Проданная невеста. Истинная для ледяного дракона (СИ)

Текст добавлен: 27 июля 2026, 07:00

Текст книги "Проданная невеста. Истинная для ледяного дракона (СИ)"

Автор книги: Камелия Найт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 14. Королевский Совет

Зал заседаний оказывается меньше, чем я ждала.

Я думала, что увижу что-то вроде храма, а вижу вытянутую палату с высокими окнами, за которыми серо. Вдоль стен поднимаются в три ряда скамьи, темного дерева, отполированные тысячами рукавов. Пахнет воском, сырой шерстью и чернилами. Под потолком висит паутина, до которой никто не может дотянуться уже лет двадцать.

Лордов человек сорок. Они переговариваются, зевают, кто-то жуёт. Один разглядывает меня в лорнет и что-то шепчет соседу, и оба смеются. Я стою внизу, посреди палаты, на квадрате чёрного камня, куда ставят тех, о ком идёт речь.

Ксаэн сидит справа, в первом ряду. Он не смотрит на меня, но я всё равно чувствую, что он рядом. Вэйран сидит слева и смотрит на меня в открытую. Председательствует канцлер, сухой старик с бумагами. Он читает жалобу вслух, монотонно, как читают опись имущества.

Я слушаю и считаю окна. Их шесть. Стёкла в свинцовых переплётах, снаружи, под подоконником, лежит наледь. Мне нужно чем-то занять голову, потому что руки у меня холодные, как в ту ночь на склоне.

Вэйран говорит первым, и говорит превосходно.

Он поднимается, кланяется канцлеру и рассказывает историю несчастного жениха. Он честно сговорился с уважаемым мастером Ливеном. Он внёс полный задаток, не торгуясь, потому что уважает труд камнереза. По просьбе самой семьи невеста была отправлена в святую Обитель, чтобы подготовиться к браку в тишине и молитве.

– Я не жесток, милорды, – говорит он и разводит руками. – Я даже не тороплю со свадьбой. Но моя невеста бежала. Бежала ночью, в мороз, поставив под удар свою жизнь. А теперь она сидит в доме холостого герцога, и весь двор судачит, чем она там занята.

По скамьям проходит смешок.

– Я не требую наказания, – говорит Вэйран. – Я требую свою невесту.

Он садится.

Канцлер поворачивает голову ко мне.

– Девица Ливен. Что вы имеете сказать?

Я открываю рот.

И тут в дальнем конце палаты поднимается женщина.

Мать я узнаю раньше, чем вижу лицо. По осанке.

Она стоит очень прямо, в тёмно-сером, с гладко убранными волосами, и держит перед собой сложенные руки. Рядом с ней сидит отец. Он не поднимается. Он смотрит в пол.

– Милорды, – говорит мать, и голос у неё ровный, как отшлифованная плита. – Я мать этой девицы. Я прошу дозволения сказать.

Канцлер кивает.

– Моя дочь всегда была строптива, – говорит мать. – С малых лет. Она не слушала ни отца, ни меня. Мы дали ей всё, что могли дать, а она отплатила нам позором. Отказала достойнейшему жениху при всём приёме. Опозорила нашу семью на весь свет.

Я стою на чёрном камне и не могу вдохнуть. Она даже не смотрит в мою сторону. Она говорит с лордами, и говорит хорошо, потому что она всю жизнь готовилась к разговору с такими, как они.

– Мы отправили её в Обитель ради её же блага. Молиться. Смириться. – Мать чуть склоняет голову. – Она сбежала. Она навлекла позор и на нас, и на достойного лорда Вэйрана, и на герцога д'Аргалла, который по доброте своей подобрал её.

Она делает паузу.

– Я прошу Совет вернуть мою дочь жениху. Так будет правильно.

Она садится.

Отец так и не поднимает головы. По скамьям идёт одобрительный гул. Двадцать лет. Двадцать лет она учила меня держать спину, а сейчас использовала эту спину как гвоздь, чтобы прибить меня к месту.

Думай, Виенна.

Плакать нельзя. Кричать нельзя. Оправдываться нельзя, потому что оправдывается виноватый. Мне нужно, чтобы они перестали говорить обо мне.

– Девица Ливен, – повторяет канцлер. – Вам есть что ответить матери?

– Нет, – говорю я.

По скамьям пробегает удивлённый шорох.

– Совсем нет?

– Совсем. – Голос у меня звучит громче, чем я ожидала; палата хорошо держит звук. – Моя мать сказала правду. Я строптива. Я отказала лорду Вэйрану при всех. Я сбежала из Обители ночью, в мороз, босая.

Я делаю паузу и оглядываю скамьи.

– Милорды, спорить тут не о чем. Позвольте вместо оправданий рассказать вам, откуда я сбежала.

Канцлер хмурится.

– Обитель Скорбной Девы, – говорю я. – Святое место, куда благородные семьи отправляют дочерей молиться. Я провела там три недели. Хотите знать, чему меня там учили молиться?

– Девица, вас не об этом…

– Меня кормили дважды в день серой похлёбкой, – говорю я громче. – В миске плавало зерно, которое я не смогла опознать, а я дочь купца и зерно знаю. Нас держали на коленях на каменном полу по три часа кряду. Я видела женщин, которые провели там по три зимы. У одной я спросила имя, и она ответила не сразу, милорды. Она забыла, что у неё есть имя.

В палате становится тише.

– В трапезной есть боковая дверь, – продолжаю я. – Низкая, без ручки снаружи. За неё уводят тех, кто не сломался и никому больше не нужен. Сёстры называют это «отойти к покою». Обратно оттуда не вышел никто.

– Клевета, – говорит с места Вэйран, но говорит спокойно и даже насмешливо. – Милорды, вы слышите бред напуганной девчонки.

– Возможно, – соглашаюсь я, поворачиваясь к нему. – Тогда объясните Совету, милорд, за что вы платили настоятельнице раз в квартал.

Тишина падает мгновенно.

– Плата за постой и обучение, – говорю я в эту тишину. – Так это называется в даргенских счетах. С каждой девицы отдельно. Скажите, милорды, много ли вы знаете святых обителей, куда за молитву платят поквартально, как за постой лошади?

Вэйран улыбается, но улыбка у него становится жёсткой.

– И у вас, разумеется, есть доказательства? – спрашивает канцлер.

– Есть свидетель.

Курта вводят в палату, и я слышу, как за моей спиной скрипят скамьи: сорок человек одновременно подались вперёд.

Он идёт медленно, припадая на правую ногу, и кланяется неловко. Он в чистом, Марта отскребла его и остригла, но он всё равно смотрится в этой палате как ком грязи на белой скатерти.

– Курт Дюваль, – говорит он. – Дарген, третья сотня. Возил в Обитель девиц, ящики и деньги. Раз в квартал. Отдавал настоятельнице лично, из рук в руки.

Он говорит коротко, без прикрас, и от этого его слова звучат страшнее. Я стою и смотрю, как меняются лица на скамьях, и впервые за это утро дышу свободно.

А потом поднимается Вэйран.

– Милорды, – говорит он ласково. – Прежде чем вы поверите этому человеку, позвольте мне подать вам одну бумагу.

Он делает знак. Стряпчий подносит канцлеру свиток. Канцлер разворачивает, читает – и поднимает брови.

– Курт Дюваль, – говорит он, – вы обвиняетесь в краже господского имущества. Взысканий за вами три. Из Даргена вы бежали после того, как вас уличили в краже серебряной посуды. Так значится в книге взысканий, скреплённой печатью.

Курт бледнеет.

– Я не крал, – хрипло говорит он. – Милорды, это подлог, меня хотели…

– Вор, – с удовольствием говорит кто-то со скамей.

– Вор и беглец, – соглашается Вэйран. – Который теперь живёт из милости в доме герцога д'Аргалла. Милорды, я не сомневаюсь, что за кров и стол он подтвердит всё, что ему велят.

Гул на скамьях становится другим. Я слышу в нём смешки. Курт стоит посреди палаты, красный, и открывает рот, и никто уже его не слушает.

Вот и всё.

Он заготовил эту бумагу заранее. Он подделал её ещё до того, как отпустил Курта в лес.

Он всё это выстроил.

Канцлер стучит по столу.

– Слово беглого вора не может быть принято против слова лорда, – произносит он. – Совет отклоняет показания.

Он поворачивается ко мне, и в его старческих глазах я вижу что-то похожее на сочувствие. Хуже сочувствия ничего быть не может.

– Девица Ливен, – говорит он. – Если у вас нет иных доказательств, Совет вынужден…

– Есть, – говорит Ксаэн и поднимается.

Глава 15. Отсрочка

Он выходит на середину палаты и встаёт рядом со мной, и по скамьям проходит шёпот.

– Милорды, – говорит Ксаэн. – Мне понадобится ваше терпение.

Он не повышает голоса. Он вообще говорит тихо, но в палате мгновенно смолкают.

– Три года назад мою сестру, Элизу д'Аргалл, увезли в такую же Обитель, – произносит он. – Ей было девятнадцать лет. Через полгода она вернулась домой. Она не узнавала меня, милорды. Она сидела у окна и смотрела в стену. Через месяц она умерла, и лекари сказали мне, что она угасла от слабости.

В палате наступает такая тишина, что слышно, как за окном срывается наледь с карниза.

– Я никогда никому об этом не рассказывал, – говорит Ксаэн. – Я и сейчас не стал бы. Но я три года собираю бумаги по обителям, и я говорю вам: там платят поквартально. За каждую. И я говорю вам, что женщины оттуда возвращаются либо кроткими, либо не возвращаются вовсе.

– Это горе, ваша светлость, – мягко говорит канцлер. – Но это не доказательство.

– Знаю. – Ксаэн поворачивается к скамьям. – Поэтому я прошу Совет о немногом. Дайте мне срок и дайте право войти в Обитель Скорбной Девы с королевским дознавателем. Не по слову беглого солдата, а по вашему предписанию. Если я солгал, вы отнимете у меня всё, что сочтёте нужным. Если я прав, милорды, то у половины сидящих здесь дочери и сёстры однажды поедут туда молиться.

Вот теперь на скамьях становится по-настоящему тихо. Я вижу, как один из лордов, старик с грузным лицом, вдруг перестаёт улыбаться и начинает быстро моргать.

У него есть дочь.

Вэйран поднимается неспешно.

– Милорды. Позволю себе напомнить, что мы собрались не ради обителей. Мы собрались, потому что у меня украли невесту.

– Никто у вас никого не крал, – говорит Ксаэн, не оборачиваясь.

– Она в вашем доме, герцог.

– Она в моём доме потому, что ваши люди травили её на моей земле, как зверя.

– Значит, вы признаёте, что удерживаете её?

– Я признаю, что не отдам её человеку, который поместил свою невесту туда, откуда женщин выносят.

Воздух в палате леденеет; на ближних скамьях кто-то поспешно кутается в плащ.

Канцлер стучит молотком.

– Довольно!

Он снимает очки, трёт переносицу и долго смотрит то на одного дракона, то на другого.

* * *

Совещаются они меньше часа.

Я жду в коридоре, на сквозняке, у окна, и считаю свинцовые переплёты. Марта приносит мне воды, я не могу пить. Курт сидит на скамье, уронив голову в ладони, и не смотрит на меня.

– Госпожа, – глухо говорит он. – Я не крал. Клянусь.

– Знаю, – отвечаю я.

– От меня теперь никакого толку.

– Есть толк. – Я сажусь рядом. – Ты рассказал мне про кабинет Гримо. Про ларец. Про пол.

Он поднимает голову.

Дверь открывается, и нас зовут обратно.

* * *

Канцлер читает решение по бумаге, ровным голосом, не глядя ни на кого. Первое. Показания Курта Дюваля отклоняются. Второе. Договор о сговоре между Огюстом Ливеном и лордом Вэйраном из Даргена признаётся законным и действительным.

При этих словах мать в дальнем конце палаты чуть заметно кивает. Третье. Совет находит доводы герцога д'Аргалла об Обители Скорбной Девы заслуживающими внимания, но не подкреплёнными ничем, кроме слов.

Четвёртое.

Канцлер поднимает глаза.

– Совет предоставляет герцогу д'Аргаллу четырнадцать дней. Если в этот срок он представит письменные доказательства того, что в Обители Скорбной Девы творится беззаконие и что жизни девицы Ливен угрожала опасность, договор будет расторгнут без возврата задатка, а в Обитель отправится королевский дознаватель.

Он делает паузу.

– Если же по истечении четырнадцати дней доказательств не будет, девица Ливен возвращается лорду Вэйрану немедленно, а герцог д'Аргалл выплачивает Даргену виру за бесчестье и приносит публичные извинения.

Молоток стучит по столу.

– Заседание закрыто.

* * *

Я выхожу из палаты, и меня качает.

Четырнадцать дней.

Ксаэн идёт рядом, молча, и я слышу, как он ровно, размеренно дышит, будто ничего не произошло, будто он только что не положил на весы своё имя, свой титул и память о сестре.

В коридоре нам навстречу попадается мать. Она останавливается. Смотрит на меня – впервые за всё утро – прямо.

– Подпиши отказ от приданого и вернись к нему, – говорит она тихо. – Не позорь семью ещё сильнее. Твоя сестра выходит в свет через год.

– Мама, – говорю я.

Слово выходит чужим, деревянным.

– Ты знала, что там делают?

Она молчит одно мгновение. Одно короткое мгновение – и мне этого хватает.

– Я знала, что оттуда возвращаются послушными, – говорит она, поправляя перчатку. – А больше мне знать было незачем.

И уходит.

* * *

Вэйран

Четырнадцать дней.

Я стою на крыльце Совета, натягиваю перчатки и смотрю, как её усаживают в карету д'Аргалла. Четырнадцать дней у них, и ни единого шанса.

Что им искать? Настоятельница за неделю подчистит всё, что можно подчистить, а старуха своё дело знает. Свидетелей у них нет: вора я утопил ещё до того, как он открыл рот.

Остаются только счета.

Я улыбаюсь. Счета лежат в Даргене, в кабинете Гримо, в железном ларце, прикованном цепью к полу. Ключ висит у Гримо на шее и снимается только вместе с головой.

Пусть ищут.

Пусть она четырнадцать дней бегает, считает и надеется. Пусть герцог трясёт своими бумажками. А на пятнадцатый день я приеду и заберу её при всём Совете, под извинения д'Аргалла.

Гордых надо ломать не сразу. Гордым надо сперва дать разбежаться.

* * *

В карете тихо. Колёса стучат по мостовой, за окном идёт мокрый снег. Ксаэн сидит напротив, глядя в окно. У него на скуле дёргается желвак.

– Четырнадцать дней, – говорит он наконец. – Обитель вычистят за три. Настоятельница не дура.

– Она не дура, – соглашаюсь я. – И бумаги там держать не станет.

Он поворачивает голову.

Я разжимаю ладони. На них, поверх мозолей, отпечатались следы от ногтей: я всю дорогу сжимала кулаки.

– Бумаги в Даргене, – говорю я. – В кабинете управляющего, в западном крыле. Второе окно от угла. Железный ларец на цепи, цепь идёт к кольцу, кольцо вбито в пол.

– Кольцо в камне, – медленно произносит Ксаэн.

– В известняке, – говорю я и наконец улыбаюсь. – Ваша светлость, они держат свою тайну в мягком камне.

Он смотрит на меня очень долго.

– Ты предлагаешь мне обокрасть Даргена.

– Я предлагаю вам поехать со мной в Дарген, – говорю я. – Красть буду я.

Глава 16. Двадцать фунтов уксуса

– Ты сошла с ума, – говорит Ксаэн.

Мы стоим в его столичном кабинете над моей доской, исчерченной углём. За окном темнеет, слуга приносит свечи и торопливо уходит.

– Возможно, – соглашаюсь я. – Но послушайте.

Я разворачиваю доску к нему.

– Ларец кован из железа. Стенки в палец, крышка на скрытых петлях, замок хитрый. Курт говорит, Гримо носит ключ на шее. Вскрывать ларец глупо: он простоит дольше нас обоих.

– И?

– И его не надо вскрывать. – Я показываю углём. – Он прикован цепью к кольцу. Кольцо вбито в пол. Пол известняковый.

Ксаэн молчит, ожидая.

– Известняк мягкий, – говорю я. – Его берут только туда, где не жалко. Он тянет в себя воду и боится кислоты. Отец при мне гасил в уксусе целые плиты, когда надо было снять старый раствор.

– Ты хочешь растворить пол?

– Я хочу выгрызть камень вокруг кольца. – Я обвожу углём кружок. – Крепкий уксус, соль и время. За ночь известняк вокруг кольца станет рыхлым, как сухарь. Дальше шпунт, молоток, десяток ударов, и кольцо выйдет вместе с крошкой. Цепь можно вытянуть. Ларец забрать целиком.

– Он весит четыре пуда.

– Значит, понесёте вы.

Ксаэн наконец поднимает на меня глаза.

– А сколько времени тебе нужно?

– Ночь на кислоту. Утро на камень. – Я откладываю уголь. – Значит, мне нужно попасть в кабинет управляющего дважды. Один раз ночью и один раз наутро.

– Это невозможно.

– Возможно, если я буду там жить.

Он смотрит на меня так долго, что я слышу, как в камине оседают угли.

– Объясни.

– В Даргене строят, – говорю я. – Курт рассказал: Вэйран третий год перестраивает восточное крыло, и работы идут скверно, потому что южный камень крошится. Мне нужен предлог находиться в доме и ходить с инструментом. Такой предлог у меня есть.

– Ты придёшь как каменотёс.

– Как подмастерье. – Я поправляю рукав. – Женщин в артелях не держат, но подмастерье, который таскает мешки, месит раствор и молчит, никого не занимает. Обстригусь короче, надену куртку с чужого плеча, вымажу лицо. Я двадцать лет провела в мастерской, ваша светлость. Я умею говорить с камнетёсами так, что они меня не отличат от своих.

– А если тебя узнают?

– В Даргене меня видели трое. Один лежит у вас на кухне и просит добавки. – Я пожимаю плечами. – Остальные двое остались у Вэйрана. Едва ли их выпустят к артельщикам.

– А сам Вэйран?

– Вэйран сидит в столице и просидит там до конца срока, – говорю я. – Он ждёт пятнадцатого дня. Он хочет забрать меня при всём Совете, на глазах. Ради этого он не уедет.

Ксаэн отходит к окну. Стоит спиной, заложив руки, и долго молчит.

– Если тебя схватят в Даргене с инструментом в руках, – произносит он наконец, – тебя даже не станут судить. Тебя повесят как воровку, и это будет законно.

– Знаю.

– Ты понимаешь, что я не смогу тебя защитить? Я не имею права ступить на землю Даргена.

– Понимаю.

– Тогда почему ты идёшь?

Я подхожу и встаю рядом с ним у окна. Внизу по мостовой ползёт фонарщик со своей лестницей.

– Потому что ларец стоит в известняке, – говорю я. – И потому что в этом доме про известняк знаю только я.

Он поворачивает голову.

При свече видно, как у него на скуле дёргается желвак.

– Есть и другая причина, – тихо добавляю я. – Если через четырнадцать дней доказательств не будет, я вернусь к нему. А вы встанете перед Советом и принесёте ему извинения. Вслух.

– Меня это не пугает.

– Меня пугает. – Я поднимаю на него глаза. – Я не хочу это слышать, ваша светлость.

* * *

Собираемся мы два дня.

Марта достаёт мне куртку и штаны с сына конюха, стирает их дважды, а потом сама же вываливает в золе, потому что чистый подмастерье выглядит подозрительнее грязного. Она стрижёт меня на кухне овечьими ножницами, поджав губы, и не говорит ни слова, пока не заканчивает.

– Госпожа, – произносит она наконец, сметая волосы с моих плеч. – Вы вернётесь?

– Вернусь.

– Вы врёте.

– Вру, – соглашаюсь я. – Но я постараюсь.

Курт чертит мне даргенский двор в третий раз, потом в четвёртый. Показывает, где спят артельщики, откуда носят воду, в каком часу меняется стража у западного крыла.

– В шестом часу вечера у них ужин, – говорит он. – Гримо в это время всегда идёт в трапезную. Кабинет запирает, но ключ вешает на гвоздь за косяком. Он это делает пятнадцать лет, госпожа. Ему лень.

Я откладываю уголь.

Вот она, линия. Не в замке, не в цепи, не в железе. В том, что человеку лень.

* * *

Вечером накануне отъезда Ксаэн приходит ко мне сам. Он молча кладёт на стол свёрток. Я разворачиваю холст и замираю.

Инструмент. Новый. Скарпель, троянка, два зубила, шпунт, молоток с обмотанной кожей рукоятью. Сталь тёмная, хорошей ковки, кромки заточены остро и ровно.

Я беру зубило и пробую пальцем. Оно ложится в руку так, будто его делали по моей ладони.

Так и есть.

– Я снял мерку, – говорит Ксаэн, не глядя на меня. – С той рукояти, которой ты работала во дворе. Кузнец ковал три дня.

Я стою и смотрю на этот инструмент, и в горле у меня встаёт ком, который я не могу проглотить. Меня продали. Меня морили голодом. Меня травили собаками по снегу.

А этот человек три дня ковал мне зубила по руке.

– Ваша светлость…

– Не благодари. – Он всё ещё смотрит в сторону. – Марта говорит, я этого не выношу.

– Я и не собиралась. – Голос садится, и я откашливаюсь. – Я собиралась спросить, где вы взяли мерку с моей ладони.

Он наконец поворачивается. И я вижу, как лёд в его глазах даёт трещину.

– Виенна, – говорит он.

Он делает шаг ко мне. Один. От него тянет холодом и можжевельником, и я слышу, как он дышит.

– Если ты не вернёшься, – произносит он очень тихо, – я сожгу Дарген дотла и лягу рядом с ним.

Он поднимает руку. Кончиками пальцев касается моих остриженных волос у виска. Прикосновение холодное, короткое.

И тут в дверь колотят.

На пороге стоит гвардеец, и лицо у него белое.

– Ваша светлость. Из Обители.

Ксаэн отшатывается от меня так, что задевает стол.

– Говори.

– Наш человек прислал весть. – Гвардеец сглатывает. – Настоятельница начала чистку. За два дня вывезли восемнадцать женщин. Возами, ночью. Куда, никто не знает.

У меня внутри всё падает.

– А те, кого не вывозят? – спрашиваю я.

Гвардеец смотрит на меня и не отвечает.

– Те, за кого никто не платит, – говорю я. – Те, кто никому не нужен. Что с ними?

– Их… – Он опускает глаза. – Их водят к боковой двери, госпожа. По одной.

Свёрток с инструментом лежит на столе. Дарген лежит в двух днях пути на юг. Обитель стоит в трёх днях на север.

И у меня одна пара рук.

Глава 17. Подмастерье

Решение приходит быстрее, чем я успеваю испугаться.

– Разделимся, – говорю я.

Ксаэн смотрит на меня.

– В Обитель поеду не я. Толку от меня там нет: меня там знают в лицо, а стены я и так вынесла на своей спине. Туда нужен тот, кто может открыть ворота силой.

– Я не имею права входить в Обитель без предписания.

– Так и не входите. – Я стучу пальцем по доске. – Просто встаньте у ворот со своими людьми и смотрите.

– Смотреть?

– Пока вы стоите у ворот, они не вывезут ни одного воза, – говорю я. – Не посмеют. Герцог с гвардией у стен – это свидетели. Внутрь вы не войдёте, но горло им заткнёте. Вы дадите Нисе время.

Он молчит.

– А ты пойдёшь в Дарген одна.

– Не одна. Со мной поедет Курт.

– Курт хромает.

– Курт знает даргенский двор, кухню и всех артельщиков по именам. – Я собираю инструмент в холст. – Он не полезет в кабинет. Он проведёт меня в артель и будет считать шаги стражи.

Ксаэн стоит очень прямо. На стекле за его спиной медленно, тонкими перьями расходится иней.

– Четырнадцать дней, – говорит он. – Из них прошло два.

– Значит, у меня двенадцать. – Я затягиваю узел на свёртке. – Мне хватит семи.

* * *

Артель в Даргене берёт меня в тот же день, как я прихожу.

Это оказывается до обидного просто. Я подхожу к десятнику, худому мужику с перебитым носом, и говорю, что я подмастерье, пришёл с северного тракта, руки есть, а денег нет. Он смотрит на мои ладони.

Мозоли на них правильные. Их не подделаешь, их наживают годами.

– Раствор месить умеешь?

– Умею.

– Камень тесать?

– Умею.

– Врёшь ведь.

Я беру у него из-под ног обломок южного песчаника, кладу на колено и отбиваю кромку одним ударом. Скол выходит ровный.

Десятник хмыкает.

– Тощий ты больно. Как звать?

– Вин.

– Ладно, Вин. Медяк в день, спишь в сарае с прочими, жрать дают дважды. Пикнешь – выгоню.

Вот и всё.

Двадцать лет в мастерской, и вот я наконец подмастерье. Отец бы посмеялся.

* * *

Дарген оказывается больше, чем я себе представляла.

Дом стоит на холме, тёмный, тяжёлый, с квадратными башнями; двор мощёный, конюшня на сорок лошадей, склады, кузня. Вэйран перестраивает восточное крыло третий год, и я быстро понимаю почему: он гонит артель, требует скорости, а южный камень скорости не терпит.

Я таскаю мешки. Мешу раствор. Ношу воду. Спина к вечеру не разгибается, ладони под новыми мозолями горят, а в сарае, где мы спим вповалку, пахнет так, что первую ночь я не могу заснуть.

Зато я хожу по двору с ведром, и на меня никто не смотрит. К третьему дню я знаю всё.

В шестом часу стража у западного крыла меняется, и на четверть часа коридор остаётся пустым: старая смена уходит греться, новая ещё пьёт на кухне. В это же время Гримо идёт ужинать.

И вешает ключ на гвоздь за косяком. Курт не соврал. Управляющему лень.

* * *

Уксус я покупаю сама, в даргенской лавке, за три медяка, и никто не задаёт вопросов: артельщики берут уксус мешками, им травят плесень на сырой кладке.

Соль беру на кухне.

На четвёртую ночь я иду в западное крыло. Коридор пуст. Ключ висит на гвозде. Замок открывается тихо. Кабинет Гримо пахнет чернилами, мышами и пыльной бумагой. Стол, шкаф со свитками, узкое окно, второе от угла. У стены слева стоит железный ларец.

Он больше, чем я думала. Тёмный, кованый, с медными углами. Цепь толщиной в мой большой палец идёт от скобы к кольцу. Я опускаюсь на колени и трогаю пол вокруг кольца.

Известняк.

Жёлтый, чуть шершавый, тёплый на ощупь. Я скребу его ногтем, и под ногтем остаётся белая пыль. Внутри у меня что-то отпускает.

Я достаю пузырь с уксусом, тряпьё и соль. Пропитываю тряпьё, обкладываю кольцо плотным валиком, сверху сыплю соль, потом снова лью. Известняк начинает тихо, едва слышно шипеть, будто вздыхает.

Теперь ждать.

Я убираю всё в мешок, гашу свечу и выхожу. Ключ возвращается на гвоздь. Никто ничего не замечает.

* * *

Днём я мешу раствор и считаю часы. К вечеру пятого дня десятник ловит меня за плечо.

– Вин. Хозяин вернулся.

Ведро выпадает у меня из рук. Вода растекается по мостовой.

– Как вернулся? – Голос у меня, слава богу, звучит хрипло, как у мальчишки. – Он же в столице до конца недели.

– А вот приехал. – Десятник сплёвывает. – Ночью, злой как чёрт. Всех гоняет. Так что ты, парень, ему на глаза не суйся, а то без головы останешься.

Я нагибаюсь за ведром, чтобы он не видел моего лица.

Думай, Виенна.

Он вернулся раньше срока. Почему?

Потому что до него дошли вести: герцог д'Аргалл стоит с гвардией у стен Обители, и настоятельница не может вывезти ни одного воза. Его чистка встала колом.

Он приехал не за мной. Он приехал за бумагами.

Он приехал за ларцом.

* * *

В шестом часу я иду в западное крыло. Кислота работала сутки. Мне нужно полчаса, и мне их не дадут: Гримо теперь при хозяине, стража ходит чаще, во дворе факелы.

Коридор пуст.

Ключ висит на гвозде.

Я вхожу, запираюсь изнутри и опускаюсь на колени у кольца. Известняк вокруг него побелел и разбух. Я сдираю тряпьё, беру шпунт, ставлю его наискось и коротко бью молотком, обмотанным кожей.

Звук выходит глухой, тупой, будто ударили по трухлявой доске.

Камень крошится.

Я бью ещё. Ещё. Крошка сыплется мне на колени, кольцо шатается, и я работаю быстро, но не суетливо, потому что суета уводит удар.

Шестнадцать ударов.

Кольцо выходит из пола вместе с куском рыхлого камня. Я вытягиваю цепь, обхватываю ларец обеими руками – и понимаю, что не подниму. Четыре пуда. С тем же успехом я могла бы поднять лошадь.

Значит, не понесу.

Я вставляю шпунт в щель под крышкой, у самой петли. Петли скрытые, да. Но они сидят в железе, а железо приклёпано к дереву: ларец окован по деревянному коробу, чтобы бумаги не отсырели. Курт говорил.

Дерево можно расколоть.

Я бью по шпунту вдоль всей крышки, отжимая. Раз, другой, третий. Внутри что-то трещит. На восьмом ударе клёпка лопается, и угол крышки отходит.

Я запускаю руку внутрь.

Бумаги. Свитки. И под ними то, что я ищу: толстая книга в кожаном переплёте, с обитыми медью углами. Я вытаскиваю её, прижимаю к груди и на секунду закрываю глаза.

Есть.

Я открываю книгу тут же, на полу, при свече. Столбцы. Даты. Суммы. Имена. «Обители Скорбной Девы, за постой и обучение, за девицу Ливен, В., – сорок золотых».

Пальцы у меня начинают дрожать, и я не могу их унять. Я листаю назад. Год. Два. Три. Имена, имена, имена. Женщины, за которых платили. Женщины, за которых платить перестали.

И вдруг я вижу строку, от которой у меня останавливается дыхание. «За девицу д'Аргалл, Э., – уплачено полностью». Под ней, другим почерком, короткая приписка.

«Возвращена. Расчёт закрыт».

Элиза.

Не сестра герцога, которую увезли молиться. Не бедная девочка, угасшая от слабости. Товар, за который кто-то заплатил Обители и получил обратно в нужном виде.

Я сижу на полу чужого кабинета, с чужой книгой на коленях, и меня наконец начинает трясти по-настоящему. Потому что напротив имени Элизы, в столбце плательщика, стоит не Вэйран.

Там стоит другое имя. И я его знаю. За дверью, в коридоре, раздаются шаги.

Назад к карточке книги "Проданная невеста. Истинная для ледяного дракона (СИ)"