Текст книги "Реквием (ЛП)"
Автор книги: Калли Харт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)
16
СОРРЕЛЛ
Свернувшись в клубок на кровати, слушаю, как дождь барабанит в окно. По ту сторону стекла мир представляет собой полосато-серое месиво. Зелень лужайки и рощи деревьев вдалеке тусклая, детали пейзажа превратились в грязные пятна.
Закутываюсь в своем коконе из одеял, тихо разваливаясь на части.
Я даже не прокручиваю в голове события сегодняшнего дня. Какой в этом был бы смысл? Я даже не знаю, с чего начать. С чего бы мне начать, если бы я хотела разобраться во всем этом? Если бы смогла просто найти отправную точку, начало нити, и продвигаться дальше оттуда, у меня был бы хороший шанс разобраться, но все так запутано, что сделать это просто невозможно.
Так что я лежу в своих одеялах, борясь с пульсирующей головной болью, с той проклятой музыкой, преследующей мои мысли, я изо всех сил стараюсь вообще не думать.
Сразу после семи раздается стук в мою дверь. Это Лани. У нее такой жалостливый взгляд, что мой гнев превращается в пылающий ад. Ярость, бурлящая внутри меня, может разрушить мир. Я знаю, что не должна направлять ее на Лани, но самое последнее, что мне сейчас нужно, это ее гребаное сочувствие.
– Если пришла сюда, чтобы попытаться заставить меня почувствовать себя лучше, или выговориться, или заплести мне косу, или еще что-то в этом роде, можешь забыть об этом, – говорю я, загораживая вход в свою комнату всем телом.
Лани кивает, как будто прекрасно понимает, через что я прохожу и что сейчас чувствую.
– Я знаю. Я здесь не для этого, обещаю. На самом деле… Меня послал Тео.
– Замечательно. Дай угадаю. Он нарушает свое обещание и не придет поговорить со мной, верно?
– Нет. Он хотел убедиться, что ты все еще хочешь увидеться с ним. Я так понимаю, что все в силе?
– Чертовски верно.
– Хорошо. Затем Тео попросил меня передать, что будет ждать тебя в своей комнате. Ты можешь пойти, когда захочешь. Он сказал, что будет ждать тебя даже, если будет поздно…
– Где его комната?
Лани на мгновение выглядит смущенной. А потом:
– О, точно. Ты не была там раньше?
– Нет.
Она смеется странным тихим смехом, от которого моя головная боль усиливается до раздражающего уровня.
– На этаж выше. На восточной стороне здания. Он в двести пятьдесят восьмой.
– Спасибо, – хватаю удобную толстовку, висевшую на задней стороне моей двери, и выхожу в коридор.
– Ты уходишь прямо сейчас? – пищит Лани.
– Почему бы не покончить с этим прямо сейчас.
– Ладно. Ну, я собираюсь позаниматься некоторое время. Если закончишь и захочешь поговорить… – она замолкает, в ее глазах появляется мягкий, добрый огонек, и жар, горящий у меня на затылке, немного спадает.
Я сейчас обращаюсь с ней как с дерьмом. Ненавижу эту уродливую, злую сторону себя. Чувствую себя стервой, набрасываясь на единственного человека, который ничего не делал, кроме как был рядом со мной с тех пор, как я приехала в «Туссен». Я борюсь, чтобы разрушить стену, которую я воздвигла между нами, натянуто кивая.
– Ладно. Спасибо, Лани. Возможно, я зайду.
Тео открывает дверь, когда я стучу, и сразу же отступает назад, пропуская меня внутрь. Он направляется к своему столу, поворачиваясь в своем кресле так, чтобы быть лицом ко мне. Жестом указывает на свою кровать, показывая, чтобы я села туда.
По какой-то причине я ожидала, что его комната будет намного больше моей. Хотя пространство примерно того же размера – достаточно большое для его кровати, письменного стола, комода и тумбочки. Здесь кажется намного теснее из-за его виолончели, которая занимает огромную часть его комнаты рядом с окном.
Здесь так сильно пахнет им – зимним холодом, снегом и мятой. Воздух настолько насыщен его головокружительным запахом, что у меня на секунду кружится голова, а тело реагирует самым странным образом. Мое сердце болит так, что не знаю, что с этим делать.
Стены голые, за исключением пробковой доски над столом, которая увешана фотографиями: Тео с парой, которая, как я предполагаю, его родители; Тео с Себастьяном и Каллумом; Тео с Лани, Эшли и Бет. Однако есть несколько пустых мест. Пространства прямоугольной формы, где, похоже, были сняты некоторые фотографии.
Горло сжимается, когда я понимаю, какие фотографии, вероятно, были в этих местах: изображения Тео и Рейчел вместе, смеющихся, целующихся, корчащих глупые рожицы. Он снял их после ее смерти? Или сегодня вечером, ради меня, потому что не хочет, чтобы я видела их вместе? Горячая желчь поднимается к горлу, и мне приходится отвести взгляд от доски.
– Тебе что-нибудь нужно? – тихо спрашивает Тео.
Я обращаю на него свое внимание, и мой пульс учащается. Его волосы такие темные, как смоль, влажные, как будто парень только что вышел из душа. Они зачесаны назад с его лица, что делает это одним из редких случаев, когда я могу видеть все лицо Тео без помех. Даже треугольник из трех веснушек прямо над его скулой. Взгляд серьезный. Глаза карие, как жидкий шоколад, золотистые крапинки в радужной оболочке еще ярче, чем обычно. Его щеки раскраснелись, что сильно отличается от того, что было днем, когда парень был таким бледным, что казалось, вот-вот упадет в обморок. Я стараюсь не отвлекаться на тот факт, что белая футболка с длинными рукавами, которую он носит, на этот раз не на пять размеров больше, и материал туго облегает его грудь и руки, подчеркивая, насколько мускулисто его тело под ней.
Босые ноги, темно-серые спортивные штаны, низко сидящие на бедрах. Тео самый ошеломляюще привлекательный мужчина, которого я когда-либо видела. Даже сейчас, среди всей этой неразберихи и путаницы, мой желудок все еще наполняется бабочками при виде него.
Проклинаю его и проклинаю свою собственную глупость.
– Соррелл?
– Хмм?
– Тебе что-нибудь нужно? – повторяет Тео низким голосом.
Я ухмыляюсь, чувствуя себя немного сумасшедшей, немного безрассудной.
– Нет, если у тебя нет текилы.
Парень беззвучно смеется, но вид его улыбки, такой легкой, слегка освещающей его лицо, проделывает дыру в моей груди и вырывает мое чертово сердце.
– Забавно, что ты это сказала, – Тео наклоняется и открывает нижний ящик своего стола, доставая бутылку «Дон Хулио» и две рюмки. – У меня нет лайма. Или соли, – признается он.
– Все в порядке.
Сомневаюсь, что алкоголь уменьшит стук в висках, но я готова рискнуть. У меня такое чувство, что мне понадобится алкоголь, как только мы перейдем к делу.
Тео наливает две порции и предлагает мне одну, оставляя другую для себя. Парень протягивает свою рюмку, когда я сажусь на край его идеально застеленной кровати, и я чокаюсь с ним.
– Твое здоровье, – шепчет он.
– Твое здоровье.
Янтарная жидкость прожигает путь вниз по моему пищеводу, и я проглатываю позыв к рвоте, тряся головой, чтобы отогнать жжение.
Поставив свою рюмку, Тео забирает у меня и снова наполняет. Мы снова выпиваем, и во второй раз терпкость текилы уже не так плоха. Я так взвинчена, что приняла бы от него третью порцию, если бы парень налил, но, когда на этот раз он забирает у меня рюмку, ставит её на стол вместе со своей и отодвигает их в сторону. Возможно, это и к лучшему.
Затем Тео просто смотрит на меня, тревожно нахмурившись, изучая мое лицо. Не произносит ни слова.
– Ну, ладно. И так, – говорю я, потому что один из нас должен был что-то сказать. – С чего ты планируешь начать? Потому что у меня много вопросов.
Тео хмурится еще сильнее, прорезая глубокие борозды морщин на лбу. Он наклоняется вперед, делает глубокий вдох и проводит руками по лицу.
– Не знаю. Я не уверен, с чего начать. Честно говоря, я даже не знаю, хорошая ли это идея. Скорее всего, нет. Определенно нет.
– Тебе лучше не менять свое мнение и не плести мне сейчас какую-нибудь чушь, Теодор Уильям Мерчант.
Он смотрит на меня краешком глаза, небольшое веселье сменяет его обеспокоенное выражение.
– Обращение с полным именем, да? Некоторые вещи никогда не меняются.
– Что это должно означать?
Парень снова смеется, качая головой.
– Ничего. Просто перестань выглядеть такой взбешенной на секунду и просто расслабься, хорошо? Мне нужно время, чтобы разобраться в этом.
Я чувствую себя не очень доброжелательно. Или терпеливо. Однако даю ему время собраться с мыслями, потому что парень действительно выглядит так, будто глубоко задумался, пытаясь найти решение очень сложной проблемы. В конце концов, Тео говорит:
– Есть только один способ сделать это.
– И какой?
– Мне нужно сорвать пластырь.
– Звучит как отличная идея. Продолжай. – Клянусь, если он заставит меня ждать еще немного, у меня будет нервный срыв.
Тео неохотно встает со стула. Собирается лечь со мной на кровать? Притянуть меня к себе? Какого черта он делает?
– Надеюсь, ты готова к этому, – шепчет он. И снимает свою футболку. Белая ткань падает на пол, и Тео проводит рукой по волосам, снова убирая их от лица. Он стоит передо мной, обнаженный по пояс, и у меня перехватывает дыхание. Парень – воплощение красоты.
Его грудь – сплошная стена мышц, пресс безупречно вылеплен. Двойные канавки спускаются по его бедрам, образуя глубокий v-образный вырез, который исчезает под поясом спортивных штанов. Его кожа, гладкая и с остатками загара, настолько чертовски идеальна, что я не могу удержаться от желания протянуть руку и прикоснуться к нему.
Татуировки, которые я до сих пор видела только мельком, покрывают его грудь, поднимаясь вверх по шее, расходятся веером по его грудным мышцам, замысловатые и интригующие. Искусно выполненное солнце выгравировано в самом центре его груди, копья линий вырываются из его центра, создавая его лучи. Среди них полевые цветы, розы, пчелы и колибри – все это соединяется вместе, создавая самое детализированное, потрясающее произведение искусства, которое я когда-либо видела на теле человека. Верхняя часть его плеч тоже изрисована чернилами – слева компас, стрелка указывает на север. Справа еще один рисунок, который тоже выглядит почти как компас, хотя этот окружен чем-то похожим на… руны? А затем вниз по его груди, ниже солнца, вниз по левой стороне грудной клетки, слова, написанные изящным почерком…
Я прекращаю свой осмотр, смотрю на слова снизу-вверх, пытаясь понять, что я вижу.
Имена.
Имена девочек.
Всего четыре.
Последнее из которых гласит: «Рейчел».
– Что это, черт возьми, такое?
– Соррелл.
– Нет, Тео. Что это, черт возьми, такое? Думаешь, что заставишь меня презирать тебя меньше, показав список имен твоих прошлых завоеваний, вытатуированных на твоем теле? Какого хрена?
– Соррелл, – умоляюще произносит Тео.
– Тебе следовало сделать буквы поменьше, придурок. У тебя не хватит места, прежде чем ты закончишь первый год обучения в колледже.
Я иду за своей сумкой, но у меня ее с собой нет. Хватаю свою толстовку и надеваю ее, сердито засовывая в нее руки, натягивая ткань через голову. Мне не холодно, но мне нужно что-то сделать. Мне… мне нужно убраться к чертовой матери подальше от него. В этом нет никакого смысла.
Тео хватает меня за запястье, когда я направляюсь к двери.
– Ты сказала, что хочешь знать правду, так позволь мне сказать тебе гребаную правду!
Я поворачиваюсь к нему, вырываясь из его хватки, мое сердце колотится о ребра. Такое чувство, что оно пытается вырваться из меня.
– Я была идиоткой, придя сюда, думая, что ты поступишь правильно. Дашь мне честные ответы на мои вопросы. Но нет. Ты все еще играешь со мной в гребаные игры, не так ли? Ты все еще… ты пытаешься причинить мне боль!
Опустошение оставляет мрачный след на лице Тео. Он сцепляет руки на затылке, переплетая пальцы вместе.
– Я не играю в игры, – шепчет он.
– Тогда почему у тебя на гребаных ребрах вытатуировано имя Рейчел?
– Потому что я любил ее, – быстро отвечает он.
– А… Амелия? – я брызгаю слюной.
– Я любил ее, – повторяет Тео.
– А Кэтрин?
Тео просто смотрит на меня. Сейчас он вообще не чувствует необходимости что-либо говорить.
Я прижимаю тыльную сторону ладони ко рту, пытаясь сдержать рыдания, подступающие к горлу, но это бесполезно. Оно все равно ускользает от меня, громкое и ужасное. Я не могу этого понять. Не могу поверить в то, что вижу.
– Почему? – шепчу я. – Почему мое имя на самом верху твоего списка?
– Соррелл. Если ты просто позволишь мне объяснить…
Я бросаюсь к двери, не в силах больше выносить это ни секунды. Неразбериха. Паника. Невыносимая агония, разрывающая меня на части. Это похоже на саму смерть, ревущую по моим венам, прокладывающую путь к центру моей груди, где она обернется вокруг моего сердца, как колючая проволока, и убьет меня, черт возьми.
Я должна уйти.
В коридор.
Бегу к лестнице.
Спотыкаясь, падаю.
Боль пронзает мои колени.
Еще один коридор.
Еще один лестничный пролет.
– СОРРЕЛЛ, ПОДОЖДИ!
Я бегу.
Бегу так быстро, что даже не чувствую, как ломаюсь.
17
СОРРЕЛЛ
Я промокла до нитки.
Ноги болят. Бедра горят. Легкие разрываются. Я вся в грязи.
Мчусь вниз по склону холма, едва удерживаясь на ногах. Какой-то ужасный страх ревет в глубине моего сознания, предупреждая, что, если перестану бежать, меня постигнет поистине ужасная судьба, и я не могу заставить себя вырваться из объятий этого страха. Чувствую себя так, словно нахожусь в ловушке внутри песочных часов, погружаясь в песок, который слишком быстро сыпется с одного конца на другую, и я цепляюсь за края стекла, пытаясь не исчезнуть, не дать узкой щели поглотить меня, заставить исчезнуть.
Мой череп раскалывается на части.
Я продираюсь сквозь деревья, слепо мчась вперед, не думая о том, куда направляюсь. Темно, холодно, я не вижу, куда, черт возьми, иду, но я не прекращаю бежать. В конце концов, я отправилась в путь. И продолжаю бежать.
Я напугана больше, чем когда-либо в своей жизни, и не знаю почему.
Просто продолжаю бежать.
Ночь тянется передо мной бесконечно. Я подворачиваю лодыжки, падаю и снова встаю. Мои руки скользкие от крови, ладони разодраны.
Спустя вечность позади меня в темноте вспыхивают огни, отбрасывая на землю два желто-белых столба, освещая асфальт. Я останавливаюсь как вкопанная, усталость пронизывает меня до костей, и наклоняюсь, упираясь руками в промокшие джинсы, кашляя и глотая отвратительно холодный воздух, пытаясь отдышаться.
Позади меня хлопает дверца машины.
Подождите.
Дверь машины?
Внезапно меня осеняет: я на дороге. Гребаная дорога. Не на разрушенной дороге, на которую мы с Гейнор притащились пару месяцев назад. Эта дорога целая, в целости и сохранности, по ней вполне можно ехать.
– Соррелл, ты сломаешь себе шею, мчась сюда вот так. Пожалуйста, садись в машину и поговори со мной?
Убийственное спокойствие Тео делает со мной что-то, чего я не могу объяснить. Страх и паника исчезают, оставляя меня наедине с моим изнеможением, и внезапно все, что я могу сделать, это остаться стоять на своих ногах. Когда чувствую его руку на своем плече, то поворачиваюсь и прижимаюсь к нему, издавая сдавленный всхлип, утыкаясь лицом в его грудь. Теперь парень снова надел футболку, скрывая имена на своей грудной клетке, но я как будто чувствую, как они горят у меня под руками, и чувствую себя такой потерянной и измождённой, что не могу ничего сделать, кроме как плакать.
Тео поднимает меня, заключая в свои объятия, и несет к машине – гладкому черному «Мустангу». Осторожно сажает на пассажирское сиденье, пристегивая ремень безопасности. Я в оцепенении, когда парень садится в машину и трогается с места. Мы едем не обратно в гору, а вниз.
– Куда мы направляемся? – натянуто спрашиваю я.
– В какое-нибудь особенное место, – отвечает он.
И я слишком устала, чтобы задавать еще какие-то вопросы.
Я возмущаюсь, когда Тео проезжает мимо автобусной остановки.
Гребаная автобусная остановка!
Мой гнев – это живое, дышащее существо.
Не должно было быть никаких других дорог, ведущих в академию, только одна одинокая разрушенная дорога, которую я увидела, когда приехала в «Туссен». На вывеске было написано, что она непригодна для проезда. Директор Форд говорила, что по ней опасно ездить. Но вот мы мчимся по совершенно хорошей дороге, уличные фонари мелькают за окнами машины.
Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, пока не чувствую вкус крови, отказываясь открывать рот, потому что знаю, что произойдет, если сделаю это. Я начну кричать, ругаться, размахивать кулаками, но не вижу, как это поможет чему-либо прямо сейчас.
Я в ярости к тому времени, когда Тео поворачивает налево, и мы въезжаем в маленький городок – гребаный городок! – проезжая мимо знака с надписью: «Вы въезжаете в Самнер, штат Вашингтон. Население 1287 человек. Пожалуйста, ведите машину осторожно».
Аптека. Универсальный магазин. Почтовое отделение. Агентство по недвижимости. Винный магазин. Мы проезжаем мимо каждого из этих предприятий, единственной машины на изрытой выбоинами дороге под дождем, и я киплю в изумленном молчании. Еще через полмили вверх по дороге Тео заезжает на парковку. Закусочная «Пэтти» находится на другой стороне стоянки, все еще открыта, ее огни сверкают в темноте.
Тео глушит двигатель. Он смотрит на свои руки, секунду ковыряет ногти, потом говорит:
– Пойдем. У них здесь отличный кофе. Тебе понравится.
Я смотрю на телефон Тео, моргая при виде изображения на экране.
Это, блять, невозможно.
Там, на фотографии, я, заключенная в объятия Тео. Он целует меня в щеку, а я морщусь, притворяясь, что ненавижу это. Но это не так. Могу сказать, что это не так. Мне это нравится.
– Один черный кофе. Один со сливками. Один кусочек сахара.
Высокая официантка с ямочками на щеках ставит две чашки, одну для меня, другую для Тео, нервно улыбаясь нам. Она не приняла у нас заказ, когда мы вошли. Ее лицо просияло, когда женщина увидела, что мы вошли, но Тео предупреждающе покачал головой, и женщина кивнула, поворачиваясь обратно к кассе. Парень подвел меня к кабинке у окна и усадил на скамейку, управляя моими конечностями, как будто я была инертным роботом, а затем сел на скамейку напротив меня, прочищая горло. Затем дал мне свой телефон и сказал просмотреть галерею.
Мне все еще не удалось обработать фотографии, которые я пролистала.
Я в желтом летнем платье стою перед «Спейс Нидл», подняв руки вверх. Я сплю в объятиях Тео, уютно устроившись в ворохе простыней. Я на диване, волосы собраны в беспорядочный пучок, в руке кекс, щеки пухлые, на кончике носа глазурь, улыбаюсь, как маленький ребенок. Я в Центральном парке, с мокрыми от дождя волосами, сжимаю в руках снежный шар, который сейчас стоит на комоде в моей спальне в академии. Мы с Тео целуемся. Мы с Тео целуемся в миллионе разных образов, в разных позах, в разных местах, окруженные снегом, под дождем и омытые солнечным светом.
Тео, и я, и Лани, и Эшли, и Себастьян, девочки в бикини, мальчики в шортах. На этом снимке на ребрах Тео написано только одно имя, и оно мое.
– Дайте мне знать, если я смогу предложить вам, ребята, что-нибудь еще, – тихо говорит официантка.
Тео благодарит ее, и она отступает обратно за прилавок, давая нам немного пространства.
– Что это? – шепчу я.
– Это мы, – просто отвечает Тео.
– Ты лжешь.
– Нет.
– Это фотошоп.
– Нет.
Кладу его телефон на стол перед собой.
– Думаешь, я идиотка, Мерчант? Гейнор отлично прифотошопила меня на всех тех фотографиях в моей комнате. Они выглядят настоящими. Ты действительно думаешь, что я не пойму, когда увижу фальшивые фото?
Тео делает ровный вдох и тянется к своему телефону. Быстро просматривает изображения и находит то, что ищет. После долгого молчания, уставившись на экран, он прикусывает нижнюю губу, придвигая телефон ко мне.
Я лежу на больничной койке. Мои глаза закрыты. На мне больничный халат, а голова обмотана толстыми бинтами. Я подключена к слишком большому количеству мониторов и аппаратов, чтобы сосчитать.
– Гейнор была твоей сиделкой, – говорит Тео. – Большую часть времени она работала в ночную смену, и именно в это время ты приходила в себя чаще всего. Иногда ты вспоминала несчастный случай. Большую часть времени… нет.
Я отталкиваю его телефон.
– О чем ты говоришь?
– Были летние каникулы, и мы поехали погостить к другу Уэста в Лос-Анджелес. В горах была вечеринка. Я должен был отвезти нас всех домой, но слишком много выпил. Ты выпила только одно пиво, поэтому предложила отвезти нас обратно. Себастьян и Эшли дурачились на заднем сиденье машины. Я тоже дурачился с ними, будучи идиотом, но вырубился на полпути к месту. На дороге было масляное пятно. Ты попыталась притормозить на повороте и в итоге вылетела через ограждение на полосу встречного движения.
Тео проговаривает это с нулевой интонацией в голосе, быстро, как будто зачитывает список. Как будто это история, которую он рассказывал уже много раз раньше.
Но это неправда.
Я бы запомнила, если бы это было правдой.
– Я из Лос-Анджелеса, – говорю я ему.
– Ты отсюда, – говорит он. – Из Самнера. Я тоже. Мы выросли по соседству друг с другом, Соррелл. Я знаю тебя всю свою гребаную жизнь.
И это, дамы и господа, как раз то место, где я теряю сознание.
Я не помню, как оказалась в своей комнате. Но каким-то образом просыпаюсь в своей постели. Я без своей промокшей насквозь одежды, в спортивных штанах и футболке, дрожу под одеялом. Тео сидит на стуле рядом с моей кроватью и смотрит в окно. Он вздыхает, когда понимает, что я не сплю.
– Извини, – натянуто говорит Тео. – Я пытался медленно втянуть тебя в это, но… Кажется, это было недостаточно медленно.
Я помню все, что он сказал мне тогда в закусочной. Хотела бы забыть, но его слова запечатлелись в моей голове, повторяясь снова и снова.
– Зачем ты это делаешь? – шепчу я. – Что получаешь от этого? Это какая-то попытка смягчить свою вину перед Рейчел?
– Рейчел… – Тео раздувает ноздри, снова выглядывая в окно. Вена пульсирует на его виске, сигнализируя о вспышке разочарования, которая выглядит очень реальной. – Я не знаю, как это сделать, не спровоцировав тебя снова, – говорит он.
– Спровоцировав?
– Ты потеряла сознание в закусочной. Ты часто теряешь сознание.
– Нет, не правда.
– Это… правда, – говорит он, горько смеясь. – Мы уже проходили через это раньше и всегда заканчивалось плохо, так что просто…
Тео вскидывает руки, позволяя им упасть обратно на колени. Глубокий вдох, кажется, немного успокаивает его.
– Слава Богу, в ту ночь мы все были пристегнуты ремнями безопасности. Машина не врезалась ни в какие другие транспортные средства, только в ограждение. Однако подушка безопасности со стороны водителя не сработала. Ты ударилась головой о руль. Нам всем удалось выбраться из машины, но ты застряла. Я не мог вытащить тебя с пассажирской стороны, – выдавливает смешок Тео. – А твое окно было чертовски упрямым и отказывалось разбиваться.
Парень смотрит на свои руки. На неровные шрамы там – слабые, серебристые линии, пересекающие его кожу.
– В конце концов я пробил его кулаком, – говорит он как ни в чем не бывало. – Защитное стекло не должно было быть острым, но… Кажется, они были неправы на этот счет, не так ли? Себастьян и Эшли ждали у обочины машину скорой помощи. Я остался с тобой на дороге. Двигатель автомобиля загорелся. Он не взорвался, как в кино, но… было плохо. Движение было ужасным, бампер к бамперу, и эти гребаные идиоты не остановились, чтобы вызвать аварийные службы дальше по дороге. Им потребовалось тридцать минут, чтобы добраться до нас. Если бы они добрались туда раньше, я не знаю… – Его глаза блестят. – Может быть, все было бы не так уж плохо. Но у тебя даже не было никаких открытых ран. Крови не было. Они сказали, что я не сделал хуже, переместив тебя, но…
– Прекрати, – хриплю я.
– Если бы я оставил тебя в машине, возможно, они смогли бы должным образом стабилизировать твою шею. Ты была в порядке день или около того. Но потом случилась компрессия. Твой мозг раздулся до такой степени, что им пришлось проделать в твоем черепе огромную гребаную дыру. Они думали, что ты не выживешь. У тебя было три отдельных ушиба мозга. Твой хирург сказал, что самый большой из них был катастрофическим. Сказал, что ты даже не переживешь ночь. Но был еще один хирург. Чертовски… отчаянный, – качает головой Тео. – Она поклялась, что сможет тебя вылечить, и сделала это. Вроде того. Она была чертовски безрассудна… но ты выжила. Ты была в коме восемнадцать… – он замолкает.
Я в ужасе от слез, которые текут по его щекам.
Этого, блять, не происходит.
Вытирая слезы тыльной стороной ладони, Тео, наконец, снова смотрит на меня.
– Восемнадцать… дней, – заканчивает он. – После того как ты справилась с отеком, кровотечением и операцией, другие врачи сказали, что ты ни за что не очнешься после восемнадцатидневной комы. А если бы и очнулась, то осталась бы овощем на всю оставшуюся жизнь. Но ты проснулась. И с тобой все было в порядке. Ты могла видеть. Говорить. Двигаться. Ходить. Это был лучший день в моей гребаной жизни.
– Ты болен. – Я пытаюсь убежать, но мои руки словно наливаются свинцом, когда я пытаюсь откинуть одеяло. Как будто я иду по густой, липкой грязи, и мое тело не реагирует на команды мозга.
Тео вскакивает со стула и садится рядом со мной, беря меня за руку.
– Что в этом не кажется тебе правдой? – требует он. – По логике вещей, зачем мне выдумывать нечто подобное?
– Потому что! Я не знаю! Я… если бы что-то из этого было правдой, тогда почему бы мне этого не помнить? Если бы я проснулась после всего этого и со мной все было в порядке, почему бы мне не вспомнить?
– Сначала они сказали, что это амнезия. Кратковременная потеря памяти. Обычное дело после такого рода травм головы. Но через пару недель ты все больше и больше теряла себя. Они начали подозревать, что это что-то более сложное. Я был последним, что ты запомнила. Впрочем, обычно я так же тот, кого ты вспоминаешь в первую очередь, – признается Тео.
Я откидываюсь на подушки, каким-то образом находя в себе силы убрать свою руку из его.
– Лжец.
– Хотел бы я, черт возьми, солгать. – Тео всегда был таким отстраненным. Замкнутым. Холодным. Суровым. Я никогда не видела его таким. Разрушенным. Сломленным. Наполненным болью.
– Если…
Есть так много способов отговорить себя от этого. Так много «если». Я не могу вместить их все в свою голову сразу.
– Если ты мне не лжешь, тогда почему я думаю, что я из Лос-Анджелеса? Почему… почему я помню, что была там в приемной семье?
Тео дышит ровно, плечи напряжены.
– Ты никогда не была в приемной семье. Твои родители…
Я отшатываюсь, ошеломленная.
– Мои родители?
– Люди на снимках в твоих фоторамках, – серьезно говорит он. – Твой отец погиб в аварии на мотоцикле, когда тебе было одиннадцать. Твоя мама умерла от рака, когда тебе было тринадцать.
– Господи Иисусе!
– Да. Черт! Слишком быстро. Все происходит слишком быстро. Я все порчу.
У меня были… были родители? Я не могу переварить этого. Просто не могу. У меня в мозгу происходит короткое замыкание, когда я пытаюсь понять то, что только что сказал мне Тео, так что я даже не пытаюсь.
– Ты все еще не объяснил, почему у меня есть эти другие воспоминания…
– Во многих случаях травмы головы являются полной загадкой. Мозг – это все еще неизвестная вселенная, которая все еще исследуется. Очень мало в этом имеет смысла. У человека может быть раскроен череп, может показаться, что у него нет логических шансов на выживание, но этот человек полностью выздоравливает. А есть люди, которые получают крошечную шишку на голове и теряют все. Двигательные функции. Способность говорить. Память. Самоощущение. Однако мозг всегда хочет исцелить себя сам. И он очень умело заполняет пробелы. Если разум чувствует, что он в опасности и его окружение не имеет смысла, он сделает все возможное, чтобы придать смысл своему окружению. Твой разум все еще восстанавливается после аварии, поэтому он заполняет пробелы, дает тебе предысторию и историю, ощущение себя, чтобы ты могла выжить. В конце концов опухоль в твоем мозгу пройдет сама собой, и ты начнешь вспоминать.
Тео звучит так уверенно. Ни тени сомнения в голосе. Тень неуверенности в его глазах говорит об обратном. Это заставляет меня думать, что в его фантастической, абсолютно безумной истории есть что-то еще, и что мне действительно не понравится, когда парень в конце концов выдаст эту информацию.
Я на секунду закрываю глаза, переводя дыхание.
Вдох… Выдох…
Вдох… Выдох…
Какое-то шаткое спокойствие овладевает мной, но я знаю, что, как только снова начну говорить, это спокойствие покинет меня. Мгновение наслаждаюсь этим, пытаясь собрать свои мысли воедино в какую-то структуру, имеющую хоть какой-то смысл. А затем говорю:
– Хорошо. Допустим, я поверю во все это, тогда что… Я вот так бродила вокруг, думая, что выросла в приемной семье, что не знаю тебя или кого-то еще из моего прошлого? В течение нескольких недель?
Тео откидывается на спинку стула, поднимает взгляд к потолку.
– Боюсь, прошло немного больше времени.
Я вдруг чувствую себя очень плохо.
– Месяцы?
Он ничего не говорит.
– Тео! Ради всего святого! Скажи мне, что я не плавала в фальшивом, фантастическом мире в течение нескольких месяцев!
Неохотно парень опускает свои шоколадно-золотые глаза, его взгляд находит мой и удерживает его.
– Прошло почти два года после несчастного случая.
Желчь поднимается к задней стенке моего горла. Кажется, что меня сейчас стошнит.
– А Рейчел? Рейчел не было все это время, и я… – Я хочу сказать эти слова, действительно хочу, но не могу их произнести. Мое горло болит, наполнено огнем, сжимается. Я не могу глотать. Не могу дышать. Не могу ничего из этого переварить. Моего лучшего друга нет уже почти два года, а я топчусь на месте, думая… Не знаю, о чем я думала. Я так чертовски сбита с толку, что моя голова, кажется, вот-вот расколется на части.
Моя растущая паника усиливается, когда глаза Тео закрываются, как будто он только что прошел через ментальную дверь, через врата, в место, где я не могу последовать за ним.
– Что? Что бы это ни было, ты можешь просто сказать это сейчас. Ты уже перевернул мир с ног на голову. Просто… ради Бога, я больше не могу этого выносить! Выкладывай!
– Хорошо, – выпаливает Тео. – Рейчел не была мертва с момента аварии.
Надежда воспаряет во мне на одно прекрасное мгновение. Она не умерла? О мой Бог. О боже мой…
– Ты была Рейчел. – Могу сказать, что это признание дается ему с трудом; слова выглядят так, словно они вонзают бритвенные лезвия ему в горло. – Точно так же, как ты была Амелией. Точно так же, была Кэтрин.
– Нет. Нет, это невозможно. Я помню ее.
– Когда начала терять себя после того, как очнулась от комы, ты начала говорить людям, что тебя зовут Амелия. У тебя была целая жизнь как у Амелии. История. Прошлое. Я оставался с тобой в больнице так долго, как только мог. Я пытался напомнить тебе о том, кем ты была до несчастного случая, и о нашей совместной жизни. Той, которую мы так долго планировали. Ты была Амелией три месяца. Ты так отличалась от того человека, в которого я влюбился, но в то же время ты была такой же, в глубине души. Твоим любимым цветом по-прежнему был зеленый. Любимым вкусом мороженого была соленая карамель. Ты все еще была доброй, храброй, саркастичной и защищающей. Ты все еще смотрела на меня так, будто я был единственной вещью, которая имела значение в этом мире. Однако вся наша история была стерта. Каждый особенный момент, который мы когда-либо переживали вместе, просто… – щелкает пальцами Тео. – Исчез. Однажды я просто… – он стискивает челюсти. – Я сорвался. Я был так расстроен, и… накричал на тебя. Это так поразило тебя, что ты на секунду все вспомнила. А потом… просто уставилась в стол и ничего не сказала. После этого ты три дня смотрела в пространство. Когда снова заговорила, Амелии уже не было. Ты была Кэтрин.
