Текст книги "Реквием (ЛП)"

Автор книги: Калли Харт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

Почему это звучит знакомо? Ах, да. Ответ приходит ко мне почти сразу. Лани говорила о «Джамп» некоторое время назад, когда мы фантазировали о том, как сбежим из «Туссена». Правда, она сказала, что это далеко, на полпути в Сиэтл. Сюрприз, сюрприз, это намного ближе, чем она выставляла.

– Это бар. Мы часто ходили туда, – поясняет Тео. – Раньше у них были часы для несовершеннолетних детей из «Туссена», но теперь, когда некоторым из нас разрешено пить алкоголь, по крайней мере…

Я даже не рассматриваю это.

– Я хочу пойти.

Поход с ним в кино звучит заманчиво, но сейчас у меня в голове столько всего происходит. Я не смогу сосредоточиться на том, что происходит на экране. Просто буду сидеть там, и все это дерьмо будет гноиться у меня в голове, и я закончу тем, что буду кричать во всю глотку без всякой причины или что-то в этом роде. Мне нужен шум. Нужна жизнь. Мне нужно быть в настолько переполненном и хаотичном месте, чтобы я даже не смогла услышать свои мысли, даже если бы захотела.

– Ну, ладно, – говорит Тео, и в его голосе звучит смирение. – Значит в «Джамп».

24

ТЕО

Я готовлюсь, открывая дверь «Джампа», чертовски надеясь, что это не взорвется у меня перед носом. Позади меня Соррелл вибрирует от сдерживаемой энергии, которая кажется несколько опасной. Я ждал, когда она сложит два и два и поймет, что ей больше не восемнадцать, но когда этого не произошло, угостить ее пивом за ужином показалось хорошим способом поднять этот вопрос. Все шло не совсем по плану. После этого, скрывать тот факт, что половина академии тусовалась здесь сегодня вечером, казалось жалкой стратегией. Я решил поесть на окраине города в надежде, что мы будем держаться подальше от Себа и остальных, но, возможно, Лани права. Может быть, дергать за ниточки и принуждать Соррелл делать то, что я считаю лучшим для нее, на самом деле не совсем то, что нужно. Я едва мог даже попробовать ужин из-за привкуса собственного эгоизма. У меня не было другого выбора, кроме как позволить ей самой принять решение по этому поводу.

Конденсат стекает по стеклам «Джампа». Заведение переполнено, тела прижаты к телам, люди толкают друг друга, чтобы добраться до бара. Музыка доносится из потрескивающих динамиков, из-за чего невозможно отличить ритм от раскачивающихся басов. Мне никогда особо не нравилось это место. Пахнет потом и старым пивом. Персонал бара – настоящие придурки. Однако это было единственное место в городе, где нам позволяли тусоваться, поэтому ученики «Туссена» быстро облюбовали его.

Я беру Соррелл за руку, ставя ее перед собой, чтобы попытаться защитить ее от толчков, пока мы прокладываем путь сквозь толпу. Я рычу на парня в бейсболке, который чуть не пролил на нее свой напиток, сверкая на него зубами, как какая-то бешеная собака. Соррелл тянет меня за руку и уводит, прежде чем я успеваю сказать ему что-нибудь дерьмовое, что потенциально может закончиться дракой.

В задней части, у бильярдных столов, тише, хотя и ненамного. Именно здесь мы находим лучшую часть выпускного класса «Туссена», собравшуюся вокруг Себастьяна, который ведет себя как высокомерный, самонадеянный кусок дерьма, которым он и является. Его лицо все еще в чертовом беспорядке, любезно предоставленном вашим покорным слугой. Он стоит на стуле с бильярдным кием в одной руке и пивом в другой, в середине какой-то непристойной истории, звездой которой он, без сомнения, является. Когда Себ видит меня, он замолкает, явно удивленный.

– Ну, смотрите-ка, кто это! Если это не сам принц Туссенский, соблаговоливший посетить трущобы с простолюдинами.

Я закатываю глаза.

– Заткнись, Себ. Почему бы тебе не слезть с трибуны и не сходить за пивом?

Между нами не будет глубокого и значимого примирения. Этого никогда не было. Он делает что-то, что выводит меня из себя. Я выбиваю из него дерьмо. Мы не разговариваем пару дней. Я дразню его и заставляю купить мне пива. Конец. Последние несколько лет наша дружба была в лучшем случае слабой. Я все еще многим ему обязан. Себ согласился остаться здесь и помочь разобраться с этой ситуацией, хотя еще больше возненавидел Соррелл за это. Он сделал это для меня. В основном.

Но потребуется холодный день в аду, прежде чем я прощу его за инцидент с банкой колы, и Себ это знает. Я сомневаюсь, что это когда-нибудь произойдет. Но если сохранение мира сегодня вечером означает, что Соррелл может расслабиться и наслаждаться какое-то время, тогда я стисну зубы и сделаю так, чтобы это произошло.

Себ смотрит на меня, его взгляд скользит влево, где стоит Соррелл, вызывающе глядя на него. Он хрипло смеется, спрыгивая со стула.

– Ваше желание для меня закон, Ваше Высочество, – он изображает театральный притворный поклон, а затем устремляется к бару, оставляя аудиторию в недоумении.

Из толпы появляется Ноэлани с бутылкой «Бад Лайт» в руке. Она раскачивается слишком сильно, на мой взгляд, когда обнимает меня за шею, притягивая в объятия.

– Старший брат! Ты здесь! И привел Соррелл! Привет, девочка, – Лани отпускает меня и обнимает Соррелл, озорно улыбаясь. – Я знала, что он приведет тебя, – заговорщически говорит она ей. – Мой брат – очень простое существо. Нужно просто посеять несколько семян сомнения в его сознании и дать ему немного времени. В конце концов его совесть берет верх.

– Ты пьяна, – говорю я ей.

– О-о-о, большой плохой Тео Мерчант злится, что его сестра хорошо проводит время и пьет пиво? – она пытается ущипнуть меня за щеку, но я отталкиваю ее руку.

– Нет. Я злюсь, что ты пьешь дерьмовое пиво. Ты могла бы, по крайней мере, развить в себе хоть какой-то вкус.

– А-а-а, отвали, приятель. Эй, Соррелл, хочешь поиграть в бильярд? Если я закрою один глаз и сделаю так, – бормочет Лани, высовывая язык, – думаю, что смогу попасть по шарам.

Соррелл смеется, пожимая плечами, когда Лани тащит ее к свободному столу. Несмотря на то что она ушла от меня, я стараюсь держать ее в поле своего зрения, очень хорошо осведомленный о том, что происходит вокруг нее. Сегодня она выглядит чертовски феноменально. Впрочем, как всегда. Но я не слепой. Я вижу, как тот парень в бейсболке все еще пялится на нее, и мне это совсем не нравится. В тот момент, когда покажется, что он направляется в ее сторону, я отправлюсь туда и вырву слюнявый язык этого ублюдка прямо из его чертовой головы.

– Ух ты, парень. Успокойся. Я чувствую, как ярость исходит от тебя с другой стороны бара, – Себастьян протягивает мне пиво. – Вот. Я купил и для твоей девушки, но не настолько глуп, чтобы попытаться отдать его ей. Подумал, что ты сломаешь мне три пальца или что-то в этом роде.

– Четыре, – рявкаю я, делая глоток из другого пива, которое он протягивает мне – того, что предназначалось для Соррелл.

– Да, ладно, чувак, – упрекает Себ. – Ты мне не доверяешь? Действительно думаешь, что я был бы настолько глуп, чтобы подсыпать ей что-то в выпивку?

– Есть много вещей, которые я не думал, что ты будешь настолько глуп, чтобы сделать, но я ошибался.

– Полагаю, это справедливо, – на мгновение замолкает Себ. – Послушай, мужик. Я знаю, что это не имеет большого значения, но я действительно сожалею о том, что произошло на днях.

– Используй больше слов, – приказываю я.

У него хватает наглости выглядеть расстроенным.

– Ладно. Отлично. Мне очень жаль, что я швырнул банку колы в твою подружку.

Сделав еще один глоток, я прищуриваюсь, глядя на него.

– Еще.

– Черт. Ты такой засранец. Отлично. На твою девушку, у которой уже серьезная травма головы, и которая не виновата в моем дерьмовом характере.

– Лучше, – сую ему вторую банку пива обратно, кивнув в сторону Соррелл. – А теперь иди, отдай ей пиво и повтори то, что ты только что сказал мне, только с гораздо большей искренностью и здоровой дозой раскаяния.

– Серьезно?

– Серьезно.

СОРРЕЛЛ

Я почти допиваю пиво к тому времени, как Себ перестает извиняться. Я не чувствую себя суперпрощающей, но теперь, вооружившись знанием того, что он остался здесь, чтобы помочь мне, думаю, что я немного более снисходительна, чем обычно.

– Я не говорю, что то, что ты сделал, было хорошо, но я понимаю. Немного. Если бы мы могли избежать любых снарядов, нацеленных мне в голову в будущем, это было бы здорово.

– Понял. Громко и четко, – с энтузиазмом кивает Себ. Я думаю, он на грани алкогольного опьянения. – Я буду держать всю газировку и другие напитки при себе в будущем, да. Кроме этого пива. Это пиво твое, Принцесса. Наслаждайся!

– Принцесса?

Парень пьяно хихикает, как гиена.

– Да. Ты с Его Высочеством, так что это делает тебя членом королевской семьи.

– Если ты так говоришь. – Я не думаю, что мне когда-нибудь понравится Себастьян. Удивительно, что когда-то нравился. Эта мысль приходит мне в голову, когда он поворачивается ко мне спиной, собираясь уйти. – Эй, Себ?

Парень театрально поворачивается.

– Да, Принцесса?

– Мы когда-нибудь были… друзьями?

На его лбу мелькает легкая хмурость, а затем Себ говорит:

– Разве друг когда-нибудь бросил бы тебе в голову банку колы?

– Вот и я так подумала. Итак, тогда…почему?..

Парень понимает, что я имею в виду; ни с того ни с сего он, кажется, немного трезвеет.

– Слушай. Были ли мы когда-нибудь лучшими друзьями? Нет. Не были. Но. НО! – Себ поднимает палец. – Теодор Мерчант – хороший парень. И хотя поначалу я этого не понимал, через некоторое время я пришел к пониманию.

– И что ты понял?

– Вы двое. Вместе. Когда я думал, что ты просто его маленькая школьная фантазия… что вы двое просто потрахаетесь какое-то время, а потом расстанетесь… Мне это не нравилось. Я не понимал, почему он хотел тратить свое время с друзьями на какую-то временную киску, когда мог просто засунуть свой член куда угодно, и тогда мы могли бы заняться своим дерьмом.

– Очаровательно, – говорю я сухо.

– Точно. Но потом… Я видел вас двоих вместе. Наблюдал, как все это происходило. Ты была не просто какой-то дыркой, которую он мог трахнуть…

– Ты действительно умеешь обращаться со словами, знаешь это?

Он хихикает.

– Ты была… как… Боже, это так отстойно, но ты была его настоящим гребаным севером. Вот почему у него эти дурацкие гребаные татуировки на плечах. Компасы. А он… он был твоим. Не думаю, что верил в любовь до вас двоих. Наблюдать за вами вместе было все равно что… наблюдать за двумя планетами, вращающимися вокруг друг друга. Шиииу-шиииу-шиииу, – Себ имитирует два объекта вращаются вокруг друг друга пальцами рук. – Все это видели. Все знали. Даже Бет. Хотя никогда в этом и не признается. Вам двоим, блять, суждено быть вместе. Предопределено. Предназначено. Называй это как хочешь. И когда ты пострадала… – он испускает монументальный вздох. – Черт, это было отстой. Ты когда-нибудь видела те видео на YouTube, где собаки, когда их хозяева умирают, лежат на их могилах и просто чертовски тоскуют по ним, пока сами тоже не умирают? Вот на что это было похоже. Тео все еще был заперт на твоей орбите, а ты такая: Шиииууууу! БА-БАХ!

Себ изображает, как одна из его воображаемых планет вылетает со своей орбиты, а затем взрывается.

– И темнота, – говорит он. – Это действительно было чертовски мрачно.

Каким бы пьяным он ни был, элементарное описание Себастьяном того, что произошло после аварии, что-то ломает во мне.

– О, черт. Почему у тебя такой вид, будто ты вот-вот заплачешь? Пожалуйста, не плачь. Он, блять, убьет меня. Это из-за собаки, да? Мне не следовало заводить разговор о собаке. Не смотри это дерьмо. Это глубоко удручает. Вот. Давай я принесу тебе салфетку.

– Все в порядке, Себ. Все хорошо. Я не собираюсь плакать. Просто… остановись. Серьезно, я в порядке. – Однако на самом деле я далеко не в порядке. Я едва держусь на волоске.

– Это не всегда будет так. Все наладится, как только вы покончите с операцией. Тогда к тебе вернутся все твои воспоминания, и тебе никогда не придется беспокоиться о том, «Кем я буду сегодня? Люблю ли я Тео или хочу, чтобы он умер?»

– Прости, что?

– Да. Он сказал, что это рискованно, но я уверен, что ты устала от всего этого…

Я крепче сжимаю стакан с пивом.

– Какая операция, Себастьян?

Его рот открывается. Слова вот-вот вырвутся наружу, но затем в его расфокусированных глазах вспыхивает искра замешательства. Сразу после этого следует взгляд осознания.

– О, черт. Ты не… – тычет в меня пальцем Себ. – Ты не знаешь об операции. – Оглянувшись через плечо, он осматривает толпу. – Ух, Тео?

– Себастьян!

– ТЕО!

И он там – мой темный принц, пробивающийся к нам сквозь толпу. Его лицо искажено эмоциями, гнев и беспокойство борются за господство над его чертами. Сначала он смотрит на меня, а затем прищуривается, впиваясь взглядом в Себа.

– Что ты сделал? – требует Тео.

– Он проговорился о моей операции, – говорю я натянуто. – Операции, о которой я ничего не знаю.

Плечи Тео поникли. Гнев, который явно нарастал в нем, исчезает, когда парень смотрит на меня.

– О, черт.

– Да. «О, черт», звучит примерно так. А теперь не мог бы ты объяснить, о чем, черт возьми, он говорит, пока я не потеряла самообладание?

25

СОРРЕЛЛ

– Это небезопасно.

Я так сильно сжимаю челюсти, что, кажется, у меня могут треснуть зубы. Хотя мне насрать на свои зубы. Я сердито смотрю на Тео, надеясь каждой клеточкой своего существа, что мое лицо точно отражает, насколько я сейчас в ярости.

Ночной воздух дрожит от снега. Огромные жирные хлопья вихрем падают с тяжелого полуночного неба, самые большие, которые я когда-либо видела. Они собираются в растрепанных черных волнах Тео и падают на его плечи, когда он расхаживает взад и вперед перед входом в академию. Здание пустынно и темно, как могила, все его ученики сбежали с пропусками в руках на выходные. Сидя на нижней ступеньке каменной лестницы, я плотнее закутываюсь в парку, слишком злая, чтобы даже мыслить здраво.

– Это непроверенная процедура. За последние несколько лет они пытались сделать ее всего пару раз, и каждый эксперимент заканчивался катастрофой. Полная потеря двигательной функции. Речевые центры нарушены. Сильные судороги, – говорит Тео, отсчитывая на пальцах список побочных эффектов. – Головокружение. Головные боли. Легочная дисфункция. Повреждения черепно-мозговых нервов…

– Тео.

– Одна девушка ослепла…

– Тео, прекрати.

Парень останавливается и поворачивается ко мне лицом. Напряженный, как тетива лука, он проводит руками по волосам, раздувая ноздри и выдыхая воздух через нос.

– Это не пройдет без последствий. Ты столько раз бросала вызов шансам, малышка. Рисковать этим было бы просто напрашиваться на неприятности.

Мне приходится бороться с желанием накричать на него. Каким-то чудом мне удается держать себя в руках, пока я не успокаиваюсь достаточно, чтобы говорить.

– Тебе не кажется, что я должна сама решать? Тебе никогда не приходило в голову, не знаю, что, может быть, дать мне всю информацию и позволить самой прийти к собственному выводу было бы лучшим способом справиться с этим?

– Я собирался сделать все это, малышка. Честно. Просто не представилось подходящего времени, чтобы поговорить с тобой об этом. И ты сейчас в порядке…

– Я НЕ В ПОРЯДКЕ! – Мой крик эхом разносится по заснеженным лужайкам «Туссена», проносясь сквозь толщу ночи, как выстрел из дробовика. Я поднимаюсь на ноги, шар раскаленной добела ярости раздувается у меня под ребрами. – Я настолько далека от того, чтобы быть в порядке, насколько это возможно, Тео. Я понятия не имею, кто я такая. Я… я не стабильна! Что угодно может заставить меня снова поскользнуться. Что угодно! Я чувствую, что почти не бываю здесь большую часть времени…

– Ты – это ты, Соррелл. Ты отлично справляешься! Ты все время начинаешь вспоминать всякие мелочи…

– Я забыла целую жизнь, Тео! Это мое, и я, черт возьми, хочу её вернуть! Я хочу вспомнить наш первый поцелуй. Хочу вспомнить тот первый раз, когда ты сказал мне, что любишь меня. Первый раз, когда мы занимались сексом. Я хочу помнить своих родителей, Тео.

– Ты вспомнишь все это. Со временем, есть приличный шанс…

– Какого рода шанс? Сколько? Мне нужны цифры.

Мускулы на челюсти Тео работают сверхурочно.

– Не так просто определить его в цифрах.

– Но он маленький, не так ли? Крохотный шанс, что ко мне вернутся все мои воспоминания?

Парень смотрит вниз на свои ноги, скрещивая руки на груди.

– Да, – неохотно признает он.

– А операция? Каковы мои шансы, если мне сделают операцию?

– Ты не можешь основывать подобное решение на том, какой вариант имеет наименьшие дерьмовые шансы, Соррелл. Они оба плохие варианты, но один из них может оставить тебя чертовски мертвой.

– Они оба могут оставить меня мертвой, – выдавливаю я. – Ты не думаешь, что это то, что я чувствую? Эта постоянная неопределенность? Мысль о том, что я могу заснуть и проснуться завтра утром совершенно другим гребаным человеком? Тебе не кажется, что это было бы похоже на смерть для этой версии меня?

– Это не то же самое, и ты это знаешь.

– Хочешь иметь дело с другой Кэтрин? Или кем-то еще хуже? А если я превращусь в законченного гребаного психопата?

– Это очень маловероятно.

– ПРОСТО СКАЖИ МНЕ, КАКОВЫ МОИ ШАНСЫ, ТЕО!

Парень поднимает взгляд, чтобы встретиться с моими глазами, и я вижу в нем целый мир боли. Он выглядит невероятно измученным, когда говорит:

– Двадцать семь процентов. Есть двадцать семь процентов вероятности, что, если ты переживешь операцию, к тебе вернутся воспоминания.

– Двадцать семь процентов – это неплохо.

– Ты не слушаешь. Если ты переживешь операцию. Есть шанс пятьдесят на пятьдесят, что ты умрешь на операционном столе. Пятьдесят на пятьдесят. В лучшем случае это гребаный бросок монеты. Неэтично даже предлагать операцию…

– Мне нравятся такие шансы. – Даже когда я говорю это, страх пробирается в мой разум, потрясая меня до глубины души. Это ужасные шансы. В них вообще нет ничего такого, что могло бы понравиться. Тем не менее… – Разве это не стоит риска? Чтобы вернуть все обратно? Чтобы вернуть меня?

Я знаю, что этот вопрос задевает его за живое. Тео свирепо смотрит на меня, гнев клокочет в нем, его глаза полны гнева.

– Я потерял тебя из-за Амелии. Потерял ее из-за Кэтрин. Я потерял Рейчел из-за тебя. Я не могу потерять тебя, потому что ты, блять, умрешь.

– Ты не можешь быть уверен, что я умру!

– Черт возьми, Соррелл, я знаю это!

– Как?

– Потому что это то, что случилось с Генри! – рычит он.

26

СОРРЕЛЛ

«Центр неврологических исследований имени Генри Декоски».

Я смотрю на медную табличку на стене величественного кирпичного здания, и к горлу подступает желчь.

– Когда они сменили название? – тихо спрашиваю я, поворачиваясь к Тео.

После трех дней ожесточенных споров он согласился лететь со мной в Лос-Анджелес при условии, что это будет только ознакомительная поездка, где я буду задавать вопросы и собирать больше информации. Тео проводит языком по зубам, тоже изучая табличку.

– Думаю, пару месяцев назад. Его отец-политик пожертвовал много денег больнице, пока Генри был здесь пациентом. Я уверен, что они переименовали это место, чтобы подбодрить его. Понятно, что он был расстроен, когда умер его сын.

Я знаю это здание. Узнала его в ту же секунду, как машина такси въехала на стоянку. Но, конечно, я знаю его как «Фалькон-хаус».

Тео кладет руку мне на плечи, притягивая меня в объятия.

– Уверена, что хочешь этого? – шепчет он мне в волосы. – Еще не слишком поздно. Мы всегда можем вернуться.

Я качаю головой. Уже слишком поздно возвращаться. Я больше не могу убегать. Знать правду – это одно, но попробуйте втолковать это моему мозгу. Я все еще живу в мире, где я убеждена, что Рейчел была реальным человеком. Отдельным человеком. У меня все еще есть все эти воспоминания об ужасном детстве, которые не имеют никакого смысла, в то время как у меня нет абсолютно никаких воспоминаний о моих настоящих матери и отце, которые глубоко любили меня и заботились обо мне. Я больше не хочу жить во лжи. Я хочу вернуть свою жизнь, каждую ее деталь в четком фокусе.

Сделав глубокий вдох, я отстраняюсь от объятий Тео. Я все еще так зла на него за то, что он скрыл это от меня, но понимаю, почему он ничего не сказал. Я знаю, как это страшно для него. Также знаю, чего ему стоило вернуться сюда со мной. Это место таит в себе невообразимые кошмары для него – я уже дважды чуть не умерла здесь, и оба раза это случалось, когда он сидел рядом со мной. Наверное, с моей стороны было несправедливо просить его приехать, но я слаба, и он мне нужен. Перспектива приехать сюда в одиночку, без его поддержки, чуть не разорвала меня надвое.

– Соррелл! Боже мой, какой сюрприз!

Я поднимаю взгляд, и на глаза наворачиваются слезы. Гейнор стоит в раздвижных стеклянных дверях, ее тушь, как всегда, слиплась и размазалась. Сегодня утром на ней бледно-голубая медицинская форма. У меня такое чувство, что она всегда ее носила, только я почему-то не обращала внимания. Огромный вязаный кардиган цвета овсянки, который она надела поверх халата медсестры, весь в дырах, рукава слишком длинные.

– Классный кардиган, – я сдерживаю смех.

– Спасибо. Я сама его связала.

– В самом деле? Никогда бы не подумала.

– Хорошо. Рада видеть, что ты не утратила свой острый язычок, – Гейнор обнимает меня, и ее объятия так успокаивают, что я чуть не срываюсь на рыдания. Женщина улыбается мне, беря в ладони мое лицо и проводя большими пальцами по моим щекам, глядя на меня с тем, что можно назвать только материнской любовью. – Я очень рада видеть тебя, милая. И тебя… – выражение ее лица становится еще мягче, когда она поворачивается к Тео. – Это подарок – снова увидеть тебя, дорогой мальчик.

– Ух ты. Кто тебе здесь больше нравится, я или он? – я вытираю нос тыльной стороной ладони, чтобы скрыть тот факт, что я шмыгаю носом.

– О, определенно он, – говорит Гейнор мне, заговорщически подмигивая. – Я говорила тебе, что он красивый, не так ли? Будь я на двадцать лет моложе…

– У Соррелл определенно была бы конкуренция, – Тео заключает ее в объятия.

Я притворяюсь обиженной, но втайне наслаждаюсь тем, как мило он ведет себя рядом с ней. Когда мы заходим внутрь, мне приходит в голову, что Тео знает Гейнор гораздо лучше, чем я. Они провели много времени вместе после несчастного случая, когда моя жизнь висела на волоске. Должно быть, она утешала его, когда ему было тяжело. Должно быть, пыталась сделать ситуацию для него более управляемой.

Внутри «Фалькон-хаус»… вернее Центра Генри Декоски, совсем не так, как я помню. В воздухе витает слабый запах отбеливателя. Все стерильно, бело и необычно. Мое сердце замирает, когда мы проходим мимо открытой двери, и я вижу огромное открытое пространство с другой стороны. Тренажерный зал. Тренировочный зал, если быть точной. Это место, где я так усердно тренировалась перед отъездом в «Туссен». На маленькой металлической табличке, прикрепленной к двери, написано «ФИЗИОТЕРАПИЯ».

– Ах, да. Старая добрая камера пыток, – говорит Гейнор. – Ты там надрывала свою задницу.

Позади Гейнор появляется еще одно знакомое лицо, направляющееся к нам по коридору, и у меня сжимается в груди. Это Рут.

– О, хорошо. Соррелл. Ты сделала это, – она одаривает меня короткой профессиональной улыбкой.

Рут не носит халат медсестры. На ней сшитая на заказ белая рубашка на пуговицах и голубовато-серые брюки от костюма, а поверх отглаженный белый лабораторный халат с вышитым на кармане именем: «Доктор Рут Брайтон» и логотипом центра.

Доктор Брайтон. Рут. Женщина, которой я всегда хотел угодить. Женщина, которая, как я думала, спасла меня и забрала с улицы. Оказывается, она действительно спасла меня, но не так, как я себя убедила. Доктор Брайтон – боже, я не могу привыкнуть не думать о ней как о Рут – это врач, которая проводила мою последнюю операцию. Отчаянная, как назвал ее Тео. Она сделала то, что все остальные в ее области считали невозможным: она затащила меня обратно в мир живых, а теперь хочет спасти меня во второй раз.

Рут такая же суровая, какой я ее помню на пристани в «Туссене». Две морщинки образуют глубокую складку между ее бровями. Ее взгляд острый и оценивающий, клинический и холодный. Рут протягивает мне руку в знак приветствия, и мне кажется более чем странным пожимать ее.

– Надеюсь, полет был не слишком утомительным, – говорит Рут. – Известно, что давление в салоне самолета усиливает головные боли у некоторых пациентов. Вот почему сестра Ричардс отвезла тебя в Вашингтон на машине в сентябре. Но я понимаю, что на этот раз поездка могла быть пугающей перспективой, учитывая, с кем тебе пришлось бы провести все это время, – она бросает на Тео ледяной, острый взгляд – мне требуется мгновение, чтобы сложить два и два и понять, что она язвит. – Я рада видеть, что вы здесь, поддерживаете решение Соррелл на счет операции, мистер Мерчант.

– О, это не так. Я здесь только для того, чтобы убедиться, что вы не преуменьшаете риски, связанные с этой мясницкой процедурой. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы отговорить ее от этого.

– Какой сюрприз, – женщина сжимает губы в то, что можно назвать самой недружелюбной улыбкой всех времен. – Я разрешаю тебе присутствовать здесь, потому что важно, чтобы Соррелл имела доступ к своей системе поддержки, но позволь мне прояснить кое-что для тебя, Тео. Если оскорбишь меня, мой персонал или кого-либо из…

– Могу я напомнить тебе, – говорит Тео, прерывая ее. – Что в последний раз, когда мы были в присутствии друг друга, ты была той, кто физически напал на меня.

– Только потому, что ты намекнул, что я хотела убить твою девушку только для того, чтобы мое имя попало в медицинский журнал.

– Я не намекал, а прямо сказал это, – огрызается Тео в ответ. – Весь этот твой эксперимент – просто какой-то тщеславный, дерьмовый эгоизм для тебя. Если…

– За последние шесть недель я успешно провела три процедуры. Трое пациентов, все полностью выздоровевшие и исцеленные, вернулись к своим семьям. Их симптомы улучшаются с каждым днем, по мере того как уменьшается отек. Я очень надеюсь, что процедура Соррелл пройдет так же хорошо.

– Три пациента? Из скольких?

Доктор Брайтон выглядит так, словно ей хотелось бы снова дать Тео пощечину, но передумывает.

– Три, – холодно говорит она. – Три из трех. Стопроцентный успех.

Тео захлопывает рот.

– Головные боли, от которых ты страдаешь, а также некоторая вялость – все это побочные эффекты ушиба мозга. Вот эта область, – говорит доктор Брайтон, рисуя стилусом круг вокруг затемненной области на изображении мозга, моего мозга, которое отображается на экране ее компьютера. – Это твоя лобная доля. Эта область мозга, которая отвечает за твою индивидуальность. За твои эмоции, настроение и суждения. А вот эти области – это гиппокамп и медиальная височная доля. Они ответственны за создание и хранение воспоминаний. Как можешь видеть, эта небольшая темная область, зажатая между лобной и медиальной височной долями, темнее, чем остальная часть твоего мозга. Вот она то и вызывает твои проблемы. Мы беспокоились, что это начало глиомы – опухоли, вызванной травмой, которую ты получила во время несчастного случая. Однако наши сканы впоследствии опровергли это, что является отличной новостью. Теперь мы знаем, что это, скорее всего, рубец от фиброзного поражения, оказывающий давление на очень чувствительные участки мозга, что, очевидно, и вызывает такие серьезные осложнения. Я хотела бы провести лузионэктомию с использованием экзоскопа и новой трубчатого отводящего устройства…

– Шарлатанство, – шипит Тео сквозь зубы.

Доктор Брайтон закатывает глаза.

– Это обычная процедура, Тео. Я не собираюсь изобретать велосипед заново.

– Да, конечно. Но ты еще не объяснила ей, что область, которую хочешь удалить в ее мозгу, невероятно глубока. Осложнения, связанные с вмешательством в эту область мозга, это…

– Заслуживают внимания, да, и не следует относиться к ним легкомысленно. Если перестанешь меня перебивать, то я бы с удовольствием прошла всю процедуру с Соррелл, шаг за шагом, от начала до конца. Я объясню риски, связанные с каждым из этих шагов, а также общие зарегистрированные результаты, и, возможно, тогда ты сможешь высказать свои жалобы.

Тео явно недоволен этим, но позволяет доктору Брайтон описать процедуру. К тому времени как она заканчивает, я покрываюсь холодным потом и в полном замешательстве. Нейрохирургам платят большие деньги, потому что это сложное дело. Но мой вывод, как только она заканчивает, таков: операция опасна. По времени продлится около четырех часов. В последствии, я могла бы проснуться с некоторыми из моих воспоминаний, или все воспоминания вернулись бы ко мне, но также есть шанс, что я могу вообще не проснуться.

– Благодаря недавнему совершенствованию практических методов и последующим успехам, которых мы добились в центре, результаты намного выше, чем мы могли ожидать даже пару месяцев назад, – говорит доктор Брайтон.

– Если это так, то не могла бы ты объяснить, что случилось с Генри, – требует Тео.

И снова, Ру… то есть, доктор Брайтон бросает на Тео взгляд, полный отвращения. Он её раздражает. Неудобство, без которого она вполне могла бы обойтись.

– Смерть Генри это очень печально. Травма его мозга была менее серьезной, чем у Соррелл, но расположение рубцовой ткани было гораздо сложнее. Мы не осознавали всех масштабов, пока он уже не лежал на столе…

– И после того как вы положили его на этот гребаный стол, просверлили дырку в его голове, и увидели объем его рубцовой ткани, считаешь ли ты этичным рискнуть и продолжить процедуру, не посоветовавшись с его родителями или не проведя более полное сканирование? Я имею в виду, почему не были проведены все возможные исследования? Это чудо, что у тебя все еще есть лицензия на медицинскую практику. Надеюсь, у тебя хороший адвокат, потому что я слышал, что мистеру Декоски просто не терпится засудить тебя к чертям собачим…

– Тогда тебе лучше надеяться, ради вас обоих, что Соррелл решится на операцию как можно быстрее, – говорит доктор Брайтон без малейшего проблеска эмоций. – «Фалькон-хаус» – единственное учреждение, оборудованное для лечения таких случаев, как у Соррелл, и я единственный врач, желающий и достаточно опытный, чтобы помочь.

– Если вы все-таки вскроете мне череп, и все будет выглядеть хуже, чем ожидалось, вы остановите процедуру? Чтобы мы могли разработать план дальнейших действий? – спрашиваю я.

Доктор Брайтон выглядит недовольной, но кивает.

– Если таково твое желание.

Тео практически вскакивает со стула.

– Ты не можешь всерьез рассматривать это, малышка.

Я игнорирую его.

– Есть шанс, что ко мне вернутся все мои воспоминания?

– В первую очередь мы сосредоточимся на том, чтобы сначала ослабить давление на твою лобную долю, чтобы сначала стабилизировать проблемы, с которыми ты сталкиваешься в отношении своих суждений и личности. После завершения мы перейдем к резекции более глубокой области поражения, которая затрагивает центры памяти. Я уверена, что мы сможем решить обе проблемы на удовлетворительном уровне.