Текст книги "Проданная невеста. Истинная для ледяного дракона (СИ)"

Автор книги: Камелия Найт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 34. Я её убил

Глава 34. Я её убил

Марта находит меня в конюшне на рассвете.

Я седлаю лошадь.

– Госпожа! – Она хватает меня за рукав. – Куда?!

– В Ливен. К отцу.

Марта смотрит на меня так, будто я сказала «в петлю».

– Зачем?!

– Затем, что я всё это время задавала не тот вопрос. – Я затягиваю подпругу. – Я спрашивала, как Вэйран меня получил. А надо было спрашивать, почему отец согласился.

– Так известно почему. Деньги.

– Мой отец возил мрамор для королевских усыпальниц двенадцать лет, Марта. Он был богат. – Я поворачиваюсь. – Такие люди не продают дочерей за задаток.

Марта молчит.

– Никому не везёт два года подряд, – говорю я. – Так не бывает. Это не невезение, это работа.

– Виенна, – говорит она. Впервые не «госпожа». – А если он не станет с вами говорить?

Я оглядываюсь на неё с седла.

– Станет.

– Почему вы так уверены?

– Потому что он не смотрел мне в глаза, – говорю я. – Ни в тот вечер, когда меня продал. Ни на Совете, когда мать топила меня при всех.

Я разбираю поводья.

– Мать смотрела. А он ни разу.

* * *

Дом Ливенов стоит на краю каменного квартала, у самой реки. Я подъезжаю к нему на исходе второго дня.

И останавливаюсь.

Мастерская закрыта.

Не заперта на ночь – закрыта. Ворота во двор заколочены крест-накрест, и доски успели посереть. Печь холодная: на трубе намёрзла сосулька, а такого не бывает, если печь топят хотя бы раз в неделю.

Я двенадцать лет засыпала под стук молотков в этом дворе.

Теперь тут тихо.

Занавеси задёрнуты. Из четырёх окон свет горит в одном, и это не отцовский кабинет, а комната Лисбет. Я поднимаю руку, чтобы постучать. И тут дверь открывается сама.

На пороге стоит Лисбет.

В шали поверх ночной рубашки, босая, с распущенными волосами. Она смотрит на меня и не удивляется совсем – будто ждала.

– Ты приехала, – говорит она.

– Лисбет…

– Тише. – Она хватает меня за руку и втягивает в тёмную прихожую. – Мама спит. Она пьёт на ночь настойку, она не проснётся.

Она захлопывает дверь и прислоняется к ней спиной. И только теперь я вижу, какая она худая.

– Лисбет, что с домом?

– Всё продано, – говорит она. – Мастерская, каменоломня, обе артели. За долги.

– За какие долги?!

Она поднимает на меня глаза.

– Виенна, – говорит она. – Он там, наверху. Третьи сутки не выходит.

– Кто?

– Отец. Он не ест. Он сидит в мастерской и смотрит в стену. – Лисбет вцепляется в мой рукав обеими руками. – Он не разговаривает. Он только один раз сказал.

– Что сказал?

Она поднимает голову.

– «Я её убил», – говорит Лисбет.

– Он про меня?

– Про тебя. – Лисбет вытирает лицо ладонью. – Он сказал это в тот вечер, когда пришло письмо, что тебя присудили Вэйрану. Один раз сказал и с тех пор молчит.

Она смотрит на меня.

– Виенна, я думала, ты умерла. Мама сказала, что тебя повесили и что нам об этом лучше не говорить.

Меня продирает холодом.

– Когда она это сказала?

– Месяц назад.

Значит, мать вернулась с Совета и объявила дочери, что старшая сестра повешена. Мать, которая своими глазами видела метку на моей ключице.

* * *

Мастерская пристроена к дому со двора. Я иду туда по памяти, в темноте, потому что каждую половицу в этом доме знаю ногами.

Дверь не заперта.

Внутри пахнет так же, как всегда: мокрым камнем, пылью и льняным маслом. Верстак на месте. Инструмент разложен на нём ровными рядами, как отец всегда любил.

Только всё это покрыто белым слоем пыли.

Даже инструмент.

Отец сидит на низкой скамье у стены. В темноте. В одной рубахе, хотя в мастерской холодно, как на улице.

Он не оборачивается.

– Уйди, Одетта, – говорит он.

– Это не Одетта, – говорю я.

Он поворачивает голову.

Очень медленно.

Он смотрит на меня, и я вижу, что он постарел лет на десять. Щёки ввалились, борода седая, глаза красные.

Он молчит долго.

– Виенна, – говорит он наконец. – Ты снишься мне уже третью неделю.

– Я не снюсь.

– Снишься. – Он отворачивается к стене. – Уйди.

Я подхожу и сажусь на скамью рядом с ним. Он вздрагивает всем телом. Поднимает руку – медленно, как во сне, – и трогает мой рукав.

Пальцами.

И вдруг сгибается пополам, будто его ударили в живот, и издаёт такой звук, какого я не слышала от него за всю жизнь.

Он плачет долго.

Я сижу рядом и не трогаю его. Всю дорогу сюда я репетировала, что скажу человеку, который меня продал. А теперь смотрю на его трясущиеся плечи и не чувствую ничего.

– Отец, – говорю я, когда он затихает. – Мне нужно знать про долги.

Он не поднимает головы.

– Тебе-то зачем?

– Затем, что я хочу знать, за сколько меня продали, – говорю я. – И кому на самом деле.

Он выпрямляется. Вытирает лицо рукавом. Долго молчит.

– Началось с королевского подряда, – говорит он глухо. – Три года назад меня вышибли из него без объяснений. Двенадцать лет возил мрамор для усыпальниц, а тут пришёл человек из канцелярии и сказал: подряд отдан другому. Конкурент дал цену вдвое ниже.

– Вдвое?

– Вдвое. – Он поворачивается ко мне. – А мрамора такого, как мой, в королевстве нет. Только из моей каменоломни. Чтобы дать цену вдвое ниже, надо возить в убыток.

– И кому выгодно возить в убыток?

– Я спросил себя об этом, – усмехается он. – Через полгода. Когда стало поздно.

Он поднимается со скамьи. Идёт к верстаку, шарит там в темноте и достаёт из-под досок связку бумаг.

Кладёт передо мной.

– Смотри, – говорит он.

Я разворачиваю.

Долговые расписки.

Первая на восемьсот золотых – я узнаю имя, это столичный ростовщик, у которого отец брал под артель. Вторая на тысячу двести. Другой ростовщик. Третья, четвёртая, пятая.

И на каждой, внизу, стоит одна и та же приписка, сделанная позже, другими чернилами. «Долг выкуплен домом Дарген».

Я перебираю бумаги, и у меня начинают неметь пальцы.

Все.

Все долги до единого выкуплены Даргеном.

– Когда? – спрашиваю я.

– Год назад. – Отец садится обратно на скамью. – Одну за другой. За полгода он скупил всё, что я был кому-то должен.

– И что потом?

– Потом он приехал. Сам. Сел вот на этот табурет, положил бумаги на верстак и сказал: мастер Ливен, я не спешу. Платите, когда сможете.

Он замолкает.

– А через неделю сорвалась поставка. Мой камень не приняли в порту. Ещё через месяц ушла артель: им предложили втрое. Он не давил на меня. Он просто ждал.

– А потом?

– А потом приехал ещё раз, – говорит отец. – И сказал, что у него есть предложение.

Я поднимаюсь.

Мне нужно ходить, иначе я закричу.

– Он купил мои долги, – говорит отец, глядя в пол. – Все. Он мог утопить меня в любой день, и я это знал. И он знал, что я знаю.

– И он попросил меня.

– Да.

– За сколько?

Отец молчит.

– За сколько, отец?

– Он списал всё, – говорит он. – До последнего медяка. И дал сверху задаток.

Я останавливаюсь у верстака. Провожу пальцем по пыли.

– Значит, я стоила твоих долгов, – говорю я. – Это не он тебя разорил ради меня. Это ты сам продал меня, чтобы не разориться.

– Нет! – Отец вскакивает.

Впервые за весь разговор в его голосе появляется что-то живое.

– Нет, Виенна. Я отказал ему.

Я оборачиваюсь.

– Что?

– Я отказал ему в первый же раз. – Он подходит ко мне. – Я сказал: забирайте всё. Мастерскую, каменоломню, дом. Пусть меня посадят в яму за долги. Дочь не отдам.

Он смотрит мне в глаза, и я вижу, что он не врёт.

– И тогда, – говорит отец, – он приехал в третий раз. И привёз с собой не бумаги.

– Что он привёз?

Отец опускается обратно на скамью.

– Рисунок, – говорит он. – Своей рукой сделанный. Хороший рисунок, он умеет.

Он поднимает на меня глаза.

– Там была нарисована Лисбет.

Мир останавливается.

– Лисбет? – говорю я.

– Он положил его на верстак. – Голос у отца делается совсем мёртвым. – И сказал: у вас, мастер, две дочери. Старшая мне отказала при всём приёме, и это я ей припомню. А младшая, гляжу, растёт красавицей. Ей ведь скоро четырнадцать?

Он замолкает.

– И добавил: обители, мастер Ливен, берут девиц с двенадцати лет.

Я не могу вдохнуть.

Я стою посреди белой от пыли мастерской и не могу вдохнуть.

– И ты выбрал, – говорю я.

– Я выбрал, – говорит отец.

Он не оправдывается. Не просит. Просто сидит, ссутулившись, и смотрит на свои руки – большие, разбитые, в белых шрамах от резца.

– Я выбрал тебя, – говорит он. – Потому что ты сильная, Виенна. Я думал: она выдержит. Она умная, она вывернется, она всегда выворачивалась. А Лисбет там сломают за месяц.

Он поднимает голову.

– И каждый день с тех пор я жалею, что не пошёл в яму.

За моей спиной раздаётся всхлип.

Я оборачиваюсь.

Лисбет стоит в дверях мастерской. Босая, в шали.

Она слышала всё.

Она смотрит на отца, потом на меня, и лицо у неё делается такое, будто из неё вынули кости.

– Из-за меня, – говорит она.

– Лисбет…

– Тебя продали из-за меня.

Она пятится в темноту.

– Лисбет!

* * *

Я нахожу её во дворе, у заколоченных ворот мастерской. Она стоит босиком на снегу, обхватив себя руками, и трясётся. Я снимаю плащ и накидываю ей на плечи.

– Не трогай меня, – говорит она.

– Лисбет.

– Я всё знала! – Она отталкивает мою руку. – Не про рисунок, нет. Но я знала, что тебя отдают, и знала, что ты не хочешь, и я молчала!

Она поворачивается ко мне.

– Я стояла у окна и смотрела, как тебя увозят. Мама сказала: не подходи, а то она и тебя настроит против семьи. И я не подошла.

Она задыхается.

– А потом я надела серьги. Те самые. Которые купили на твой задаток. Я их надела, потому что мама сказала, что теперь мы будем богаты и что ты сама виновата.

Она стаскивает шаль и лезет за ворот рубашки.

Дёргает.

Цепочка рвётся.

Она протягивает мне на раскрытой ладони маленький кривой камушек. Серый, с голубой прожилкой.

– Я его каждую ночь в кулаке держала, – говорит Лисбет. – Всё это время. И знаешь, что я думала?

Голос у неё срывается.

– Что ты придёшь и заберёшь меня отсюда.

Она смотрит на меня.

– А это тебя надо было забирать.

Я беру её за плечи.

Она худая, как птица. Ей пятнадцать, и она стоит босиком на снегу в чужом дворе разорённого дома.

– Лисбет, – говорю я. – Слушай меня внимательно.

Она поднимает лицо.

– Ты ни в чём не виновата. Тебе было четырнадцать лет. Человек, который меня купил, показал отцу твой рисунок и назвал твой возраст. Это не твоя вина. Это его.

– Но если бы я…

– Лисбет.

Я встряхиваю её.

– Он не выбирал между мной и тобой, – говорю я. – Он выбирал, как побольнее. Это разные вещи. Он забрал бы и тебя, если бы отец тебя отдал.

Она смотрит на меня.

И вдруг сжимает мою руку – крепко, до боли, обеими руками.

– Тогда скажи, что мне сделать, – говорит она.

Я смотрю на неё.

Пятнадцать лет. Босая. С разорванной цепочкой в кулаке.

Думай, Виенна.

Мне нужны эти расписки – все, с приписками Даргена. Это доказательство того, что Вэйран сам создал долг, чтобы вынудить продажу. А брак, к которому принудили обманом, ничтожен по Уложению. И контракт, и задаток, и приговор Совета – всё летит.

Мне нужно вывезти отсюда бумаги. И мне нужно, чтобы мать этого не заметила.

– Лисбет, – говорю я. – Твоя мать пьёт настойку на ночь.

– Каждый вечер.

– И спит крепко?

– До полудня.

Я киваю.

– Тогда сделай для меня одну вещь. Завтра утром, когда она проснётся, ты ей ничего не скажешь.

Лисбет сглатывает.

– Про тебя?

– Про меня. Про то, что я была здесь. Про то, что я забрала бумаги. Ни слова, ни намёка, ни взгляда. – Я смотрю ей в глаза. – Сможешь?

Она долго молчит.

– Смогу, – говорит она.

* * *

Я уезжаю до рассвета.

Расписки – семь листов – зашиты у меня под подкладку куртки. Отец сам их зашивал: руки у него дрожали, и он трижды колол себе палец, но не позволил мне помочь.

У ворот он держит мне стремя.

– Виенна, – говорит он снизу вверх. – Ты вернёшься?

Я смотрю на него.

Я могла бы соврать. Это ничего бы мне не стоило.

– Не знаю, – говорю я.

Он кивает.

Он не просит прощения. Он просто отпускает стремя и отступает на шаг.

* * *

Я оборачиваюсь один раз, уже на дороге. Лисбет стоит на крыльце, обхватив себя руками, и смотрит мне вслед. А в тёмном окне второго этажа, за занавесью, я вижу тонкую полоску света.

Свеча.

Кто-то не спит.

И этот кто-то стоит у окна и смотрит, как я уезжаю.

Глава 35. Пустая

Глава 35. Пустая

Вэйран

Обряд я нахожу на одиннадцатый день.

Не в библиотеках – там всё выскоблено триста лет назад. Я нахожу его у расстриги, спившегося священника, которого выгнали из столицы за торговлю реликвиями и который теперь живёт в двух днях пути от Даргена, в деревне, где даже кабака нет.

Он трясётся и просит вина.

Я даю ему вина.

– Обряд разрыва, – говорит он, обхватив кружку обеими руками. – Милорд, за такие слова…

– Я знаю, за какие слова что бывает. Говори.

Он пьёт. Долго. Потом ставит кружку и вытирает рот.

– Он работает, – говорит расстрига. – В том-то и беда, милорд, что он работает.

– Объясняй.

– Метка Истинной – это не украшение. Это нить. Она идёт от женщины к дракону и обратно, и по ней течёт всё: тепло, боль, страх, сила. Дракон чувствует свою истинную, где бы она ни была. Она чувствует его.

– Это я знаю.

– А теперь представьте, милорд, что нить перерезали.

Он снова тянется к кувшину. Я отодвигаю.

– Договаривай.

– Дракон выживает, – говорит расстрига. – Ему будет худо. Очень худо, милорд, я слышал, что они после этого воют неделями и жгут собственные земли. Но он выживет.

– А женщина?

Расстрига смотрит на меня.

– А женщина останется, – говорит он.

– То есть?

– Она будет дышать. Есть, если покормят. Вставать, если поднимут. – Он облизывает губы. – Только внутри ничего не будет. Ни воли, ни памяти о том, что она когда-то чего-то хотела. Пустая.

Он усмехается беззубым ртом.

– Кроткая, милорд. Кроткая до самого конца.

Я сижу и смотрю в огонь.

Кроткая.

Полгода назад дочь камнереза при трёх десятках гостей объявила, что скорее пойдёт ворочать глыбы, чем ляжет со мной. Я хотел увидеть, как этот взгляд гаснет.

Я перепробовал всё. Обитель её не сломала. Голод не сломал. Побег, собаки, суд, тюрьма, свадьба – ничего. Она стояла у меня в камере, немытая, стриженая, семь дней в яме, и говорила: покорной я не буду ни живой, ни мёртвой.

А теперь оказывается, что способ был.

Один-единственный.

– Что нужно для обряда? – спрашиваю я.

– Три вещи, милорд. – Расстрига загибает пальцы. – Первое: сама женщина. Живая, в сознании и на месте. Мёртвая или спящая не годится, нить рвётся только у живой.

– Второе?

– Алтарный камень. Не всякий: старый, освящённый, из тех, что клали до запрета. Такие остались в трёх местах королевства, и одно из них…

Он поднимает на меня мутные глаза.

– …в вашей часовне, милорд. В Даргене. Ей четыреста лет.

Я киваю. Я это знал. Я потому и спросил.

– Третье?

– Третье – тот, кто разорвёт. – Расстрига откидывается назад. – Дракон, милорд. Живой дракон, который положит руку на метку и назовёт женщину своей. Метка не терпит подмены: она вспыхнет – и в этот миг её можно рвать.

Он усмехается.

– Так что вам понадобитесь вы сами.

Я даю ему золотой и выхожу. За порогом ночь, снег, деревня в семь домов. Мой человек ждёт у лошадей.

– В Дарген, – говорю я. – И вот ещё что. В часовне разберите пол вокруг алтаря. Аккуратно, не ломая. Мне нужно посмотреть на камень.

– Слушаюсь, милорд.

Я вставляю ногу в стремя и вдруг останавливаюсь.

Забавно.

Пять месяцев я ломал эту женщину всем, что у меня было. Деньгами. Голодом. Законом. Стыдом. А сломается она от того, чего я вообще не выбирал: от золотой метки, которую ей поставили боги.

Она сама притащила мне ключ от себя.

* * *

Виенна

В Аргалл я возвращаюсь на третий день. Расписки лежат у меня под подкладкой куртки, и всю дорогу я еду, придерживая их рукой, как придерживают ребёнка.

Ксаэна ещё нет.

Марта встречает меня во дворе, и по её лицу я всё понимаю раньше, чем она открывает рот.

– Вести из столицы, – говорит она.

Она заводит меня на кухню, наливает похлёбки и не смотрит в глаза.

– Он это сделал. Встал перед Советом и выложил счета своего отца. При всех.

– И?

– И зал взорвался, госпожа. Гонец говорит, крик стоял такой, что слышно было на площади.

Она садится напротив.

– Одни кричали, что он позорит древний род и что его надо гнать. Другие кричали, что если герцог д'Аргалл нашёл в себе честь сказать это вслух, то пусть теперь встанут остальные.

– И встали?

Марта смотрит на меня.

– Двое, – говорит она.

Я откладываю ложку.

– Двое?

– Барон Керн и старый лорд Вермут, у которого три дочери. – Марта поджимает губы. – Оба признались, что платили Обители. Вермут плакал, говорят.

Двое из двадцати девяти.

Мало.

Но год назад их было бы ноль.

– А герцог?

– Герцога вывели из Совета до конца разбирательства. Титул не тронули. Пока. – Она замолкает.

– Что ещё?

– Госпожа… – Марта отводит глаза. – Там есть второе. Лорд Вэйран подал прошение. О том, что раз брак не состоялся, то и приговор Совета остаётся в силе.

Ложка выпадает у меня из руки и звенит о стол.

Ну конечно.

Как я могла об этом забыть. Совет предложил мне выбор: брак или виселица. Я выбрала брак. Брак не состоялся – метка не позволила.

Значит, я не жена.

Значит, я по-прежнему осуждённая воровка, и приговор надо мной висит целый, никем не отменённый, а всё, что мне дала метка, – это отсрочка.

– Что решил Совет?

– Ещё не решил. – Марта комкает передник. – Заседание через шесть дней.

* * *

Ночью я раскладываю расписки на столе в кабинете Ксаэна.

Семь листов.

«Долг выкуплен домом Дарген». Семь раз, одной и той же рукой. Я сижу над ними до рассвета, и постепенно всё складывается – так же, как складывались швы под известняковым полом.

Уложение о сговоре. Я читала его в столичной библиотеке от корки до корки, лёжа на полу между стеллажами. Сговор о браке ничтожен, если совершён обманом или под принуждением.

Отца принудили. Не мечом – долгом. Долгом, который Вэйран сам же скупил и который сам же навязал, разорив его подрядами и артелями. А потом добавил сверху рисунок четырнадцатилетней девочки.

Вот эти семь листов и есть доказательство.

Если сговор ничтожен, то ничтожен и задаток. Ничтожна невеста. Ничтожно всё, что из этого выросло: и его претензия, и приговор Совета, и его право обвинять меня в краже, потому что вся эта башня стоит на одном камне.

На том, что я его невеста.

А я никогда ею не была.

За окном светает. Метка на ключице холодная – Ксаэн всё ещё в столице. Через шесть дней Совет решит, вешать меня или нет. Значит, через шесть дней я должна стоять в том зале с этими семью листами.

Думай, Виенна.

Дорога до столицы занимает четверо суток. Значит, выезжать надо послезавтра. С гвардейцами, открыто, по тракту, потому что теперь мне нельзя пропасть по дороге.

Я складываю расписки, заворачиваю в холст и иду спать. И впервые за неделю засыпаю сразу.

* * *

Вэйран

Она приходит ко мне сама. Гримо докладывает вечером: у ворот женщина, назвалась Одеттой Ливен, требует, чтобы её приняли.

Я велю впустить.

Она входит в мой кабинет – прямая, в тёмном дорожном платье, ни одна прядь не выбилась, – и садится в кресло, которое я ей не предлагал.

– Милорд, – говорит она. – Моя дочь была у нас в доме три дня назад.

Я откладываю перо.

– Продолжайте.

– Она забрала бумаги. Мой муж отдал ей все долговые расписки. – Одетта складывает руки на коленях. – Те, что с вашей припиской.

Я смотрю на неё и молчу.

– Я стояла у окна и видела, как она уезжает, – говорит эта женщина. – Одна. Верхом. Без охраны.

– И почему вы здесь?

– Потому что если она довезёт эти бумаги до Совета, вы пропали, – говорит Одетта. – А если вы пропали, то пропали и мы. Долги вернутся. Дом отберут. У меня младшая дочь, милорд, и ей через год выходить в свет.

Она смотрит мне прямо в глаза. Я разглядываю её с искренним интересом. За свою жизнь я видел немало людей, продающих своих. Обычно они мнутся, торгуются, объясняют, кричат, что их вынудили.

А эта сидит в кресле с прямой спиной и говорит о деле.

– Чего вы хотите?

– Расписки моего мужа. Все. Погашенными. – Она не мигает. – И место при дворе для Лисбет.

– А что взамен?

– Она поедет в столицу послезавтра, – говорит Одетта Ливен. – Через Лощину, потому что тракт длиннее на день, а ей нужно успеть к заседанию.

Я откидываюсь в кресле.

– Вы понимаете, что я с ней сделаю?

Она смотрит на меня.

И я вижу – совершенно ясно, – что она понимает всё. Что она знает про обитель, про пол, про двадцать три тела. Что она знает, кто я такой.

– Милорд, – говорит Одетта Ливен, – моя старшая дочь всегда была строптива.

Она поднимается.

– Она сама во всём виновата.

Я смотрю ей вслед, когда она выходит, и ловлю себя на странном чувстве. Я почти всю жизнь считал себя худшим человеком из всех, кого знаю. Оказывается, я себе льстил.

Глава 36. Лощина

Глава 36. Лощина

Мы выезжаем на рассвете.

Со мной десять гвардейцев Аргалла и Курт, который наотрез отказался остаться и который теперь трясётся в седле, стиснув зубы, потому что нога у него так и не срослась до конца.

Расписки зашиты у меня под курткой. Метка на ключице всё ещё холодная. Ксаэн в столице и не знает, что я еду: гонца я не послала, потому что гонец шёл бы столько же, сколько поеду я.

Мы встретимся в зале Совета.

* * *

К полудню второго дня мы подъезжаем к развилке. Направо уходит тракт – широкий, наезженный, до столицы двое суток. Налево уходит дорога через Лощину. Она короче на день, но идёт распадком между двумя лесистыми склонами, и по ней ездят редко.

Десятник со шрамом через бровь останавливает коня.

– Госпожа. Пойдём трактом.

– Мы не успеем к заседанию.

– Успеем, если гнать.

– Не успеем. – Я смотрю на карту. – Тракт делает крюк на север. Мы опоздаем на полдня.

– Мне это место не нравится, – говорит десятник.

Мне оно тоже не нравится. Я сижу в седле и смотрю в распадок. Склоны крутые, лес густой, дорога внизу вьётся по дну, как в жёлобе.

Думай, Виенна.

Кто знает, что я еду? Марта. Гвардейцы. Курт.

И всё.

Отец знает, что я взяла расписки, но не знает ни дня, ни дороги. Лисбет знает то же самое. Мать не знает ничего. Она спала. Она спала – так сказала Лисбет.

А в окне второго этажа горела свеча.

У меня холодеют руки.

– Трактом, – говорю я.

Десятник поворачивает голову.

– Госпожа?

– Мы идём трактом. – Я разбираю поводья. – Опоздаем на полдня, будем гнать ночью. Всё равно.

– Как скажете.

Мы поворачиваем направо.

И в этот самый миг из-за поворота тракта, впереди, навстречу нам, выезжают всадники. Их два десятка. Синие плащи с королевским гербом.

Королевская стража.

Впереди, на сером коне, едет молодой офицер – тот самый, розовощёкий, который увозил меня из Аргалла в кандалах. Он видит меня и бледнеет.

– Стойте! – кричит он, поднимая руку. – Именем Короны!

Наши гвардейцы разворачиваются в линию. Десятник кладёт руку на меч.

– Не надо, – тихо говорю я.

Офицер подъезжает. Он разворачивает свиток, и руки у него дрожат – не от страха, от стыда, я вижу это по его лицу.

– Виенна Ливен. Именем Королевского Совета. Поскольку брак между вами и лордом Вэйраном из Даргена не был совершён, приговор Совета от третьего дня месяца стужи остаётся в законной силе.

Он сглатывает.

– Вы приговорены к смерти за кражу и должны быть немедленно взяты под стражу до исполнения.

Только лошади фыркают на морозе.

– Когда вынесено решение? – спрашиваю я.

– Вчера, госпожа.

– Заседание должно было быть через четыре дня.

– Его перенесли. – Офицер не поднимает глаз. – По прошению лорда Вэйрана.

Ну разумеется.

Он всегда переносит заседания. Он вообще всё делает по закону. Я смотрю на офицера, на его два десятка стражников, на своих десятерых гвардейцев, которые сейчас положат тут головы, если я скажу хоть слово.

– А герцог д'Аргалл? – спрашиваю я.

– Герцог был на заседании, – говорит офицер.

Он наконец поднимает голову, и я вижу в его глазах что-то похожее на жалость.

– Его вывели из зала, госпожа. Силой. Четверо гвардейцев.

* * *

Меня везут не в столицу.

Я понимаю это к вечеру, когда солнце садится не там, где должно.

– Мы едем не туда, – говорю я.

Офицер молчит.

– Куда вы меня везёте?

Он не отвечает.

Я поворачиваюсь в седле. Гвардейцев Аргалла нет: их отогнали ещё на тракте, под угрозой обвинения в мятеже. Курта тоже. Он кричал и рвался, и его сбили с коня, и в последний раз я видела его лежащим на снегу.

Со мной только королевская стража. И я вдруг замечаю, что среди синих плащей есть люди в тёмных, без гербов.

Люди Вэйрана.

Они ехали с ними с самого начала.

– Именем Короны, – говорю я громко. – Господин офицер. По Уложению осуждённого надлежит доставить в столичную тюрьму. Куда вы меня везёте?

Офицер останавливает коня.

Он долго молчит.

– В Дарген, – говорит он наконец.

– На каком основании?

– Лорд Вэйран выкупил право исполнения приговора. – Голос у него мёртвый. – Это законно, госпожа. Он потерпевшая сторона. Он вправе привести приговор в исполнение на своей земле и своими людьми.

Он трогает поводья.

– Мне очень жаль, – говорит он тихо, проезжая мимо.

* * *

Ворота Даргена открываются в темноте. Меня снимают с коня – не грубо, почти бережно, – и ведут через двор.

Я иду и считаю.

Двадцать три шага от ворот до крыльца. Восточное крыло по-прежнему в лесах. Расписки у меня под курткой. Их не нашли: обыскивали наспех, руки у них дрожали, и никто не подумал, что бумаги можно зашить в подкладку.

Значит, у меня есть семь листов, которые обрушат его до основания. И нет ни одного человека, кому я могу их отдать.

Меня ведут не в дом.

Меня ведут через двор, мимо конюшни, к низкому тёмному зданию с покатой крышей.

Часовня.

Я останавливаюсь.

– Туда, – говорит человек Вэйрана и подталкивает меня в спину.

Двери открываются.

Внутри горят свечи.

Их сотни. Они стоят на скамьях, на подоконниках, прямо на полу, и от них в холодном воздухе колеблется жёлтый свет. Пол перед алтарём разобран. Плиты сняты и аккуратно сложены штабелем у стены – я машинально отмечаю, что снимали грамотно, с расшивкой шва, не ломая.

А там, где был пол, теперь открыт камень. Огромная плита. Тёмно-серый гранит, отполированный за века до зеркального блеска, и по краю его идёт резьба – глубокая, старая, с осыпавшимися углами.

Алтарный камень.

Ему четыреста лет, и я вижу это по кромке.

– Нравится?

Вэйран стоит у алтаря.

Он без камзола, в одной рубашке, рукава закатаны. В руке у него нож – не боевой, короткий, ритуальный, с потемневшим лезвием. Он смотрит на меня и улыбается.

– Я велел разобрать пол, – говорит он. – Оказалось, он лежит прямо под нами. Четыреста лет. Мой прадед даже не знал, что у него в часовне.

Он проводит ладонью по гладкому граниту.

– Иди сюда, Виенна.

Я не двигаюсь.

– Что вы собираетесь делать?

– Ты знаешь, – говорит он.

– Скажите вслух.

Он поднимает голову.

И я вижу в его глазах не ярость и не похоть. Ничего похожего. Я вижу спокойное, ровное любопытство.

– Я собираюсь разорвать твою метку, – говорит Вэйран.

Он кладёт нож на алтарь.

– Ты не умрёшь. Это самое смешное, Виенна. Приговор я, разумеется, приведу в исполнение – на бумаге. В Совет уйдёт донесение, что осуждённая воровка казнена на моей земле в положенный срок.

Он улыбается.

– А ты останешься здесь. Со мной. Живая.

Он делает шаг ко мне.

– Просто пустая.