Текст книги "И.З. Суриков и поэты-суриковцы"

Автор книги: Иван Суриков

 
Покой и тишь меня объемлют,
Я труд покинул и забыл;
Мой ум и сердце сладко дремлют,
Приятен отдых мне и мил.
 
 
И вот, в молчании глубоком,
Мне чьи-то слышатся слова,
И кто-то шепчет мне с упреком:
«На жизнь утратил ты права.
 
 
Ты бросил честную работу,
Покой и праздность возлюбил,
И создал сам себе субботу,
И духом мирно опочил.
 
 
Твой светлый ум без дел заржавел
И стал бесплоден, недвижим...
Пойми же, как ты обесславил
Себя бездействием таким!
 
 
Жизнь вкруг тебя трудом кипела;
Куда ни падал праздный взор —
Искали всюду люди дела,
Твой ближний был тебе – укор.
 
 
С терпеньем, с волею железной
Тяжелый путь он пролагал;
А ты, как камень бесполезный,
На пашне жизненной лежал.
 
 
Ужель не ныла нестерпимо
Твоя от тяжкой скорби грудь,
Немым раскаяньем томима,
Что бросил ты свой честный труд?»
 
 
И, точно острый нож, жестоко
Язвили те слова меня,
И от дремы немой, глубокой
Душа воспрянула моя.
 
 
И пошлость жизни я увидел,
Уразумел ее вполне:
И свой покой возненавидел,
И опротивел отдых мне.
 
 
И к мыслям я воззвал: «Воскресни!
Возобнови остаток сил!
Напомни мне былые песни!
Я всё растратил, всё забыл.
 
 
Хочу трудиться вновь, но если
Уж поздно – жизнь во мне убей».
И силы прежние воскресли
В груди измученной моей.
 
 
Всё то, чем в жизни заразился,
Я от себя тогда отсек, —
И для работы вновь родился
Убитый ленью человек.
 
   

 
Жизнь, точно сказочная птица,
Меня над бездною несет.
Вверху мерцает звезд станица,
Внизу шумит водоворот.
 
 
И слышен в этой бездне темной
Неясный рокот, рев глухой,
Как будто зверь рычит огромный
В железной клетке запертой.
Порою звезды скроют тучи —
И я, на трепетном хребте,
С тоской и болью в сердце жгучей
Мчусь в беспредельной пустоте.
 
 
Тогда страшит меня молчанье
Свинцовых туч, и ветра вой,
И крыл холодных колыханье,
И мрак, гудящий подо мной.
 
 
Когда же тени ночи длинной
Сменятся кротким блеском дня?
Что будет там, в дали пустынной?
Куда уносит жизнь меня?
 
 
Чем кончит? – В бездну ли уронит,
Иль в область света принесет,
И дух мой в мирном сне потонет?
Иль ждет меня иной исход?..
 
 
Ответа нет – одни догадки,
Предположений смутный рой.
Кружатся мысли в беспорядке,
Мечта сменяется мечтой...
 
 
Смерть, вечность, тайна мирозданья,
Какой хаос! – и сверх всего
Всплывает страшное сознанье
Бессилья духа своего.
 
   

 
У пруда, где верба
Стройная растет,
Девочка-малютка
Уток стережет.
 
 
Утки на свободе
Весело гогочут;
А в траве кобылки,
Прыгая, стрекочут.
 
 
Несколько избенок
Да господский дом
С садом запустевшим
Видны за прудом.
 
 
Ветхие сараи,
Темные овины
Смотрят так уныло,
Точно сиротины.
 
 
Пусто и безлюдно...
В поле весь народ:
Там теперь работа
Жаркая идет.
 
 
Бедная деревня
Тишиной объята,
Лишь хохочут где-то
Весело ребята.
 
 
Хочется малютке
Убежать скорей
В круг веселых, бойких
Сверстников-детей.
 
 
Думает: «Как птица,
К ним бы я слетала,
Да ходить отсюда
Мать не приказала...
 
 
Да! сиди здесь смирно,
Стереги утят;
А в лесу подружки
Бегают, шумят!..
 
 
Мне одной нельзя, вишь..,
Что ж! Нельзя – не надо!»
И в глазах сверкнула
Девочки досада.
На лицо печали
Облако нашло...
Миг один – и снова
Личико светло.
 
 
Шепчет, улыбаясь:
«Глупая я, право!
Мать мне говорила:
Нам не до забавы.
 
 
Ведь учить худому
Не захочет мать...»
И чулок свой стала
Девочка вязать.
 
 
Только в ручках спицы
Ходят плохо чтр-то:
В голове другая
Началась работа.
 
 
Рой вопросов темных,
Рой бессвязных дум
Занимают детский
Неразвитый ум.
 
 
О житье домашнем
Думает малютка,
В нем одно понятно
Для ее рассудка:
 
 
То, что даже в праздник
Скуден их обед
И порою крошки
Хлеба в доме нет.
 
 
Часто плачут дети
И кричат упрямо:
«Мама! мы не ели!
Дай нам хлеба, мама!»
 
 
Мать с отцом трудятся
До поту лида;
Говорят: «Работе
Нашей нет конца.
 
 
Мы ложимся поздно,
А встаем до свету...»
Что же это значит,
Что конца ей нету?..
 
 
Вспомнилось малютке,
Как отец вчера
Выехал из дому
С раннего утра.
 
 
Мать она спросила:
«На работу, что ли,
Он чуть свет поехал
С бороною в поле?»
 
 
– «Нет, не на работу —
В город», – говорит...
Поздно он вернулся,
Уж куда сердит!
 
 
Молвил: «Вот пришлося
Отдавать скотинку...
Эх ты, жизнь-кручина!
Лучше б под холстинку!»
 
 
Нынче утром рано
Тятька встал опять
И повел корову
В город продавать.
 
 
Отчего всё это?
Что такое значит,
Что отец так грустен,
Мать так часто плачет?
 
 
Всё длинней вопросов
Беспокойных нить,
Только их малютке
Трудно разрешить.
Маленькое сердце
Сжалось больно, больно,
А кругом так тихо,
Ясно и привольно...
 
   

 
Ложится тихо ночи тень...
Луга росой уже покрыты,
И тонут в сумраке поля
И прибережные ракиты.
 
 
На берегу реки костер,
В кустах разложенный, пылает,
И воды дремлющие он
Багровым светом озаряет.
 
 
Перед костром старик рыбак
Справляет лодку с старшим внуком,
Не нарушая тишины
Ни громким говором, ни стуком.
 
 
А младший внук, живой шалун,
Бросая сучьями сухими
В костер, любуется тайком,
Как искры тонут в черном дыме.
 
 
Вдруг громко вымолвил старик:
«Ванюшка, полно баловаться!
Скорей неси сюда смольё,
Пора на ловлю отправляться.
 
 
И мальчик весело вскочил
И торопливо заметался,
Собрал лучину и смольё...
И к лодке спущенной помчался.
 
 
Ночная ловля для него
Была заветною мечтою,
И дед сегодня в первый раз
На лодку брал его с собою.
 
 
«Садись, пострел, – сказал рыбак
С усмешкой тихо мальчугану, —
Да, чур, молчи! а то сейчас
Из лодки вон, шутить не стану!»
 
 
Так пригрозил ему старик,
Глядя в лицо малютки кротко,
И расторопный мальчуган
С веселым смехом прыгнул в лодку.
 
 
И рыбаки, перекрестясь,
На лов отправились в ночную;
Лучильник к лодке привинтив,
Зажгли лучину смоляную.
 
 
Непроницаемая тьма
Пловцов отвсюду окружала;
Везде царила тишина,
Ничто их ловле не мешало.
 
 
Весло до дремлющей воды
Как будто вовсе не касалось,
И на лучильнике смольё
Всё ярче, ярче разгоралось.
 
 
Рекою тихо лодка шла.
Верхушки ив зеленых рделись,
Валежник, рыба, камни, пни,
Как на полу, на дне виднелись.
 
 
Дед ловко действовал веслом,
А внук зубчатой острогою.
Но мальчик занят был другим —
Огня волшебною игрою.
 
 
Как будто сказочный мирок
Открылся вдруг перед глазами:
Виденья чудные пред ним
Вставали пестрыми толпами.
Вот, вот чудовища к нему
Руками грозно потянулись —
То прибережные кусты
Над лодкой ве́твями нагнулись.
 
 
Вот змей-горыныч скалит пасть,
Прижавши грудью великана, —
То дуб, поваленный грозой,
Собой пугает мальчугана.
 
 
Но шаловливый ветерок
Вдруг пламя в сторону наклонит —
И всё виденье это вмиг
Бесследно в тьме ночной потонет.
 
 
Тогда малютка взглянет вверх —
И там ряды видений странных,
Ряды пугающих картин,
Неуловимых и туманных.
 
 
Вот будто лапы сверху вниз
Ползут – и жмурится малютка,
Стараясь страх преодолеть, —
И хорошо ему и жутко.
 
 
Вот старику проворный внук
Кивнул кудрявой головою,
И лодка стала. Острога
Взвилась и скрылась под водою.
 
 
Еще мгновенье – и у ног
Малютки рыба очутилась.
Как извивалася она,
Как на зубцах рвалась и билась!
 
 
Глядит на рыбу мальчуган,
Чуть-чуть от жалости не хныча;
Но рыбакам не до того,
Чтобы жалеть свою добычу.
Прибрал ее седой рыбак;
А ловкий внук уж целит снова —
И на зубчатой остроге
Добыча новая готова.
 
 
Так впечатление одно
Другим для мальчика сменялось;
А ночь короткая меж тем
К рассвету быстро приближалась.
 
 
Неясный, бледный луч зари
Уж загорелся на востоке;
Вдали, почуявши рассвет,
Лягушки квакали в осоке.
 
 
Прохладней стало на реке,
И звезды на небе бледнели...
И мальчик в лодке задремал,
Качаясь в ней, как в колыбели...
 
   

 
Морозит. Без устали вниз опускаясь,
Снег стелется в поле. Из рощи дитя
Санишки с валежником тащит, кряхтя,
И вязнет в сугробах, из сил выбиваясь.
Он к трудной работе такой не привык,
И рад отдохнуть – да попробуй, присядь-ка!
Чужая ведь роща, – накроет лесник,
И шибко рассердится батька.
 
 
Отец его занят работой домашней.
Неделю назад схоронили они
Родимую мать – и тяжелые дни
В семье наступили с нуждою всегдашней.
Припомнил ребенок, шагая с трудом,
Как молвил отец им: «Ребятки, куда мы
Без матери денемся? как проживем?
Не стало работницы-мамы!
Как сладить мне с горем-несчастием этим?
Везде незадача, куда ни взгляну!
Возьму ли себе я другую жену —
Не будет родимою матерью детям.
Согнет меня лютое горе в дугу!
Зачахнет без матери бедная Катька!..»
И мальчик вдруг вскрикнул: «Так я ж помогу!
Пускай не печалится тятька!
 
 
Пускай не горюет, покинет заботу!
Я стану лелеять и нянчить сестру
И с равней зарею вставать поутру;
Потом подрасту и возьмусь за работу.
Зачем мне собою отца тяготить?
Кормиться я буду своими трудами
И в летние праздники с батькой ходить
На сельское кладбище – к маме.
 
   

 
В телеге тряской и убогой
Тащусь я грязною дорогой...
Лениво пара тощих кляч
Плетется, топчет грязь ногами..
Вот запоздалый крикнул грач
И пролетел стрелой над нами, —
И снова тихо... Облака
На землю сеют дождь досадный...
Кругом всё пусто, безотрадно,
В душе тяжелая тоска...
Как тенью, скукою покрыто
Всё в этой местности пустой;
И небо серое сердито
Висит над мокрою землей.
Всё будто плачет и горюет:
Чернеют голые поля,
Над ними ветер сонный дует,
Травой поблекшей шевеля;
Кусты и тощие березы
Стоят, как грустный ряд теней,
И капли крупные, как слезы,
Роняют медленно с ветвей.
 
 
Порой в дали печальной где-то
Раздастся звук – и пропадет, —
И сердце грусть сильней сожмет...
Без света жизнь! не ты ли это?..
 
   

 
Мне доставались нелегко
Моей души больные звуки.
Страдал я сердцем глубоко,
Когда слагалась песня муки.
 
 
Я в песне жил не головой,
А жил скорбящею душою,
И оттого мой стон больной
Звучит тяжелою тоскою.
 
   

М. А. Козыреву

 
По чаще леса молодого
Идем поутру. Лес звучит,
И луч румяного рассвета
Вершины леса золотит.
И светлый образ перед нами
Встает, с венком на голове,
И щедро пышными цветами
Дорогу стелет по траве...
И слышим голос мы, поющий:
«Приют и ласки мне готовь!
Я светлый бог весны цветущей,
Я жизнь, я радость и любовь!»
 
 
По чаще леса молодого
Идем под вечер. Лес молчит,
И луч бледнеющий заката
В вершинах леса чуть блестит.
И мрачный образ перед нами
Тогда встает, – и тяжела
Его походка роковая...
На нем одежда – ночи мгла.
 
 
И слышим голос мы, хрипящий:
«Приют и ласки мне готовь!
Я мрачный бог, косой разящий
И жизнь, и радость, и любовь!»
 
   

На память А. Н. Плещееву

 
Я рано, рано утром встал,
Надел суму и посох взял
И из родимого гнезда
Пошел искать уму труда.
 
 
Иду: болота да тростник,
Да темный лес над головой;
И холод в сердце мне проник...
Не воротиться ль мне домой?
 
 
Но был велик на этот раз
Во мне душевных сил запас:
Не воротился я домой,
Пошел дорогою глухой.
 
 
И долго темным лесом я
Ходил, блуждая без пути, —
Грудь надрывалася моя,
Не мог я выхода найти.
 
 
И много горя, много слез
В лесу я этом перенес,
И много я душевных сил
В его глуши похоронил.
Всё лес да лес, да мрак густой..
И я, как тень, ходил, блуждал,
И луч надежды золотой
В моей груди уж угасал.
 
 
Душа измучилась моя,
И был готов погибнуть я,
Вдруг слышу голос я в лесу:
«Дай руку, я тебя спасу!»
 
 
Я руку дал, и он повел...
И я увидел небеса,
Вдали, как рой гудящих пчел,
Я слышал чьи-то голоса...
 
 
И вывел он меня на путь,
Сказав: «Иди и не греши,
Работай, друг, и честен будь,
И не черни своей души!»
 
   

 
В раздумьи на мосту стоял
Бедняк бездомный одиноко,
Осенний ветер бушевал
И волны вскидывал высоко.
 
 
Он думал: «Боже, для чего ж
Нас честно в мире жить учили,
Когда в ходу одна здесь ложь,
О чести ж вовсе позабыли?
 
 
Я верил в правду на земле,
Я честно мыслил и трудился,
И что ж? – Морщин лишь на челе
Я преждевременных добился.
 
 
Не рассветал мой мрачный день,
Давйла жизнь меня сурово,
И я скитался, точно тень,
Томимый голодом, без крова.
 
 
Мне жизнь в .удел дала нужду
И веру в счастье надломила.
Чего же я от жизни жду, —
Иль вновь моя вернется сила?
 
 
Нет, не воротится она,
Трудом убита и нуждою,
Как ночь осенняя, темна
Дорога жизни предо мною...»
 
 
И вниз глаза он опустил,
Томяся думой безысходной,
И грустно взор остановил
Он на волнах реки холодной.
 
 
И видит он в глуби речной
Ряд жалких жертв суровой доли,
Хотевших там найти покой
От скорби жизненной и боли.
 
 
В их лицах бледных и худых
Следы страдания и муки, —
Недвижен взор стеклянный их,
И сжаты судорожно руки.
 
 
Над ними мрачная река
Неслась и глухо рокотала...
И сжала грудь ему тоска
И страхом душу оковала.
 
 
И поднял взор он к небесам,
Надеясь в них найти отраду;
Но видит с ужасом и там
Одну лишь черных туч громаду.
 
   

 
Иду я, объятый тоской безотрадной;
Ни звука, ни света... везде тишина.
Грусть сердце сосет и язвит беспощадно,
И грудь моя ноет, сомненья полна.
 
 
Ночь черною тучей висит надо мною
И ум мой пугает своей темнотою;
Мне страшно дорогой идти одному;
Я щупаю землю и, взор напрягая,
Смотрю: не блестит ли звезда золотая, —
Но вижу одну безотрадную тьму.
 
 
Как путник в степи необъятной, безводной
Страдает и жаждет источник найти,
Я жажду найти огонек путеводный
На этом пустынном и трудном пути.
 
   

 
Уж прочли тебе отходную,
И ушел твой духовник,
И головушкой холодною,
Коченея, ты поник.
 
 
На лице тоска глубокая;
Закатилися глаза;
На реснице одинокая,
Незастывшая слеза...
 
 
Видно, тайное желание
Позабыл кому-нибудь
Передать ты в час прощания,
Отправляясь в дальний путь.
 
 
Пред тобою гладь безбрежная,
Ты достиг конца пути;
Унеслась душа мятежная
Из остынувшей груди.
Много ты испил страдания,
Много горя ты видал,
Ни любви, ни упования
В этой жизни ты не знал.
 
 
Шел ты узкой, не пробитою,
Трудной жизненной тропой,
И без жалоб, с болью скрытою,
Распрощался ты с землей...
 
 
Гроб готов. Как гость непрошеный,
Он средь комнаты стоит,
И на труп, страданьем скошенный,
Он безжалостно глядит.
 
 
Скоро я с тоской глубокою
Пред могилою сырой,
Безотрадной, одинокою,
Преклонюсь с немой слезой.
 
 
И в тиши мольбу изустную
Вознесу за твой покой,
И твою я повесть грустную
Расскажу могиле той.
 
 
Жил, мол, он, как голь забитая,
Бесприютной птицей жил, —
Гнезда вил, но и не свитые
Буйный ветер
 
 
И была, мол, смелость бойкая,
Да затоптана судьбой;
И была, мол, воля стойкая,
Да разбита злой нуждой.
 
 
И была, мол, сила-силушка,
Да сожгла ее тоска...
Так спасибо же, могилушка,
Что взяла ты бедняка.
 
   

 
Вставай, товарищ мой! пора!
Пойдем! осенний день короток...
Трудились много мы вчера,
Но скуден был наш зарабо́ток.
 
 
Полуголодные, легли
На землю рядом мы с тобою...
Какую ночь мы провели
В борьбе с мучительной тоскою!
 
 
В работе выбившись из сил,
Не мог от холода заснуть я, —
Суровый ветер шевелил
На теле ветхие лоскутья.
 
 
Но я к лишениям привык,
Привык ложиться я голодный, —
Без слез и жалобы приник
Я головой к земле холодной.
 
 
Я равнодушно смерти жду,
И не страшит меня могила;
Без скорби в вечность я пойду...
На что мне жизнь? Что в ней мне мило?
 
 
Лишь одного пугаюсь я,
Одной я занят горькой думой:
Ужель и небо так угрюмо,
Так неприветно, как земля?
 
   

М. Н. С<урико>вой

 
Я в тесной могиле лежу одиноко,
Объятый мучительно-тягостным сном,
Засыпан землею, без слов и движенья,
Бессильные руки сложивши крестом.
И давит меня сон тяжелый, глубокий,
И насыпь могильная грудь мне гнетет,
И слышится смутно мне чье-то рыданье,
И кто-то меня из могилы зовет.
 
 
И чья-то слеза, прорывая могилу,
Мне грудь прожигает сильнее огня.
О, знаю я, кто эти слезы роняет,
Кто кличет из темной могилы меня.
 
 
Голубка моя, это ты там рыдаешь!
Горячие слезы роняешь по мне:
Одна только ты мои песни любила,
Как ни были грустны и скорбны оне.
 
 
Одной я тебе только в жизни был дорог,
Одна только ты озаряла мой путь;
Когда же я падал на трудной дороге,
Ты верой своей согревала мне грудь.
 
 
Теперь ты желаешь поднять меня снова
Для песен былых, – но заглох их родник
Лежу я придавлен холодной землею,
Мой ум без движенья, и нем мой язык.
 
 
Не кличь, не зови ты меня из могилы,
Не трать понапрасну слез горьких своих:
Не верю я в счастье, растратил я силы —
И мне не воскреснуть для песен былых.
 
   

 
Мы родились для страданий,
Но душой в борьбе не пали;
В темной чаще испытаний
Наши песни мы слагали.
Сила духа, сила воли
В этой чаще нас спасала;
Но зато душевной боли
Испытали мы немало.
 
 
На простор из этой чащи
Мы упорно выбивались;
Чем трудней был путь, тем чаще
Наши песни раздавались.
 
 
Всюду песен этих звуки
Эхо громко откликало,
И с тоскою нашей муке
Человечество внимало.
 
 
Наши песни – не забава,
Пели мы не от безделья,
В них святая наша слава,
Наше горе и веселье.
 
 
В этих песнях миллионы
Мук душевных мы считаем;
Наши песни, наши стоны
Мы счастливым завещаем.
 
   

 
Много спели горьких песен
В этой жизни мы тяжелой;
Легкий смех нам неизвестен,
Песни нет у нас веселой.
 
 
Большинство людей суровых
От певцов печали старой
Просят дум и песен новых
Иль сатиры злой и ярой.
 
 
Наше пенье им не любо, —
Светлой радости в нем мало.
Что за диво!– Очень грубо
Горе в лапах нас сжимало.
 
 
Из когтей его могучих
Вышли мы порядком смяты
И запасом слез горючих,
Дум мучительных богаты.
 
 
Для изнеженного слуха
Наше пенье не годится;
Наши песни режут ухо, —
Горечь сердца в них таится!
 
   

 
Охвачен я житейской тьмой,
И нет пути из тьмы...
Такая жизнь, о боже мой!
Ужаснее тюрьмы.
 
 
В тюрьму хоть солнца луч порой
В оконце проскользнет
И вольный ветер с мостовой
Шум жизни донесет.
 
 
Там хоть цепей услышишь звук
И стон в глухих стенах, —
И этот стон напомнит вдруг
О лучших в жизни днях.
 
 
Там хоть надежды велики,
Чего-то сердце ждет
И заключенный в час тоски
Хоть песню запоет.
 
 
И эта песня не замрет
С тюремной тишиной —
Другой страдалец пропоет
Ту песню за стеной.
А здесь?.. Не та здесь тишина!.,
Здесь всё, как гроб, молчит;
Здесь в холод прячется весна
И песня не звучит;
 
 
Здесь нет цепей, но здесь зато
Есть море тяжких бед:
Не верит сердце ни во что,
В душе надежды нет.
 
 
Здесь всё темно, темно до дна, —
Прозренья ум не ждет;
Запой здесь песню – и она
Без отзыва замрет.
 
 
Здесь над понурой головой,
Над волосом седым —
И чары ласк и звук живой
Проносятся, как дым.
 
 
И всё, и всё несется прочь,
Как будто от чумы...
И что же в силах превозмочь
Давленье этой тьмы?
 
 
Исхода нет передо мной..
Но, сердце! лучше верь:
Быть может, смерть из тьмы глухой
Отворит к свету дверь.
 
   

 
Всюду блеск, куда ни взглянем,
На земле и в небе чистом.
В лес пошел я утром ранним —
Хорошо в лесу тенистом!
 
 
По траве густой, зеленой,
Меж кустов, цветущих пышно,
Молчаливый и влюбленный,
Пробираюсь я неслышно...
 
 
Если б можно сбросить годы,
Снова стать былым малюткой! ..
В этой храмине природы
Всё ласкает слух мой чуткой.
 
 
Всё: цветы, деревья, птицы —
Всё любви моей причастно,
В честь ее, моей царицы,
Песнь любви поет согласно...
 
 
Милый друг! Со мной везде ты,
Ты следишь за мной украдкой...
Врт глядит она в просветы
Леса темного так сладко.
 
 
То потупится, то взглянет
Так, что сердце надорвется;
И зовет меня, и манит
В глубь лесную, и смеется...
 
 
Слышу, шепчет мне: «Припомни
Дней минувших обещанья,
Вспомни, друг мой милый, что мне
Говорил ты в час прощанья».
 
 
Да, я помню, помню всё я...
При последней нашей встрече
Я, над гробом милой стоя,
Говорил такие речи:
 
 
«Без тебя, моя родная,
Не могу на свете жить я.
О минувшем вспоминая,
Доживу ль я до забытья?
 
 
Вечной скорбью сердце сжато.
Что мне в жизни улыбалось —
Всё с собою унесла ты,
Лишь любовь моя осталась.
И теперь к тебе я скоро
Поплыву с любовью прежней
В океане том, который
Неба синего безбрежней.
 
 
Мы забудем все печали
В светлый час той новой встречи...»
Так шептал я... и мигали
Мне в повязках черных свечи.
 
 
Ты лежала, друг мой чистый,
Холодна на ложе жестком;
Как в лесу смолой душистой,
Пахло ладаном и воском...
 
   

(Памяти А. В. Кольцова)

 
«Мне грустно, больно, тяжело...
Что принесли мне эти строки?
Я в жизни видел только зло
Да слышал горькие упреки.
 
 
Вот труд прошедшей жизни всей!
Тут много дум и песен стройных.
Они мне стоили ночей,
Ночей бессонных, беспокойных.
 
 
Всегда задумчив, грустен, тих,
Я их писал от всех украдкой, —
И стал для ближних я своих
Неразрешимою загадкой.
 
 
За искру чистого огня,
Что в грудь вложил мне всемогущий,
Они преследуют меня
Своею злобою гнетущей.
 
 
Меня гнетут в своей семье,
В глуши родной я погибаю!
Когда ж достичь удастся мне,
Чего так пламенно желаю?
 
 
Иль к свету мне дороги нет
За то, что я правдив и честен?» —
Так думал труженик-поэт,
Склонясь с тоской над книгой песен.
 
 
Жизнь без свободы для него
Была тяжка, – он жаждал воли,
И надрывалась грудь его
От горькой скорби и от боли.
 
 
Перед собой он видел тьму,
В прошедшем – море зла лежало;
Но мысль бессмертная ему
Успокоительно шептала:
 
 
«На свете ты для всех чужой,
Твой труд считают за пустое;
Тебя всё близкое, родное
Возненавидело душой...
 
 
Но не робей! Могучей мысли
Горит светильник пред тобой.
Пусть тучи черные нависли
Над терпеливой головой, —
 
 
Трудись и веруй в дарованье,
Оно спасет тебя всегда;
Людская злоба не беда
Для тех, кто чтит свое призванье.
 
 
Пусть люди, близкие тебе,
С тобою борются сурово;
Хотя погибнешь ты в борьбе —
Но не погубят люди слова.
 
 
Придет пора, они поймут,
Что не напрасно ты трудился,
И тот, кто над тобой глумился,
Благословит твой честный труд!»
И мысли веровал он свято:
Переносил и скорбь и гнет
И неуклонно шёл вперед
Дорогой жизни, тьмой объятой.
 
 
Упорно бился он с судьбой
И песню пел в час тяжкой муки,
И воплощал он в песне той
Все стоны сердца, боли звуки...
 
 
И умер он, тоской томим,
В неволе, плача о свободе, —
Но песня, созданная им,
Жива и носится в народе.