Текст книги "Реквием (ЛП)"

Автор книги: Калли Харт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)

«Пожалуйста, не будь сломан. Пожалуйста, не будь сломан. Пожалуйста, не будь сломан».

Ах, черт. Телефон сломан.

Экран представляет собой паутину трещин, настолько плотную и переплетенную, что я даже не вижу заставку с изображением моей фальшивой семьи, которую Гейнор сохранила там как часть моей предыстории. Ничего страшного… фух. Нажимаю кнопку на боковой панели телефона, и он по-прежнему отображает идентификатор лица. Я все еще могу разблокировать его. Пара нажатий пальцем здесь и там показывает, что экран, на удивление, все еще работает. Просто очень эпизодически.

– Отлично, – ворчу я. – Просто… серьезно, чертовски идеально.

7

СОРРЕЛЛ

Я подумываю о том, чтобы взять с собой карту «Туссена», просто чтобы убедиться, что знаю, куда иду, но из столовой все еще выходит множество людей, яростно спорящих и препирающихся по поводу объявления Форд; они ворчат и жалуются на то, как все это несправедливо, но, очевидно, никто из них они осмеливается ослушаться приказов директора, потому что послушно устремляются на север, по продуваемому сквозняками коридору, и все они движутся в одном направлении.

Я ожидаю, что голубые и серебряные занавеси – цвета «Туссена» – будут задрапированы по обе стороны сцены зрительного зала. Что сиденья будут синими, а ковер голубым. На самом деле все красное – кроваво-красный бархат и темно-малиновая парча. Сиденья темно-бордового цвета с золотыми нитями и завитками. Зал до боли традиционен, как кинотеатр старого времени, хотя его роскошь превосходит все, что я когда-либо видела.

В воздухе витает запах меда и полироли для дерева. Учительница, с которой я еще не встречалась, стоит в начале прохода, проверяя людей с помощью iPad в руке. Она не только спрашивает мое имя, но и требует мой ученический билет, который затем внимательно изучает, переводя взгляд с моей фотографии на пластиковой карточке на мое лицо три раза, прежде чем убедится, что я та, за кого себя выдаю.

– Хорошо. Иди и сядь в ряд «Е», – говорит она мне. – Никаких разговоров. Никаких сообщений. Если мы увидим, что ты переписываешься, твой телефон будет конфискован.

Ха. Я могу открыть некоторые приложения на своем телефоне, но о текстовых сообщениях не может быть и речи. Сомневаюсь, что даже смогу прочитать сообщение теперь, когда мой телефон сломан, не то чтобы Рут прилагала много усилий, чтобы отправить их. Этой учительнице, кем бы она ни была, не нужно беспокоиться о том, что я вожусь со своим телефоном. Я нажимаю на кнопку сбоку, ставя на беззвучный режим, но все равно кладу его на колено, надеясь вопреки всему, что он загорится при звонке из «Фалькон-хаус».

Почему, черт возьми, она избегает меня? Кто такой этот Генри? И откуда Тео вообще знает имя Рут? У Рут миллион разных альтер-эго. В один день на ее водительских правах написано «Оливия Маркхэм», а на следующий день она станет «Сарой Лотиан». В ее коллекции паспортов напечатано множество разных имен. Никогда не будет ситуации, когда женщина передаст удостоверение личности со своим настоящим именем. Даже наш почтальон думает, что ее зовут Валери.

Но Тео называл ее Рут.

Где-то на другом конце зала я слышу хриплый смех Бет. Это такой смех, от которого у меня всегда волосы на затылке встают дыбом. Не настоящий. Это социопатическая разновидность, имитация юмора, которую сломленные люди заставляют себя выдавливать изо рта, чтобы казаться забавными. Бет смеется, шутит и флиртует с парнями, добиваясь их внимания, надувает губы и поправляет прическу, смотрит свысока на других девушек, бросая им вызов своей популярности и красоте.

Внутри она умирает. Ненавидит себя. И так боится, что однажды кто-нибудь действительно увидит ее. Они бросят на нее один взгляд и увидят сквозь прическу, макияж, одежду и чрезмерный, фальшивый смех, и разглядят застенчивую, неуверенную в себе, испуганную молодую женщину, которая каждое утро стоит перед зеркалом и практикует этот смех, чтобы звучать и выглядеть естественно. И делает это со слезами, текущими по ее лицу.

Внутри Бет Джонсон очень много боли. Она выплескивается наружу самым порочным образом.

– Хорошо. Вы все здесь. – Директор Форд выходит на сцену, стук каблуков драматическим эхом разносится по похожему на пещеру пространству. Она едва повышает голос выше обычного разговорного уровня, но ее слова прекрасно доносятся; акустика здесь феноменальная. – Рада видеть, что сегодня вечером мне больше не придется исключать учеников из этого заведения, – говорит она.

Исчезла та дружелюбная улыбка, с которой женщина обращалась ко мне вчера. В ее глазах присутствует жесткость, которая заставляет меня думать о Рут.

– У меня нет намерения перефразировать то, что я уже сказала по громкоговорителю. И нет, я не буду вести беседы с отдельными людьми, стремящимися освободиться от этого наказания. Мне все равно, какие у вас обязательства или обязанности, которые заставляют вас думать, что вы можете быть выше правил этой школы, но все так просто. Вы нарушаете правила: вы все платите за это. Без исключения.

Низкий гул голосов волной прокатывается по толпе; очевидно, многие выпускники планировали обратиться к Форд в частном порядке, чтобы изложить свои доводы относительно того, почему им следует разрешать уезжать по выходным или выходить после комендантского часа. Они недовольны тем, что этот запасной план пресекается в зародыше.

– Не волнуйтесь. Я не задержу вас надолго. В рамках нашей новой программы обогащения знаний учащихся в настоящее время отбираются учащиеся, которые поделятся своими талантами до конца учебного года. Не стоит заблуждаться. Это наказание, и вы будете сидеть здесь каждый вечер, так часто, как я сочту необходимым, и будете обращать внимание на того, кто выйдет на эту сцену. И если я призываю вас выйти на эту сцену, чтобы что-то сделать, лучше бы это было сделано. Поднимите руки, чтобы я могла видеть, что все здесь, в комнате, слышали это своими собственными ушами и поняли, что я говорю.

Неохотное море рук поднимается по всему залу.

В стороне, купаясь в тени, обе мои руки остаются на коленях, упрямо сопротивляясь желанию подняться. С годами я стала угождать людям. Сделать Рут счастливой, дать ей то, что она хотела, было задачей на полный рабочий день, и мне казалось, что это тяжелая битва, которую я никогда не выиграю. Не имело значения, насколько быстро или эффективно я выполняла задачи, которые она мне поручала; всегда было что-то, что я могла бы сделать лучше. Холодное одобрительное ворчание Рут было всем, чего я жаждала. Это была единственная награда, которая имела для меня значение. Здесь, в этом чужом месте, в окружении людей, которых не знаю и о которых не забочусь, я очень мало беспокоюсь о том, чтобы сделать кого-то счастливым, и меньше всего директора Форд.

Женщина, стоящая на сцене, выглядит удовлетворенной.

– Хорошо. Тогда давайте продолжим сегодняшнее вечернее представление. И просто чтобы вы знали, я никуда не уйду. Буду стоять прямо у выхода с задней стороны, так что даже не думайте пытаться улизнуть. Если кто-нибудь из вас хотя бы встанет со своих мест, вы окажетесь в бесконечном заключении, которое, обещаю, не доставит вам абсолютно никакого удовольствия, – она поворачивается, чтобы посмотреть со сцены направо, кивая головой на того, кто ждет там, за кулисами.

Тео Мерчант выходит из-за тяжелых, бархатных штор. Опять же, на нем еще одна выцветшая, слишком большая черная футболка с длинными рукавами и такие же выцветшие черные джинсы. Я начинаю думать, что весь его гардероб состоит исключительно из потертой, поношенной одежды, которая раньше была черной, но теперь имеет различные оттенки тусклого, выцветшего серого. Его кроссовки, с другой стороны, безупречно белые, такие яркие в свете единственного прожектора, включенного над головой, что слепят мою сетчатку.

Его темные волосы – спутанные растрепанные волны. Они спадают ему на лицо, когда парень несет через сцену большой черный футляр и ставит его перед одиноким стулом, стоящим в самой середине сцены.

Толпа дружно бормочет, когда Тео расстегивает застежки футляра и открывает его, молча извлекая великолепную виолончель – дерево инструмента отполировано черным, гладкое, сверкающее в свете прожекторов. Инструмент прекрасен. По какой-то необъяснимой причине мой пульс учащается при виде его.

Я обнаруживаю, что задерживаю дыхание.

«Какого черта я задерживаю дыхание?»

Шуршание стихает, погружая пространство в напряженную тишину, когда парень садится на стул и ставит виолончель между ног.

Держа смычок в одной руке, Тео ловко проводит пальцами другой руки вверх и вниз по струнам инструмента, как бы отрабатывая серию форм и движений. Затем сидит там, неподвижный, насколько это возможно, склонив голову, спрятав лицо за волосами, конский волос смычка слегка нависает над струнами… он ждет.

Свет омывает парня, делая его обнаженные руки и изгиб татуированной шеи алебастрово-белыми. Я достаточно близко, чтобы видеть, как поднимаются его плечи, когда Тео делает ровный вдох. А потом он играет.

Звук начинается с одной скорбной, высокой ноты. Кажется, что это будет длиться вечно. Тео отводит смычок влево и вправо так плавно, что нота даже не дрожит. Затем парень останавливается.

Ждет.

Мои щеки покрываются мурашками, когда я смотрю на него там, наверху, его взгляд все еще опущен, внимание сосредоточено исключительно на виолончели. В моих ушах эхом отдается звук жалобной ноты, которую Тео только что сыграл, ее сладость все еще вибрирует по краям моих костей. Я так же неподвижна, как и он, словно статуя. Неподвижная, как плоская, нетронутая поверхность бездонного озера. Тиха, как зимний рассвет после снега.

Мгновение растягивается, поглощая секунды, которые тикают, и необъяснимая потребность закричать поднимается у меня в горле.

В ту секунду, когда парень снова двигается, проводя смычком по струнам, волна жара заливает мое тело огненной волной, от которой щиплет и жжет глаза.

Звук, который он извлекает из виолончели, громоподобен и замысловат. Музыка набирает обороты, когда Тео водит смычком взад и вперед, левой рукой скользит вверх и вниз по изящному грифу инструмента, плавно переходя от одной ноты к другой, и никто не издает ни звука.

Я…

Я хмурюсь.

Я узнаю эту музыку.

В ней есть что-то такое знакомое. Такая навязчивая. Я знаю её, клянусь…

Вены на тыльной стороне кистей и предплечий Тео гордо вздуваются, свидетельствуя о тех усилиях, которых требует его исполнение, но мелодия льется с такой легкостью, такой красотой, что можно подумать, ему это вообще ничего не стоило.

Загипнотизированная, я оседаю на своем месте, ошеломленная тем, что вижу.

Как?

Как может кто-то настолько мерзкий быть способен на это?

Он убийца. Холодный и черствый.

Парень ясно дал понять, что ему насрать на мир и на всех в нем. Но как может кто-то, кого это так мало волнует, быть ответственным за то, что происходит внутри моего тела?

Сердце щемит в груди.

Моя грудная клетка так напряжена, как будто кости сжались вокруг моих легких, не давая мне дышать.

Мои руки, лежащие на коленях, незаметно для меня сжались в кулаки, и, как бы я ни старалась, никакое принуждение не заставит их расслабиться.

«Так, так, так. Он нечто особенное, не так ли?» – Голос Рейчел шепчет мне на ухо.

Внезапно я чувствую ее присутствие так близко, что боюсь повернуть голову. Если это сделаю, то не найду ее сидящей рядом со мной в темноте. Чары будут разрушены, и уверенность в том, что она здесь, со мной, в этом богом забытом месте, наблюдает за тем, что я вижу, будет разрушена. Я не могу смириться с этой душераздирающей мыслью.

Вместо этого закрываю глаза.

Если бы протянула свою руку к ее руке, я могла бы взять ее, если бы попыталась. В этот самый момент Рэйч здесь, со мной. Запах ее кокосового лосьона для тела ударяет мне в нос. Я чувствую ее сдерживаемую энергию, исходящую от сидения рядом со мной. Впервые за несколько недель на меня накатывает покой, снимая напряжение с моих плеч, стирая хмурость с моего лба. Мои руки, наконец, расслабляются, свободно покоясь на верхней части бедер.

«Господи. Ты должна это видеть», – шепчет голос Рейчел. «Я знаю, ты не хочешь этого слышать, но он великолепен».

Нет, он монстр.

Он причинил тебе боль.

Забрал твою жизнь.

Он гребаный лжец. Мы не можем доверять ни одному слову, слетающему с его уст.

Смех Рейчел усиливается вместе с музыкой, и от его звука у меня еще сильнее щиплет глаза.

«Ты всегда так серьезно ко всему относишься, Соррелл. Он просто какой-то парень, играющий на виолончели. Посмотри на него».

– Не буду.

– Тссс!

Через три ряда кто-то шипит на меня, пугая меня так сильно, что распахиваю глаза. Дерьмо. Я не осознавала, что говорю вслух. Вжимаюсь в изгиб сиденья, желая, чтобы темнота сомкнулась еще плотнее, поглотила меня. Мне нужно быть более осторожной. Люди действительно начнут думать, что я сумасшедшая, если услышат меня…

Мысль умирает, наполовину сформировавшись, в моем сознании.

На сцене Тео Мерчант выгибается всем телом над виолончелью, перерезая смычком струны. Парень играет как одержимый. Густые волны его волос все еще скрывают глаза, но я прекрасно вижу линию его челюсти, и она сжата, мышцы тикают, когда музыка изливается из него.

Теперь мелодия звучная и глубокая – грубая вибрация, которая наполняет пространство и, кажется, даже больше не исходит от виолончели. Она исходит изнутри меня, из глубины моей груди, из моей души, как будто это звук крови, поющей в моих венах. Я не могу смотреть, но отвести взгляд невозможно.

Это похоже на пробуждение, и Тео… Тео – это нечто из сна. Наполовину демон, наполовину ангел, он – прекрасный ночной ужас, и меня преследует его вид.

Парень впивается зубами в нижнюю губу, когда музыка достигает своего крещендо, и его кожа становится белой, как кость. Если бы я могла ненавидеть себя еще больше, чем сейчас, то уже сделала бы это, потому что от Тео Мерчанта захватывает дух, и я слишком потрясена тем, как он играет на этой сцене, чтобы это отрицать.

Это необъяснимо, эта потребность во мне. Мощная и сильная.

Я хочу того, чего не должна хотеть.

Хочу, чтобы его тело обвилось вокруг меня.

Хочу, чтобы его руки были на моей коже.

Хочу, чтобы его зубы прикусили мою губу.

Ох.

О, боже, я…

Я вскакиваю со своего места и несусь вверх по лестнице к выходу. Пытаюсь пригнуться, чтобы меня не заметили другие ученики, сидящие в зале, но тут же жалею об этом; согнувшись вдвое, я только усиливаю накатывающую на меня тошноту. Добравшись до дверей в задней части зала, я распахиваю их, выбегая в освещенный коридор, и звуки игры Тео обрываются диссонансом, поддерживающая нота, которую он держал, резко обрывается визгом его смычка.

Блять.

Блять, блять, блять. Он видел. Он видел меня.

– Мисс Восс? Куда, по-твоему, ты направляешься?

Я оборачиваюсь, схватившись за живот, и обнаруживаю, что директор Форд крадется ко мне.

– Мне жаль. Я… думаю, я собираюсь…

Ее лицо морщится от беспокойства.

– Боже милостивый, ты вспотела. Что случилось?

– Меня сейчас стошнит, – я стискиваю зубы от еще одного острого приступа боли в животе. Рот наполняется слюной. Я хочу проглотить это, но мой рвотный рефлекс работает на пределе, и я не могу.

– Я вижу. Давай отведем тебя в туалет, – суетится вокруг директор Форд, подталкивая меня вперед; она кладет руку мне на плечо, другую – на поясницу, быстро ведя меня по коридору к ближайшему туалету.

Как только оказываюсь в кабинке, я опускаюсь на колени и падаю к унитазу, меня рвет чертовой курицей пикката, которую я проглотила в столовой. Директор Форд стоит позади меня, потирая мне спину, и чувство вины накатывает на меня из ниоткуда. Я должна была поднять руку, когда она велела нам сделать это раньше, там, в зале. Женщина действительно заботится о своих учениках. Единственная причина, по которой она сейчас так строга к нам, это то, что она заботится о нас и нашем благополучии. Я это вижу. И вот я здесь, собираюсь сделать ее жизнь бесконечно тяжелее. Эта женщина проявляет ко мне больше сострадания, чем я заслуживаю.

– Вот так. Все в порядке, Соррелл. Выплесни все. Черт возьми, ты действительно больна, не так ли?

Слезы текут по моему лицу, когда я вздрагиваю снова и снова, и не могу сказать, происходит ли это из-за жжения желчи, подступающей к моему горлу, или потому что я действительно плачу; катастрофического чувства стыда, которое я испытала там, наблюдая за игрой Тео, определенно достаточно, чтобы превратить меня в рыдающий беспорядок.

– Ладно. Хорошо, милая. Вот так. Дыши. Успокойся и дыши.

Я кладу предплечья на сиденье унитаза и прислоняюсь к ним лбом, делая, как мне говорят. Отвратительный вкус рвоты покрывает мой язык, рот снова наполняется слюной. Я плюю в унитаз, сильно шмыгая носом, а затем сожалею об этом, потому что кусок курицы, застрявший у меня в носу, возвращается, и я чуть не давлюсь им. Как только выплевываю это в унитаз, делаю еще один прерывистый вдох.

– Ух. Черт.

– Действительно, черт, – соглашается директор Форд. – На этот раз я позволю себе грубость. Ненавижу, когда меня тошнит. На самом деле я сочувствующий блевотник.

Я вздрагиваю, глядя на нее; женщина прижимает тыльную сторону ладони ко рту, гримасничая, глядя на унитаз, как будто собирается присоединиться ко мне на коленях и внести свой вклад к тому беспорядку, который я устроила.

– Все в порядке. Вы можете… – я вздрагиваю. – … подождите снаружи. Со мной все будет в порядке. Думаю… все закончилось.

Могу сказать, что она хочет остаться и заботиться обо мне, но также рада, что я отпускаю ее.

– Ты уверена?

Я киваю.

– Ладно. Я буду прямо за дверью.

Я даю себе минуту, чтобы отдышаться, продолжая сплевывать в унитаз, пытаясь избавиться от ужасного привкуса полупереваренной пищи во рту.

Из соседней кабинки слышу жужжание. Это музыкальное произведение, которое Тео только что сыграл в зрительном зале. Гудение затихает, и женский голос, полный юмора, говорит: «Ну, это была немного чрезмерная реакция, тебе не кажется?»

Я стону, позволяя своей голове упасть обратно на предплечья.

– Отвали, Рейчел.

8

СОРРЕЛЛ

Я подумала, что мне придется убедить директора Форд, что меня тошнит не из-за похмелья, но она просто махнула на меня рукой, когда я попыталась объясниться по дороге в свою комнату.

– Я знаю, что тебя не было на вечеринке, Соррелл. Все в порядке. Не волнуйся. У тебя нет никаких неприятностей. Я просто надеюсь, что это не пищевое отравление. Последнее, что мне нужно – это весь выпускной класс, прикованный к постелям, потому что они не могут перестать выблевывать свои желудки.

Директор Форд знает, что меня не было на вечеринке? Откуда? Она говорит это так, словно это непреложный факт. Но я была на вечеринке. Не по собственной воле, но я пошла. И пробыла там по меньшей мере час. Просто чудо, что я добралась до школы до того, как туда спустилась охрана и всех разогнала.

Однако на данный момент я слишком устала, чтобы сильно беспокоиться о заявлении Форд. Я напрягала все мышцы своего желудка от сильной рвоты, и чувствую себя отвратительно.

– Уверена, что не хочешь посетить медсестру? Я была бы спокойна, если бы убедилась, что тебя проверили, – директор Форд маячит в дверях моей комнаты, каждые пару секунд оглядываясь в коридор.

Я знаю, почему она такая нервная. Тео перестал играть, когда я выбежала из зала, и с тех пор как она ушла со мной, бог знает, сколько студентов проигнорировали ее предупреждение и убрались оттуда, пока могли. Держу пари, Себастьян украл «Супер каб» Джереми и сейчас на полпути к Сиэтлу.

– Я в порядке, честно. Просто иногда у меня бывают очень сильные судороги во время месячных. Они могут вызвать рвоту, если я не приму что-нибудь достаточно быстро.

Директор Форд сочувственно смотрит на меня, кивая.

– Тогда ложись в постель и отдохни. Если завтра все еще будет плохо, первым делом зайди в кабинет медсестры. Уверена, что там найдется что-нибудь, чтобы облегчить судороги.

– Сначала я собираюсь быстро принять душ. Кажется, у меня блевотина в волосах, – смущенно говорю я.

– Звучит как хорошая идея. Хорошо, Соррелл. Мне придется оставить тебя. Если не вернусь к толпе, которую оставила в зале, это место погрузится в настоящий хаос.

Женщина уходит.

Пока моюсь в душе, до меня доносятся звуки из соседних комнат, когда другие девушки вернулись: открывающиеся и закрывающиеся двери; приглушенные разговоры; смех. Я не тороплюсь, заставляя себя стоять под струей мучительно горячей воды, ожидая, что наконец-то почувствую себя чистой, но это чувство не приходит. Я счищаю один слой кожи за другим, пока не становлюсь свекольно-красной, но приторное, отвратительное ощущение того, что я грязная, не проходит.

В конце концов вода становится холодной, и я выхожу.

Чищу зубы четыре раза, решив хотя бы избавиться от отвратительного привкуса во рту. Из коридора больше не доносится никаких звуков – должно быть, все девочки уже в своих кроватях. Открыв дверь в ванную, испуганно вскрикиваю, когда вижу, что у меня посетитель.

Тео Мерчант удобно устроился на моей кровати, прислонившись спиной к изголовью. По крайней мере, он снял обувь. Его ноги скрещены в лодыжках, руки сложены на животе. Когда парень видит меня, то хватает что-то, лежащее на кровати рядом с ним, и протягивает это мне: грелку.

– Ты, должно быть, издеваешься надо мной.

Парень пожимает плечами.

– Я слышал, что грелки хороши при менструальных спазмах, – Тео говорит это аргументированно, как будто думает, что я возражаю против дурацкой грелки, а не против того факта, что он находится в моей гребаной спальне.

– У тебя стальные нервы, – рычу я.

Невозмутимо он кладет грелку на стол и начинает ковырять ногти.

– Осторожно. Лучше положи эту одежду на пол. Выглядит так, словно ты вот-вот потеряешь полотенце.

Я разочарованно рычу, бросая свою одежду на стул за дверью. Убедившись, что мое полотенце не упадет, пересекаю комнату и шлепаю его по ногам, обнажая зубы.

– Ты не имеешь права находиться здесь. И должен уйти. Сейчас же.

Парень смотрит на меня с отсутствующим выражением лица, и я вижу все, что скрывали его волосы, пока он был там, наверху, играя на этой сцене: сложный золотисто-янтарно-шоколадный оттенок его глаз; высокие скулы; царственная линия его носа; острый изгиб лука купидона, и полнота его губ. В отличие от вчерашнего дня, парень не чисто выбрит. Его подбородок потемнел от начинающейся щетины.

– Уверена, что хочешь, чтобы я ушел? – категорично спрашивает он. – Разве это не то, чего ты хотела?

Жар поднимается к задней стенке моего горла.

– О чем, черт возьми, ты говоришь?

– Мы оба знаем, почему тебя послали сюда. Итак, разве то, что я здесь, один, в твоей комнате, не прекрасная возможность покончить со мной?

Так. Чертовски. Обыденно. Похоже, парня не смущает тот факт, что меня послали сюда, чтобы причинить ему вред.

– Знаешь. На самом деле это довольно оскорбительно, что ты пришел сюда, учитывая тот факт, что знаешь, что я хочу твоей смерти. Если не считаешь меня угрозой, тогда тебе действительно следует пересмотреть свою тактику, потому что…

– Ты вполне способна причинить мне боль. Бла-бла-бла. Я знаю, знаю, – закатывает глаза Тео. – А также знаю, что ты не собираешься причинять мне боль в своей собственной гребаной спальне. Это выглядело бы немного подозрительно, не так ли?

Он снова устраивается на моих подушках, немного поерзав, чтобы устроиться поудобнее.

– Чего. Ты. Хочешь? – Требуется колоссальное усилие, чтобы задать вопрос без крика.

– Я принес твое барахло, – указывает Тео мне за спину, где моя сумка и мой мобильный телефон лежат на столе.

Ах, черт. В спешке покидая актовый зал, я совсем забыла о своей сумке и телефоне. И даже не задумывалась об этом… до сих пор.

– Не за что, – говорит Тео.

– Я не благодарила тебя. Ты вернул мне мои вещи. Теперь можешь уходить. Как… – я недоверчиво смотрю на него. – Как ты вообще сюда попал?

Парень снова смотрит на свои руки, рассеянно ковыряя ноготь своего большого пальца.

– Они не запирают нас на ночь, Восс. Я вышел из своей комнаты, спустился по лестнице… – надувает губы Тео, как будто остальное очевидно.

– Отлично. Что ж… если не возражаешь, мне нужно переодеться ко сну. И нет, прежде чем ты даже подумаешь об этом, я не буду переодеваться у тебя на глазах.

Его глаза словно светятся янтарным светом, когда парень смотрит на меня.

– И почему я должен хотеть, чтобы ты переодевалась у меня на глазах?

У меня нет слов. Я оглядываю комнату, пытаясь найти что-нибудь, чтобы бросить в него, и хватаю первую вещь, которая может причинить боль – снежный шар, который Гейнор дала мне, чтобы дополнить мою предысторию. Внутри увесистого глобуса зимний пейзаж Нью-Йорка заслоняется крошечными белыми хлопьями, когда я хватаю его с комода и поднимаю над головой.

Глаза Тео округляются.

– Боже. Ты очень быстро выбираешь насилие, не так ли, Восс?

Стискиваю челюсть.

– Ты даже не представляешь.

– Значит, собираешься бросить в меня эту штуку? – Парень не двигается. Не вздрагивает. Если бы у него была хоть капля здравого смысла, он бы уже встал на ноги и был на полпути к двери.

– Да. Брошу. На счет «пять».

Ярость пробегает по моему позвоночнику, когда он снова смотрит на свой ноготь.

– Один…

– Переоденься в своей гардеробной, – командует он.

– Какого черта мне переодеваться в гардеробной? Я серьезно, Тео. Два!

Ублюдок ухмыляется.

– Три!

Ничего.

– Четыре! Клянусь Богом, Тео. Я швырну эту штуку прямо в тебя, и у меня отличный прицел. Хочешь заработать себе гребаную травму головы?

Кажется, это делает свое дело. Устало вздыхая, парень снова встречается со мной взглядом и медленно перемещается к краю кровати.

– Я определенно этого не хочу. Травма головы – это самое страшное.

Сердито смотрю на него, когда парень встает и пересекает комнату. Я, должно быть, выгляжу нелепо, цепляясь одной рукой за полотенце, а в другой держа снежный шар над головой, готовая запустить его. Впрочем, мне все равно, смеется он надо мной или нет; я буду готова причинить ему боль, если парень хотя бы косо посмотрит на меня.

Что он и делает.

Остановившись, тело повернуто к двери, голова опущена, Тео смотрит на меня краем глаза, и мне кажется, что чертов мир останавливается.

– Ты когда-нибудь была в Нью-Йорке? – спрашивает он, указывая подбородком на снежный шар.

– Что?

– Это простой вопрос. Ты когда-нибудь была в Нью-Йорке?

– Зачем мне снежный шар Нью-Йорка, если бы не была? – огрызаюсь я.

Уголки его губ опускаются вниз.

– Ну, не знаю. Люди коллекционируют такие вещи. Или дарят их в качестве подарков. Где твое любимое место в мире?

– Что? Совершенно неуместный вопрос прямо сейчас, учитывая положение, в котором мы оказались.

Его плечи сдвигаются, немного наклоняясь ко мне. Однако его голова все еще опущена, как будто парень не хочет повернуться и посмотреть мне в лицо должным образом.

– Да, мы могли бы занять более удобную позицию.

– Это что, намек? – усмехаюсь я. – Ты действительно думаешь, что это умно приходить сюда и пытаться флиртовать со мной после того, что произошло прошлой ночью?

Парень насмешливо хмурится.

– А что произошло прошлой ночью?

– Ты… ты собирался выбрать меня там, у костра!

На его лице играет неподдельное веселье.

– Я так не думаю.

Ярость бурлит в моей крови, заставляя ее приливом гнева бросаться мне в голову. В висках начинает пульсировать.

– Не разыгрывай со мной это дерьмо, Мерчант. Ты стоял передо мной и пил ту текилы из бутылки. Ты… ты издевался надо мной!

Выражение его лица теперь нечитаемое. Осторожными, размеренными движениями парень поднимает руку и дотрагивается кончиком указательного пальца до верхней части моего плеча. Я хочу увернуться от контакта, отвращение разрывает меня изнутри на части, но… Я не двигаюсь. Тео проводит кончиком пальца по моей коже – легким, как перышко, прикосновением, проводя пальцем по капелькам воды, которые все еще остаются на моей коже после душа.

– Может быть, тебе стоит разобраться с фактами, прежде чем обвинять людей в чем-то.

– О, замечательно. Теперь мы используем комментарии с подтекстом.

– Комментарий с подтекстом о чем? – Он такой чертовски самодовольный.

Я так зла, что мне трудно сдерживать водоворот чувств, бушующих в моей груди. Парень дразнит меня. Хочет, чтобы я сказала что-нибудь о Рейчел. Я чувствую это. Знаю это. Он хочет вытянуть из меня то, что я обвиняю его в смерти Рэйч или что-то в этом роде. Однако я не могу просто взять и сказать это прямо. Это положило бы конец этой уловке между нами. Моя цель здесь была бы официально раскрыта раз и навсегда.

Тео тихо хмыкает, рассматривая узор, который нарисовал на моем плече капельками воды.

– Ладно. Что ж, тогда я дам тебе подумать об этом, малышка. Поскольку ты, похоже, не можешь понять это прямо сейчас.

Моя реакция мгновенна.

– Не называй меня так. Я не ребенок. Убирайся отсюда к чертовой матери, Тео. Я, блять, буду кричать.

На его лице появляется холодное, бесчувственное выражение. Я смотрю на него снизу вверх, и выражение пустоты выглядит там настолько неуместно, что у меня почти перехватывает дыхание. Как будто парень превратился в совершенно другого человека.

– Полагаю, ты досчитала до пяти, не так ли? – Его тон полон холода и злобы.

– Да.

Тянется ужасный момент, когда парень пригвождает меня к земле свирепым, жестким взглядом. Постукивание в висках превращается в безжалостный стук; так быстро, что кажется, будто моя голова вот-вот расколется.

– Что не так? – Слова слетают с его губ отрывисто и резко.

– Твое присутствие вызывает у меня адскую мигрень, вот что не так. Теперь уби…

– Не волнуйся. Я, блять, ухожу.

Тео бросается к двери и распахивает ее с такой силой, что я подумываю, он собирается сорвать ее прямо с петель. Не говоря больше ни слова, парень исчезает в коридоре. Дверь с грохотом захлопывается за ним, дерево дребезжит в раме… И чувство пустоты, которую он оставляет после себя, бесконечно, как бездна.