Текст книги "Реквием (ЛП)"
Автор книги: Калли Харт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)
4
СОРРЕЛЛ
– Говорю тебе. Он не с ней. Он одинок.
Девушка, стоящая рядом со своей подругой, через два шкафчика от нее, горько смеется.
– И? Что именно я должна делать с этой информацией? Треснуть его по затылку клюшкой для лакросса и затащить в мою комнату? Я даже не на его радаре.
– Поставь себя на его радар, – настаивает другая девушка.
Я смотрю краем глаза, быстро оценивая их: обе высокие, тощие блондинки. На них обеих чертовски много косметики, и на обеих юбки, которых едва хватает, чтобы прикрыть нижнее белье. Я вижу изгиб ягодиц одной из девушек под подолом, когда она переносит вес с одной ноги на другую. Они выглядят как точные копии друг друга. В прошлом я встречала много таких девушек, как они, – трутней, которые заканчивают предложения друг друга, но при этом впечатляюще не могут удержать ни единой логической мысли в своих коллективных умах-ульях.
– Панович ясно дал понять, что Тео в любом случае запрещен в этом семестре. Ты бы слышала, как сегодня утром он лирически рассуждал о важности школьных студенческих команд в этом году. Как он будет лично следить за тем, чтобы ни один из его спортсменов не отвлекался.
Другая девушка фыркает. Клянусь богом, я бы не смогла отличить их друг от друга, если бы вы поставили их в ряд.
– И что он собирается делать? – смеется она. – Стоять на страже возле наших спален каждую ночь? Он не может постоянно наблюдать за всеми нами. И ты, блять, сохранила себя для него. Твоя киска собирала пыль, в то время как остальные из нас все лето ловили большие члены…
Если вы оставляете детей подслушивать разговоры взрослых, они начинают считать себя очень взрослыми. Эти девушки звучат так, будто они именно такие: дети, играющие во взрослых. Я мрачно смеюсь себе под нос, когда достаю пустую папку из своего шкафчика, засовывая в нее новенький блокнот.
– Эй? Какого хрена ты делаешь?
Я поднимаю взгляд и кривлю рот в ухмылке, когда сталкиваюсь лицом к лицу с Труляля и Дураля. Ни одна из них не выглядит очень счастливой. Обе скрестили руки на груди, их груди напряглись под слишком обтягивающим материалом белых рубашек. Я думаю… да, та, что слева, с родинкой на подбородке, была сегодня утром на моем этаже.
– Прости? Могу я вам чем-нибудь помочь? – Я притворяюсь невежественной.
– Нет, не можешь. – У девушки справа острый нос, немного крючковатый на конце. Когда она насмехается надо мной, ее ноздри раздуваются, и все ее лицо становится угловатым, резким и непривлекательным. Что в любом случае не имеет значения. Неважно, насколько искусно она перекидывает волосы через плечо или насколько безупречен ее макияж; один взгляд на нее, и я вижу, насколько она уродлива внутри.
– Ты подслушивала, – обвиняет она.
– Ты смеялась, – добавляет Родинка к обвинениям, выдвинутым против меня.
– Ты здесь всего пять секунд, а уже вывела меня из себя, Восс. Не умно, – качает головой Крючконосая. – Совсем не умно.
Закрываю дверцу своего шкафчика, не торопясь засовываю папку в сумку. Стараюсь одарить этих идиоток широкой улыбкой, перекидывая сумку через плечо.
– Прошу прощения. Я вас знаю?
Боже, молоко могло бы свернуться от того, как самодовольно выглядят сейчас эти две сучки.
– Нет, – говорит Родинка. – Но мы знаем тебя. Мы знаем о тебе все, что только можно знать. Соррелл Восс. Семнадцать лет. Из округа Ориндж. Мама – домохозяйка. Папа – инженер-химик. В прошлом году ты занималась бегом, и, судя по тому, что я слышала, у тебя ничего не вышло.
Ну, черт возьми, если все это не занимательно. Эти девушки думают, что, собирая информацию обо мне, они каким-то образом имеют надо мной власть? Может быть, это было бы правдой, если бы каждая крупица информации, которую, как они думают, они знают обо мне, не была бы гребаной ложью. За исключением бега. В прошлом году я действительно занималась бегом на легкой атлетике, и у меня это получилось довольно хреново.
Я пожимаю плечами.
– Ты забыла о моей наркозависимости. И тот факт, что я была первым четырнадцатилетним подростком в моей школе, попавшим на реабилитацию
– Что? Серьезно? – таращится на меня фанатка Тео Мерчанта.
– Ух. Ну… нет, – я наклоняюсь ближе, указывая на них подбородком, давая понять, что хочу поделиться секретом. Они тоже наклоняются ближе, не в силах удержаться. – На самом деле я забеременела в конце первого курса. Я имею в виду, это было прекрасно, но довольно сложно учиться, когда у тебя на бедре висит новорожденный, понимаете?
Их глаза удваиваются в размерах. Девушка слева потеряла все двигательные функции; ее рот открывается и закрывается, в то время как та, что справа, делает шаг назад, как будто боится заразиться подростковой беременностью.
– Я же говорила, Эш, – усмехается девушка с родинкой. – Говорила же, что она выглядит как шлюха.
Я могла бы раздавить ей трахею и лишить ее жизни за считанные секунды.
Могла бы разбить ей лицо так сильно, что следующие пять лет она провела бы на реконструктивно-пластических операциях и все равно выглядела бы как мешок с отбитым дерьмом.
Эта мысль очень согревает, когда я наклоняю голову набок, изучая их. Я указываю на них пальцем по очереди, тихо смеясь.
– Знаете, на самом деле думаю, что знаю немного о вас двоих.
Сначала я обращаюсь к Родинке.
– Маргарет Элизабет Джонсон. Все зовут тебя Бет. Ты Дева. Ты всем говоришь, что в прошлом году потеряла девственность со Спенсером Харрисом, но это неправда, не так ли? Ты потеряла девственность с Лэнсом Кэмпбеллом, когда тебе было четырнадцать. Лэнс Кэмпбелл, сорокасемилетний деловой партнер твоего отца. Болезненное ожирение, верно? Очень волосатый чувак. Твой отец отдал тебя ему, чтобы расплатиться с долгом. Сказал тебе, что ты была такой хорошей девочкой, что помогла ему. И теперь, когда ты трахаешься с Лэнсом… – я подхожу еще ближе, понижая голос на октаву. – Потому что ты все еще трахаешься с ним, не так ли, Бет? Теперь, когда ты трахаешься с ним, ты делаешь это, потому что тебе это нравится. Потому что твой папочка наблюдает за тобой с камер, которые он спрятал в твоей спальне, и мысль о том, что его член становится твердым, когда он смотрит, как его друг-жирдяй засовывает в тебя свой крошечный член, вызывает у тебя покалывание между ног, не так ли, Бет?
Моя голова откидывается набок, когда девушка ударяет меня; звук ее ладони, соприкасающейся с моей щекой, звучит как выстрел в коридоре. Пятьдесят человек останавливаются как вкопанные, разговоры прекращаются, все оборачиваются, чтобы посмотреть, что, черт возьми, происходит. Бет бледна как полотно и дрожит от ярости.
Конечно, я знала, кто она такая, с того момента, как впервые ее увидела. Я запомнила профили каждого учащегося выпускного года в «Туссене» – профили, которые были весьма исчерпывающими. Рут была очень скрупулезна в своих исследованиях. Так было всегда. То, что происходит за закрытыми дверями в некоторых из домов, буквально преступно, не говоря уже о мрачном разврате. Информация, которую я знаю об этих детях, может посадить немало людей на всю жизнь и в то же время заставить дьявола покраснеть. Однако я дала своим новым одноклассникам прозвища, когда впервые начала анализировать их файлы, чтобы помочь себе вспомнить грязные мелкие подробности их жизни. Иногда все же легче называть их теми прозвищами, которые у меня в голове.
– Лэнс Кэмпбелл? – шипит Эшли.
Эшли Ренье, тоже семнадцать лет. Имеет склонность избивать свою младшую сестру. Она проходила терапию и прекращала ее с восьми лет, потому что не может перестать жевать собственные волосы. Однако с Эш происходит гораздо более зловещее дерьмо. Гораздо худшие секреты, которые я могла бы использовать, чтобы унизить ее, если бы захотела. Я скрываю все свои накопленные факты об Эш, пока она продолжает пялиться на Бет.
– Тот отвратительный чувак, который был у тебя дома на Рождество? – говорит Эшли. – О чем, черт возьми, она говорит?
Щеки Бет горят красным как угли; яркий румянец делает ее в некотором смысле симпатичной. Время от времени даже наши худшие моменты заставляют нас сиять.
– Она, блять, врет. Что, черт возьми, с тобой не так? – толкает меня Бет, и я позволяю прижать себя к шкафчикам. В коридоре раздается громкий лязг – звук, с которым моя голова ударяется о металлическую дверь. – Ты больная на голову, – выплевывает Бет.
– Ну, не знаю. Моя история кажется довольно заурядной по сравнению с твоей, не находишь?
Я бы не смогла произнести эту фразу, если бы она знала правду. Скелеты в моем шкафу сложены так высоко и плотно, что кажется, будто там произошел массовый геноцид. Справа есть движение – шквал активности, направляющийся к нам, что говорит мне о том, что этот маленький тет-а-тет вот-вот закончится. Я позволяю своим глазам стать блестящими и полными страха.
– Бет Джонсон! Ты что, сошла с ума? – Женщина в платье с цветочным принтом устремляется к нам, раздвигая толпу зевак, как Моисей раздвигал Красное море. Ее кожа теплого коричневого цвета, волосы – масса тугих кудрей. По фотографиям, которые я видела на сайте «Туссена», я точно знаю, что глаза директора Форд обычно добрые и нежные, но сейчас они далеки от этого. – Если не хочешь, чтобы тебя исключили в ближайшие три секунды, я настоятельно рекомендую убрать руки от этой девушки.
Бет бросает на меня тяжелый, полный ненависти взгляд, но подчиняется, в последний раз толкая меня и отпуская.
– Бет! – Директор Форд моргает, качая головой. Похоже, ее мозг просто не может обработать то, что она видит. – Понятия не имею, что происходит, но услышь это прямо сейчас. Что бы это ни было, ничего не выйдет. В мой кабинет. Сейчас.
Директор поворачивается ко мне, быстро оглядывая меня с ног до головы. Я не могу решить, пытается ли она вспомнить мое имя или проверяет меня на наличие травм.
– Ты тоже, юная леди. Я докопаюсь до сути. Вы обе будете сидеть в моем кабинете, пока я не услышу что-нибудь похожее на правду.
Щеки Бет вспыхивают, становясь еще краснее. Ее глаза полны ярости, но в них также присутствует жалкий стыд. Она не хочет говорить директору Форд правду. Не хочет рассказывать ей, что произошло, потому что если бы она это сделала, то ей пришлось бы рассказать, в чем я ее обвинила. А это? Нет. Она не собирается этого делать.
– Я подшучивала над ней, – выпаливает Бет.
Форд хмурится.
– И почему ты это сделала?
– Потому что слышала, что она повторяет свой выпускной год.
Форд, стройная и высокая, издает неодобрительный звук, скрещивая руки на груди.
– Ты шутишь, да?
Бет сжимает челюсть.
– Это то, что я слышала.
– Соррелл не повторяет свой выпускной год. И даже если бы это было так, зачем тебе за это прижимать ее к шкафчику?
– Парень Бет порвал с ней, – говорит Эшли, делая шаг вперед. – У нее было действительно тяжелое утро, и она просто…
Бет сердито смотрит на свою лучшую подругу, и ее послание ясно: «Заткнись к черту. Ты не помогаешь».
– Мне все равно, если твой парень порвал с тобой, или твоя собака умерла, или двигатель самолета провалился сквозь потолок а-ля «Донни Дарко». Нельзя нападать физически на другого ученика, потому что у вас плохой день!
– Я знаю. Мне очень жаль, – опускает голову Бет, и кончики ее ушей становятся алыми.
– Это то, что произошло? – обращается ко мне директор Форд.
Хмм. Давайте подумаем о моих вариантах. Я могла бы рассказать ей всю историю. Было бы относительно легко раскрыть то, что я знаю о испорченной домашней жизни Бет. Но…
Но.
Подобная информация – это валюта. Потратьте их сейчас, и они исчезнут. Кто знает, как это пригодится мне в будущем.
Я киваю, изобразив на лице достаточно эмоций, чтобы казаться смущенной.
– Да. Она смеялась надо мной. Назвала глупой. Сказала, что собирается рассказать всем, что меня оставили на второй год.
Директор Форд раскачивается на каблуках, глубоко вздыхая.
– Да, хорошо. Не имеет значения, что она или кто-либо другой говорит, не так ли? Ты знаешь правду, и это действительно все, что имеет значение.
Унижение – не та эмоция, которой мне легко подражать. После того что я пережила в детстве, а затем была тщательно, ритуально лишена своего эго Рут и Гейнор, когда впервые приехала в «Фалькон-хаус», мне действительно все равно, что думают обо мне другие люди. Все это манипуляция, прикрытие для создания истории, в которую люди поверят обо мне. Я изо всех сил стараюсь выдавить слезу. Ничто так не вызывает у людей реакцию сочувствия, как пара жирных, вовремя пролитых крокодиловых слез.
– Да, директор Форд.
– Успокойся. Ты можешь идти на следующий урок, Соррелл. Если у тебя возникнут какие-либо проблемы с обустройством, моя дверь всегда открыта. А ты… – говорит она, поворачиваясь к Бет. – Ты заработала себе задержание на неделю, и тебе запрещено идти на «Бал Генезис» в конце месяца.
– Но директор Форд! – протестуют обе девочки.
– Я же помогаю организовать бал, – говорит Бет.
– Больше нет. Все. Иди в класс. И если я услышу, что ты снова пристаешь к Соррелл, да поможет мне Бог, если я не запрещу тебе посещать все светские мероприятия в наступающем году. Включая церемонию вручения дипломов.
Две блондинки разворачиваются и топают прочь по коридору, сердито препираясь между собой. Директор Форд больше не тратит время на то, чтобы нянчиться со мной.
– Заведи себе друзей и побыстрее, – говорит она мне. – Эти двое – гадюки. Они сделают твою жизнь здесь невыносимой, если у тебя не будет группы друзей, которые защитят тебя.
Это место еще больше похоже на тюрьму, чем я думала.
Я иду по коридору, не совсем уверенная, в какую сторону мне следует идти, и мне на самом деле все равно. Взгляды всей школы устремлены на меня, когда я спешу прочь от своего шкафчика. Мой взгляд приклеен к моим ногам. Вот почему я не вижу, как он преграждает мне путь, и я врезаюсь прямо ему в грудь.
– Вау! Иисус. Пробуешься в футбольную команду, квотербек?
Конечно, это он. Просто… серьезно? К черту мою удачу.
Первое, что я замечаю, это то, какой парень высокий; Тео Мерчант возвышается надо мной. Второе – это странный синий пластырь, обмотанный вокруг кончиков его указательного и среднего пальцев левой руки. Паутина тонких, посеребренных шрамов, которые веером расходятся по тыльной стороне той же руки, изгибаясь вниз неровной линией вокруг основания большого пальца.
Его волосы – цвета угля, полуночи и ночных кошмаров – укорочены по бокам, но немного длиннее на макушке, зачесаны назад тем небрежным, искусным способом, которым, кажется, овладевают мальчики, не выглядя так, будто они вообще потратили какое-то время на прическу. Его глаза цвета меда и карамели, карие, такие светлые, что кажутся полированными золотом. Линия подбородка гордая и сильная, скулы возмутительно высокие. Его нос… Черт. Раньше мне было наплевать на нос парня, но нос Тео Мерчанта прямой как стрела, и царственный. Под его правым глазом три маленькие веснушки, которые образуют почти идеальный равносторонний треугольник…
Блять.
Что я делаю? Я пялюсь, ради бога. Парень холодно улыбается мне, и сердца разбиваются по всему миру.
– Ты не должна быть здесь, – говорит он.
Несмотря на теплоту их окраски, глаза Тео внезапно становятся холодными. В глубине моего сознания отчаянно воют тревожные колокольчики, призывая меня быть начеку. Я выстраиваю свои черты, превращая выражение лица в пустое, когда встречаюсь с этими золотистыми глазами.
– В коридоре? Я как раз направлялась в кл…
Его темные брови сходятся на переносице.
– В этой школе. – Глубокий и звучный, сила его голоса сильно поражает меня – басовый барабан стучит во впадине моей груди. Его тембр наполняет меня ужасом.
«Садись за руль, Себ. Мой член в ее гребаном рту».
Я помню, как Тео сказал эти слова в ту ночь, когда умерла Рейчел. Они прокручивались в моей голове снова и снова с той ночи. Звук их зацикливания на повторе не раз доводил меня до тошноты. Теперь он говорит, добавляя новые слова в мой банк памяти Тео Мерчанта, и мой желудок скручивается по сигналу.
– Извини?
Парень фыркает.
– Это было бы уместно до того, как ты налетела на меня.
Вау. Этот парень действительно придурок. Я овладеваю собой; Рут разочаруется во мне, если не буду придерживаться плана, но все внутри меня кричит, чтобы я набросилась на этого самодовольного придурка. Причинила ему боль. Искалечила его. Унизила. Убила его. Он не заслуживает ничего лучшего. Внутренне я бушующее море, шторм, ураган высшего класса, который собьет его с ног и разорвет ублюдка на части. Внешне же я спокойна, как спокойный летний день.
Бросаю на него взгляд, который так усердно практиковала перед зеркалом – невинный взгляд лани: «Я так смущена. Пожалуйста, помогите мне», выражение, которое превращает даже самых уравновешенных парней в идиотов.
– Прости. Я новенькая. Только что зачислена. Я не совсем уверена… что ты имеешь в виду? – я издаю нервный смешок, глядя в пол, прежде чем быстро поднять на него взгляд из-под своих темных ресниц.
Тео тупо смотрит на меня сверху вниз, не обращая внимания на мое маленькое кокетство.
– Я полностью осведомлен о твоем статусе зачисления. И полностью осознаю, почему ты здесь, и можешь забыть об этом. Зря тратишь свое время. Думала, я не запомню тебя с вечеринки?
Всплеск адреналина бьет по моим венам, взрыв необузданной энергии сужает мое внимание до точки. Блять. Я почти не видела его в ту ночь. Не помню, чтобы когда-либо разговаривала с ним. Я была с ним в машине в конце ночи, но он был так пьян…
Парень смотрит на меня сверху вниз, как Бог, наблюдающий за жалким маленьким муравьем.
– Забудь о своей маленькой миссии. Уходи сейчас. Возвращайся домой, пока еще кто-нибудь не пострадал.
Тео даже не дает мне шанса ответить на это; стук каблуков эхом разносится по коридору, звук направляется к нам, и Тео разворачивается, небрежно направляясь к узкой лестнице справа.
– Мисс Восс?
В своем ярком платье с цветочным принтом и ярких украшениях директор Форд – яркое воплощение жизни на фоне прохладных пастельных тонов «Туссена». Я полагала, что она ушла с Бет, но, по-видимому, нет.
– Ты заблудилась, Соррелл? Поначалу это место может показаться чем-то вроде лабиринта. Ну же. Позволь мне проводить тебя на следующий урок. – Женщина оказывается рядом со мной, но вместо того чтобы остановиться, подхватывает меня, обнимая одной рукой за плечо, и я увлекаюсь ее инерцией, пока она спешит по коридору.
Мне требуется мгновение, чтобы заметить, что место пустынно – коридоры очистились от всего живого в ту секунду, когда появился Тео Мерчант.
5
СОРРЕЛЛ
Крысы могут чувствовать опасность. И тараканы. Собаки и кошки тоже могут. Лошади особенно чувствительны к эмоциям людей, а также к погоде. Для сложных организмов нет ничего особенного в том, чтобы воспринимать что-то или кого-то как угрозу и реагировать соответствующим образом, чтобы сохранить свое собственное существование. С людьми все немного сложнее. Мы самосознательны и высокомерны; нас отвлекает наше собственное эго.
«Ах, этот шторм – сущий пустяк. Я могу с ним справиться».
«Я смогу справиться с этим парнем. Я намного больше его».
«Я знаю, что делаю, ясно? Я могу совершить этот чертов прыжок!»
Ни один человек не задержался в этом коридоре, когда появился Тео Мерчант. Все до единого сбежали с места происшествия, как крысы с тонущего корабля, а я этого не заметила, потому что была слишком занята тем, что этот ублюдок вспомнил меня с вечеринки.
Я облажалась. Я серьезно в полной заднице.
Остаток дня пролетает в размытом потоке шаркающих ног и душных, непроветриваемых классных комнат, но я ничего из этого не замечаю. Мои скачущие мысли не позволяют сосредоточиться ни на чем, кроме этой единственной разрушительной информации.
Тео знает, кто я, и если он знает это, то что еще знает? В восемь, как только заканчиваю с ужином, принимая пищу в одиночестве за столом в столовой, медленно отправляя еду в рот вилкой, не чувствуя вкуса еды, и тихо крича внутри, я, наконец, запираюсь в своей комнате и звоню Рут.
– Господи, Соррелл. Прекрати эту чушь. Ну помнит он тебя по вечеринке. И что? Это ничего не значит. – Она даже отдаленно не обеспокоена, когда я заканчиваю объяснять ей свою панику. – Держись прежнего курса. Если сейчас нагадишь в штаны, то все это было напрасно.
– Не собираюсь я гадить в штаны, – шиплю я. – Я паникую не зря. Он. Знает. Кто. Я…
– И что он собирается с этим делать? Ворваться в твою комнату и указывать на тебя пальцем, крича, что ты появилась в «Туссене» только для того, чтобы убить его во сне?
– Э-э-э, да?
– Ты ведешь себя нелепо. Поспи немного. Подожди, пока я свяжусь с тобой, прежде чем предпринимать какие-либо действия против него. Я скажу тебе, когда придет время.
– А до тех пор? Что я должна делать?
– Просто посещай занятия, Соррелл! Делай свою работу. Не высовывайся.
– Рут, это…
– Разве Рейчел не сделала бы это для тебя?
Это заявление, хорошо отточенное и убийственно резкое, останавливает меня. Жестоко и зло говорить мне это, но Рут хорошо меня знает. Рейчел обязательно пришла бы сюда, чтобы отомстить за меня. Она осталась бы на прежнем курсе, несмотря ни на что. Она бы целеустремленно выполняла свою задачу, пока не достигла своей цели и Тео Мерчант не умер.
Испускаю напряженный, прерывистый вздох.
– Хорошо. Отлично. Я продолжу. Но говорю тебе уже сейчас, Рут…
Линия обрывается.
Я долго сижу на краю своей кровати, сжимая в руках мобильный телефон, уставившись на скол в краске на плинтусе напротив меня, не в состоянии ясно мыслить. Я полагала, что Рут взбесится, когда расскажу ей, что произошло. Думала, что она пришлет за мной машину, сразу же придумав, как мы собираемся решать нашу проблему с Мерчантом. По крайней мере, я думала, что она разразится проклятиями. Но нет. Ничего подобного. Она была раздражена на меня – что я беспокоюсь из-за такого незначительного, несущественного поворота событий.
Я хочу вернуться домой. Сейчас для меня ничто не имеет смысла в этой ситуации. Если Тео действительно знает, кто я и зачем сюда приехала, тогда какой смысл оставаться? Как только элемент неожиданности теряется, нет никакого способа застать цель врасплох. И кто знает, с кем он разговаривал. Если парень пошел к кому-нибудь из учителей или поговорил со своими друзьями обо мне, а потом с ним что-то случится, то я в полном дерьме. Меня увезут в наручниках прежде, чем успею сказать «преднамеренное убийство». Вчера с Гейнор я бравировала по поводу того, что попаду в тюрьму, что планировала выйти под залог и исчезнуть, как только разберусь с Тео. На самом деле я никогда не собиралась садиться в тюрьму…
В течение следующих нескольких часов в моем животе образуется холодный тугой узел. Я распаковываю чемодан, который привезла с собой из «Фалькон-хаус», сбитая с толку серыми, красными, зелеными и синими оттенками юбок, платьев и топов, чувствуя себя неправильно из-за того, что только один или два предмета одежды, которые мне дали возможность надеть, черные. Ставлю фотографии фальшивой семьи, которые Гейнор вставила для меня в рамки, на тумбочку. Расставляю по комнате маленькие безделушки и памятные сувениры, которые, по словам Рут, были бы важны для обычного старшеклассника, чувствуя себя при этом гребаной мошенницей. Эти бессмысленные маленькие безделушки ничего для меня не значат, и я не понимаю, как они могут быть важны для кого-то. Потертый маленький плюшевый кролик. Половинка золотого сердечка на тонкой филигранной цепочке. Стопка полароидных фотографий и фотоаппарат в придачу к ним. Маленькая коробочка, полная корешков от билетов в кино, с именами, написанными на обороте аккуратными маленькими черными печатными буквами:
Карла, Оливия и Спенсер.
Уэс и Карла.
Кристина, Дэнни и Карла – день рождения Кристины.
Ахмед – свидание.
Карла.
Карла.
Карла.
Все имена меняются, кроме имени Карлы. Карла, моя вымышленная лучшая подруга, которая, по мнению Рут и Гейнор, умерла в прошлом году, как и Рейчел. Не знаю, почему они это сделали. Почему в этом сфабрикованном маленьком мире, который они создали для меня, у меня должны были отнять даже моего фиктивного лучшего друга. Это кажется несправедливым. Я никогда не выказывала недовольства тому, что мне выпало в жизни. Мое детство. Побег из приемной семьи при первой же возможности. Жизнь на улице. Вышибание из меня всего этого «любовь до гроба» дерьма, когда я впервые присоединилась к «Фалькон-хаус». Я никогда ни на что из этого не жаловалась. Жизнь чертовски трудна; ты настраиваешь себя на серьезное разочарование, если ожидаешь чего-то другого. Но почему я должна страдать даже в своей фальшивой жизни? Рут и Гейнор послали меня сюда, чтобы выполнить задание, и для этого я должна стать кем-то другим. Было бы так плохо позволить этому «кому-то другому» быть счастливым? Быть родом из счастливого места? Прожить счастливую жизнь и иметь счастливые вещи, которых можно ожидать после окончания выпускного класса? Какой от этого был бы вред?
Как будто Рут хочет, чтобы я страдала. Она никогда не любила нянчиться…
Бах! Бах! Бах!
Я роняю фотографию, которую держу в руках – мое лицо, прифотошопленное к телу девушки, которую обнимают двое смеющихся друзей, – и чуть не выпрыгиваю из кожи, услышав громкий стук в дверь моей спальни.
«Что за фигня…»
– Давай, Новенькая! Мы должны идти!
Маленькие дорожные часы, которые мне купила Гейнор, мигают мне с подоконника; уже десять тридцать. Комендантский час начинался в девять. Сейчас все должны быть в своих комнатах, заниматься или спать. Никто ни в коем случае не должен быть в коридорах, стучать в двери спален и орать во всю глотку.
Бах! Бах!
– Давай, открывай! Мы потеряем наше окно!
– Черт, Мэл, просто оставь ее, – шипит другой голос. – Какое это имеет значение?
– Это важно, потому что мы ждали этого три года, – огрызается другая девушка. – Мы теперь старшеклассники. И должны сделать это один раз. И ты знаешь правила. Все должны пойти.
Они далеко не тихие. Их голоса, вероятно, можно услышать двумя этажами ниже. Я открываю дверь спальни, уставившись на группу девушек по другую ее сторону. Никто из них не одет для сна. Однако их наряды, безусловно, сбивают с толку. Платья и короткие юбки. Топы с глубоким вырезом и бюстгальтеры пуш-ап. Целая чертова куча косметики на лицах. Но также толстые теплые куртки и меховые замшевые сапоги на толстой резиновой подошве. Они выглядят так, будто собираются в клуб, но им придется ориентироваться в субарктических условиях, чтобы добраться туда.
Девушка в начале группы с волнистыми каштановыми волосами до плеч и ярко-синими тенями для век протягивает мне руку, улыбаясь немного безумно.
– Привет, я Мэл. А ты?..
Я пожимаю ее руку, приподнимая бровь, глядя на эту разношерстную команду.
– Соррелл.
– Соррелл? Ох, какое красивое имя. Хорошо, Соррелл. Приятно познакомиться. Нам нужно, чтобы ты оделась и была готова примерно через шестьдесят секунд. Мы торопимся и забыли, что на нашем этаже есть еще один новорожденный.
– Новорожденный?
Мэл отмахивается от меня, протискиваясь мимо меня в мою комнату. Вау. Она… она действительно просто чувствует себя как дома? Открыв дверцу моего шкафа, девушка начинает перебирать одежду, которую я только что повесила туда, морща нос на каждую вещь одну за другой.
– Новорожденные – это новые ученики. Извини, думаю, это не очень дружелюбно – называть тебя так. Но это традиция. Джесс?
Одна из других девушек (которые до сих пор почтительно стояли в дверях) делает шаг вперед. Она очень невысокая и стройная. Худая как щепка. Ее темные волосы подстрижены «под пикси», а нос-кнопка слегка вздернут на конце. Девушка выглядит так, будто ее должны звать Тинкербелл.
– Сделай мне одолжение и сбегай обратно в мою комнату, хорошо? – просит ее Мэл. – Фиолетовое платье, которое я примерила первым, все еще лежит на моей кровати. Не могла бы ты принести его для меня? И плойку в ванной тоже, пожалуйста.
Джесс улыбается, выглядя взволнованной тем, что ей поручили эту работу. Она убегает, топая ботинками по коридору, а я поворачиваюсь обратно к Мэл, которая теперь наполовину погрузилась в мой шкаф, вскидывая руки в воздух.
– Что ж, я тоже рада с тобой познакомиться, но какого хрена ты делаешь, Мэл?
Она смеется.
– Это «Первая ночь», тупица. – «Тупица» из ее уст звучит, как ласковое обращение.
– И я должна знать, что именно это такое?
– Начало выпускного класса. «Первая ночь» – самая легендарная вечеринка выпускного года.
– Кроме «Последней ночи», – встревает другая девушка.
Мэл корчит ей рожу через мое плечо.
– Ну, конечно, «Последняя ночь» – это грандиозная вечеринка, Ноэлани. Это же последняя гребаная ночь.
Я качаю головой, безуспешно пытаясь избавиться от звуков последовавшей перебранки.
– Вау, вау, вау. Мне жаль. Уже очень поздно, и я… я никого из вас не знаю. И не собираюсь ни на какую вечеринку.
– Ты должна, – спокойно говорит Мэл. В ее голосе нет угрозы или злобы; она говорит это так, будто это просто очевидно.
– Мне жаль, но…
– Если не пойдешь, то будешь посторонней. Изгоем. Тем, кто считает себя… – она склоняет голову набок, в уголках ее рта появляется легкая улыбка, – …слишком хорошей для всех нас. Считаешь, что ты лучше других учеников в этой школе, Соррелл?
Я посторонняя. И не пробуду здесь достаточно долго, чтобы изменить это, даже если пойду на какую-то дурацкую вечеринку. Считаю ли я себя лучше их? Есть много причин, почему я могла бы это сделать: мое безумно трудное детство. Тот факт, что мне приходилось работать ради каждого преимущества, которое я когда-либо имела в этой жизни. Тот факт, что все, о чем им когда-либо приходилось беспокоиться, это о том, откуда возьмется их следующее дизайнерское платье….
Нет. Ничто из этого не заставляет меня чувствовать, что я лучше их. Честно говоря, это только заставляет меня завидовать им. Слабо улыбнувшись ей, я качаю головой.
– Тогда хорошо, – отвечает Мэл. – Тогда нам нужно подготовить тебя.
– Послушай, я уверена, что все поймут. Я устала, и едва распаковала вещи, и…
Мэл выпрямляется, скрещивая руки на груди.
– Они не поймут. Они элитарные придурки с огромным эго и очень долгой памятью, в отличие от некоторых людей, которых я знаю.
Девушка смеется над этим, как будто это самая смешная вещь, которую она когда-либо слышала.
– Если ты не пойдешь, то отделишь себя от остальных. Как только ты окажешься снаружи, обратно уже не попасть. Никаких общественных клубов. Никаких свиданий, – подчеркивает она. – Совсем никаких. Любого парня, застигнутого на свидании с посторонней, автоматически исключают из футбольной команды. Команды по лакроссу. В какой бы команде они ни были… – она делает движение руками. – Их вышвырнут в любом случае. Выгонят из их углубленных проектов. Из школьных кружков. Все их друзья отвернутся от них. Это судьба хуже смерти.
