. Они будут здесь к утру.

Он поднимает на меня глаза.

– И вместе с ними едет твоя мать.