Текст книги "И.З. Суриков и поэты-суриковцы"

Автор книги: Иван Суриков

И.З. Суриков и поэты-суриковцы

И. 3. Суриков и поэты-суриковцы

Иван Суриков, Александр Бакулин, Степан Григорьев, Савва Дерунов, Дмитрий Жаров, Матвей Козырев, Егор Назаров, Алексей Разоренов, Иван Родионов, Иван Тарусин, Спиридон Дрожжин, Максим Леонов... Вот ряд имен русских поэтов прошлого века (некоторые из них захватили и начало нынешнего), представляю щих собой вместе с другими как бы особый участок, особый «отдел» родной литературы. Создания их часто несовершенны, преходящи, но само явление жизни и искусства, представленное названными поэтами и их товарищами по литературному делу, не может не привлечь к себе внимания нашего современника. И, пожалуй, не только историка, литературоведа, но и исторического романиста – настолько пути этих поэтов необычны, полны драматизма, красноречиво говорят о времени, о всем строе старой русской жизни.

Известная сложность, но и привлекательность задачи состоит в том именно, чтобы выяснить истинное своеобразие, историческую неповторимость трудов и дней поэтов, которым посвящена настоя щая книга, и в то же время не стремиться внушать ложное пред ставление о значении их произведений, не приписывать им несуще ствующие достоинства, не стараться «подверстать» их к другим явлениям истории литературы, более значительным, исторически бо лее прогрессивным.

Суриков, его товарищи и преемники сами называли себя «поэтами-самоучками», «писателями-самоучками». Смысл определения, очевидно, не в том, что они самостоятельно, сами по себе научились писать стихи, а в том, что они вообще были людьми, которым жизнь не приготовила ни школы, ни какой-либо другой возможности систематического освоения культуры. В тяжкой борьбе они выры вали у жестокой судьбы знания, простую грамоту, возможность читать книги, а затем и «сочинять». Так что в самом этом определении – «поэты-самоучки» – заключен известный вызов, упрек, проти вопоставление.

Русская история знает множество имен. «поэтов-самоучек», ра ботавших в разные эпохи. Вообще это явление специфически русское. М. Горький в статье «О писателях-самоучках» вспоминает: «Вильям Джемс, философ и человек редкой духовной красоты, спрашивал: – Правда ли, что в России есть поэты, вышедшие непосред ственно из народа, сложившиеся вне влияния школы? Это явление непонятно мне. Как может возникнуть стремление писать стихи у человека столь низкой культурной среды, живущего под давлением таких невыносимых социальных и политических условий? Я понимаю в России анархиста, даже разбойника, но лирический поэт-крестьянин – это для меня загадка». [1]1
  М. Горький, Собрание сочинений в 30-ти томах, т. 24, М., 1953, с. 136.


[Закрыть] Сам Горький постоянно проявлял большой интерес к этому своеобразному явлению русской жизни; занимало оно и других писателей, например Льва Толстого. [2]2
  С. Т. Семенов, Воспоминания о Льве Николаевиче Толстом.– «Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников», т. 1, – М., 1960, с. 416.


[Закрыть]

В настоящей книге представлено и рассматривается творчество «поэтов-самоучек» в пореформенное время, то есть примерно с середины 60-х годов прошлого века. То было время наиболее активной и массовой их деятельности. Разумеется, книга не может (да и нет в том нужды) представить читателю-современнику всех «самоучек» последней трети XIX – начала XX века. Но она претендует на то, чтобы охватить явление в его основных, наиболее характерных осо бенностях и тенденциях.

Активизация «самоучек» в пореформенное время была обусловлена социально-экономическими изменениями в русской жизни, ускорившимся процессом «обуржуазивания» ее, усилившимся стремлением крестьянства к свободе и самостоятельности. Достичь высот художественного творчества значило самоопределиться в жизни, так сказать, по большому счету, значило найти в ней совсем иное место, чем то, что полагалось по происхождению и условиям существования с детских лет. Не случайно ведь почти все «поэты-самоучки» были людьми, родившимися в крестьянской семье и затем уехав шими в Москву или – реже – в Петербург для решительного единоборства с судьбой. Их жизненный путь – наглядная иллюстрация характерных явлений пореформенного времени, когда происходит решительное изменение в численности и социальном составе населения больших городов, приток в них большого числа крестьян. [1]1
  См.: А. С. Нифонтов, Формирование классов буржуазного общества в русском городе второй половины XIX в. – «Исторические записки», т. 54, М., 1955, с. 240—248 и др.


[Закрыть]

«...Суриков и Дрожжин – певцы деревни, разлагающейся под ударами новых условий, и певцы столицы, где в ежедневной борьбе теряют силы выходцы разлагающихся деревень» – так говорилось в одном из первых очерков о «поэтах-самоучках» пореформенной поры. [2]2
  «Поэты-крестьяне Суриков и Дрожжин. Составил В. Брус», СПб., 1899, с. 7.


[Закрыть] Слова эти в значительной степени справедливы и могут быть отнесены почти ко всем поэтам, интересующим нас.

Коллективные их особенности, общие их черты проявились более или менее ясно и четко к началу 70-х годов. К этому времени у первого и наиболее значительного из «самоучек», И. 3. Сурикова, уже вышел сборник стихотворений, после нескольких лет публикации отдельных произведений в столичных журналах и газетах. Пример Сурикова был очень важен для будущих его соратников. По этому анализ его творчества, естественно, должен явиться первой главой в изучении «поэтов-самоучек».

1. ТВОРЧЕСТВО Я. 3. СУРИКОВА

Жизнь Сурикова – одна из самых горьких писательских судеб в русской литературе прошлого века. Тяжелый, монотонный труд в лавчонках на окраине Москвы, семейный гнет и раздоры, постоянное ощущение зависимости, страх нищеты, рано вспыхнувшая болезнь, загнавшая Сурикова на сороковом году жизни в могилу...

Занятый будничной борьбой за существование, Суриков жил в отрыве от многих важнейших идеологических, художественных завоеваний своей эпохи. Одновременно с ним работали Щедрин и Достоевский, Лев Толстой и Островский. Сурикову было не до таких знакомств – ни личных, ни творческих. Он, видимо, читал в 70-е годы некоторые их произведения, поскольку выписывал вместе с товарищами главнейшие русские журналы того времени. Но по-настоящему выработать свое отношение к прочитанному ему было недосуг. [1]1
  К сожалению, у нас все еще недостаточно материала, чтобы иметь возможность более или менее обстоятельно очертить круг чтения Сурикова. Сами его стихи свидетельствуют о том, что он был знаком с творчеством многих поэтов – как предшественников, так и современников. В 1872 г. Суриков писал И. Г. Воронину: «Мы сообща, Григорьев, Козырев, Родионов и я, получаем «Вестник Европы», «Отечественные записки», «Дело», «Всемирный труд». При прочтении журналов у нас затевается спор». В течение жизни Суриков собирал библиотеку. Однако в письмах поэта не содержится никаких откликов по поводу прочитанного. В его письме к И. Д. Родионову от 21 марта 1880 г. читаем: «Книги, стоящие денег, я тоже решился продать – на что мне они? Здоровье мне не дозволяет за ниматься ими, да я их никогда и не читал почти – покупал да ставил на полочку» (Отдел рукописей Гос. библиотеки СССР им. В. И. Ленина; в дальнейшем ссылки на этот архив даются со кращенно: ГБЛ).


[Закрыть]

Подталкиваемый ежедневными тяготами жизни, Суриков отча янно, мученически боролся за свое место в ней. Многие стихи явились для него именно лишь одним из возможных средств само утверждения, а не единственно необходимым способом выразить волнующие поэта чувства и мысли, пропагандировать определенные духовные, жизненные ценности. Нередко обстоятельства склоняли Сурикова к самому откровенному версификаторству. Обо всем этом никак нельзя забывать, отделяя реально значительное в наследии поэта от второстепенного, не главного; не принципиального.

Главное же состоит прежде всего в том, что Суриков – истинно народный поэт. Можно было бы (как это нередко и делается) сразу же представить читателю прямые параллели, скажем, между язы ком стихотворений Сурикова и произведений народной поэзии. Такие параллели легко отыскать, однако они еще не дают возможности понять, с чем на самом деле мы встретились: с подлинным выраже нием народной «души», проявлением народно-поэтического чувства, или со стилизацией.

Если отложить некоторые «былины» и «сказания», созданные Суриковым, то можно утверждать с уверенностью, что основной части его произведений несвойственна преднамеренная стилизация, нет в них принципиальной установки такого рода. Подражания встречаются (о них еще пойдет речь), но природа их иная, и они ни в какой мере не заслоняют истинных связей поэта с народной жизнью и народным мироощущением.

В своих воспоминаниях И. А. Белоусов пишет: «Следует отме тить одну особенность: все писатели-самоучки начинали свою деятельность со стихов, а потом уже некоторые из них переходили на прозу.

Хотя стихотворная форма гораздо труднее прозаической, но она сильнее влияет на душу человека; да и толчок-то к писанию стихов поэты из народа получали от русских песен, которые они слыхали у себя в деревнях и знают с детских лет» [1]1
  И. А. Белоусов, Литературная Москва, М., 1926, с. 75.


[Закрыть].

Здесь особенно ценно соображение о «толчке к писанию стихов». Бесспорно, «поэты-самоучки», в частности Суриков, являлись свое образными соучастниками народно-поэтического творчества. Их от ношение к фольклору определяется не словами «связь», «влияние», налицо родство органическое, единство неразрывное.

Между фольклором и литературой нет явной границы, совершенно строгого и точного разделения. Суриков творил как бы в пограничной области. Став уже литератором, деятелем в области письменного слова, он вместе с тем был открыт в своем творчестве непосредственному, прямому воздействию стихии устной народной поэзии, воспринятой с детства. Но дело, конечно, не только и не столько в самих по себе детских впечатлениях, а в особой близости фольклорной традиции природе чувств и мыслей поэта. Его собственные создания, в свою очередь, легко подхватывались народом: уже его сотворцами, соавторами становились безымянные для нас люди – те, кто продолжал дальше шлифовать суриковские стихи, те, кто сокращал вторую и третью строфы «Рябины» или переиначивал первые строки «Казни Стеньки Разина».

Часто проводимое разделение произведений Сурикова на «песни» и «стихотворения» нельзя признать удачным. Автор предисловия к одному из сборников стихов Сурикова отмечал: «Как и Кольцов, он их (чужие стихи) напевал, и свои стихи потом часто проверял пением». [2]2
  А. М. Смирнов, Иван Захарович Суриков. – И. 3. Суриков, Стихотворения, Пг., 1919, с. 7.


[Закрыть] Неизвестно, на основании каких сведений сделан такой вывод, но он похож на правду. Стихотворение для Сурикова – это почти всегда песня, или в какой-то степени песня. Народно-песенный дух, ритм, черты сознания, свойственные фольклору, по-разному– иногда более прямо и наглядно, иногда более сложно и отдаленно– проявляются в различных творениях поэта. Это-то и интересно, это-то и важно, поскольку открывает коренное, существенное единство письменного творчества Сурикова с фольклором, а не поверхностную, внешнюю связь.

По самым принципиальным основам своим творчество Сурикова представляет собой как бы голос масс, голос народа, несущий на себе лишь очень неопределенный отпечаток личности поэта. «Песни Сурикова и были именно коллективными песнями, соответствующими ужасам 70-х и 80-х годов XIX века» – так писал один из поздних народников Г. Д. Деев-Хомяковский. [1]1
  Г. Деев-Хомяковский, Певец бедноты и труда. – И. 3. Суриков, Песни. Былины. Лирика. Письма к самородкам-писателям, М., 1927, с. 8.


[Закрыть] Такое определение – «коллективные песни» – справедливо и удачно.

Публикуя свои стихотворения в журналах, поэт нередко подписывал их: «Крестьянин Иван Суриков», подчеркивая тем самым, что говорит не «от себя», а представительствует от многомиллионной массы тружеников сел и деревень.

Вообще стихи Сурикова не дают привычного для современной ему поэзии ощущения индивидуальности автора. Здесь между от дельным произведением и автором как бы иные соотношения. Облик поэта дробен, невозможно и не нужно связывать многие его создания логическим единством.

Можно сравнить том его стихов, скажем, со сборником произведений такого третьестепенного и, кажется, вовсе забытого теперь поэта, как А. Михайлов (Шеллер). Но и в этом случае, даже не вдаваясь в серьезный анализ, читатель без труда почувствует в стихах Шеллера несомненное единство облика автора: в интонации, повторяющихся мотивах, автохарактеристиках, более или менее устойчивой лексической сфере и т. д. Суриков неопределеннее и безбрежнее. Его стихам, естественно, присуще господствующее настроение, преобладающая тональность, в конце концов ограниченный круг героев, повторяющиеся ритмы. Но – скажем еще раз – «индивидуальности» зримой, явственной не ощущаешь. У многих поэтов, современных Сурикову, как, впрочем, и у позднейших, нередко «индивидуальность» поверхностная, показная – она диктовалась конъюнктурой, модой, групповыми интересами, но, так сказать, хотя бы «установка на индивидуальность» являлась своего рода законом письменного творчества.

Суриковский фольклоризм проявляется в этой сфере опять-таки определенно и ясно. Его индивидуальность – народ, бедный люд города и деревни. До более сложной диалектики поэта и народа Суриков еще не дошел. В этом заключалась несомненная его слабость, но была и сила: она в большой искренности, правдивости всего его творчества. Позднейшие «суриковцы», в отличие от своего учителя, уже многое усвоили из литературной практики, в их творениях порой проявлялась искусная хитрость «умельца», она служила помехой глубоко искреннему и органическому выражению народных чувств и стремлений.

Что же касается способа раскрытия душевной жизни, свойственного поэту, то и он коренится в особой природе мышления, осознания действительности, характерной для фольклорной традиции. Суриков невнимателен к оттенкам, нюансам чувств, сложным эмоциональным единствам. Он – поэт обособленных, сильных и цельных душевных состояний (только тоска, только радость). Соответственно рисует он и переходные состояния.

 
Вот один из примеров тому:
Если горе за сердце возьмет,
Навалится злодейка нужда,
Он кудрями лишь только тряхнет —
И кручины уж нет и следа.
 

(«Загорелась над степью заря...»)

Нельзя обнаружить у Сурикова и достаточно определившейся склонности к анализу психологии людских взаимоотношений, подвижных и изменчивых взаимосвязей. В этом плане показательно, например, стихотворение «В поле». Здесь два героя: «девушка-батрачка» и «парень на плече с косою». Их соединила любовь, они встречаются, утешают друг друга, однако представлена их история весьма условно. Есть что-то картинно-обрядовое во всем рассказе. В другом стихотворении – «Слеза косаря» – чувства героя-косаря и его любимой воплощаются в образной сфере легенды, мифа, пере даются средствами фольклорной поэтики, а не психологически достоверного анализа, свойственного современной поэту литературе.

Как видно, по самим основам, по своему внутреннему строю суриковские стихи находятся не столько в сложной, диалектической, сколько в непосредственной, тесной связи с народным творчеством. Они прямо соответствуют настроениям, надеждам, вообще миро восприятию, а также эстетическим нормам тружеников-бедняков 60—70-х годов прошлого века.

По своему содержанию стихотворения Сурикова – это поэзия любви к трудящемуся человеку, к народу, поэзия сочувствия и со страдания. Основная ее тема – «бездольная жизнь» бедняка.

Разнообразие житейских драм и тягот широко представлено, названо, обозначено в стихах поэта. Здесь нищета, сиротство, смерть и похороны близких, деспотизм родителей, браки по принуждению, пьянство, тюрьма, безответная любовь, женское коварство.

Читатель не может не отметить большое число стихов поэта о смерти, похоронах, могилах. В стихах постоянны мотивы гибели, увядания, умирания и т. п. Вечно звучит в них быль, тоска, отчаяние:

 
Не кличь, не зови ты меня из могилы,
Не трать понапрасну слез горьких своих:
Не верю я в счастье, растратил я силы —
И мне не воскреснуть для песен былых.
 

(«В могиле»)

 
Смерть, вечность, тайна мирозданья, —
Какой хаос! – и сверх всего
Всплывает страшное сознанье
Бессилья духа своего.
 

(«Жизнь»)

 
Я в жизни несчастьями только богат,
И весь я нуждою исколот...
Мне тяжко... За то ли меня обвинят,
Что бьет меня горе, как молот?
 

(«Я рад бы веселые песни запеть...»)

Поэзию Сурикова по праву можно назвать крестьянской. Горькая доля настигает большинство его героев – как тех, что трудятся на земле, так и тех, что в городах бьются за кусок хлеба и простое уважение к себе. По душевной своей природе они – те же крестьяне. Однако в общем восприятии сельской и городской жизни самим Суриковым есть заметная разница.

Редкие умиротворенные интонации, немногие светлые эпизоды жизни, возникающие на страницах книг Сурикова вопреки основной тональности его поэзии, связаны только с жизнью деревни и родной природы. В сознании человека, попавшего в тенета городской нищеты и суеты, иногда всплывает как последняя надежда и упование образ другой жизни:

 
И рвалась я к родимому полю,
К моему дорогому селу, —
 

так шепчут губы «в предсмертном бреду» («Умирающая швейка»).

Суриков может показаться кому-нибудь на первый взгляд поэ том вовсе бесхитростным, как бы безоглядно влекущимся за очеред ным сюжетом. Однако это впечатление ошибочно. Он поэт, отличающийся строгой правдивостью, и нигде поэтическое одушевление не позволяет ему нарочито сместить реальные черты.

Если просматривать одно за другим его «светлые» стихотворения, легко убедиться в том, что, пожалуй, ни разу не дал он повода посчитать благополучной вообще жизнь крестьянина, так сказать, его «нормальную» жизнь, его повседневность, полную трудов и забот.

С любовью и теплом вспоминает поэт картины детства – «Детство» («Вот моя деревня...»), «В ночном». Так же набрасывает он картины природы, рисует крестьян, на какой-то срок вырвавшихся из круга привычных треволнений и обид и оказавшихся лицом к лицу с природой или песней, – «Зима» («Белый снег пушистый...»), «В Украйне» и другие. Прекрасен, гармоничен его дед Клим («Дед Клим»), но он – сельский «чудак», человек, живущий отдельной жизнью («Дом покинул, в лес сосновый Забрался и там живет»; «И в деревню он не ходит, Надоела, вишь, ему...»).

Что же касается города, то он у Сурикова неизменно заслу живает лишь слова осуждения и неприязни:

 
Наконец-то я на воле!..
Душный город далеко;
Мне отрадно в чистом поле,
Дышит грудь моя легко.
 

(«За городом»)

 
Город шумный, город пыльный,
Город, полный нищеты,
Точно склеп сырой, могильный,
Бодрых духом давишь ты!
 
 
Рад, что я тебя покинул,
Душный город, где я рос,
Где едва-едва не сгинул
В бездне горя, в море слез.
 

(«Вот и степь с своей красою...»)

Такой взгляд на современный поэту город исторически наивен, но для Сурикова и его последователей характерен.

Своеобразное восприятие города, городской жизни, быта его тружеников демократическими слоями населения породило к сере дине XIX века особый жанр народной поэзии – так называемый городской, или «мещанский», романс.

Суриков активно способствовал развитию этого жанра, с его болезненной унылостью ритма и слова, грустной напевностью, нервическим самоощущением певца-автора и его героев. Городской романс открывал повседневность, обычность, повсеместность людских драм, отвечал настроению, мировосприятию огромной массы бедняков, в новую пору русской жизни бившихся с судьбой в «душных городах». Поэтика городского романса распространилась затем и на изображение сельской жизни. Большое число стихотворений Сурикова представляет собой характерные образцы нового жанра. Таковы «У могилы матери», «Умирающая швейка», «Бедняк», «Тихо тощая лошадка...» и т. д,

В данном случае снова речь идет не об отдельных произведе ниях поэта, которые вошли в массовый песенный обиход и стали городскими романсами (то, что называется «фольклором литератур ного происхождения»), а о самом строе, духе суриковских стихо творений, о том, что они были произведениями такого жанра по своей поэтической природе. Скорбно-болезненный напев «мещанского» романса звучал во множестве представленных им картин, в рассказе о швейках, портных, сапожниках, бездомных бродягах и рабочих:

 
Вот я вижу огонь в мастерской,
Колесо и шумит и гудит,
У станка, наклонившись, стоит
Мастер, точно как смерть испитой,
Его грудь на резец уперлась,
И с лица пот стекает ручьем,
Стружки меди летят под резцом,
Грудь от сильной натуги вдалась.
Полночь, полночь, давно время спать,
Время, мастер, вздохнуть от труда.
Но нужда, о нужда, о нужда!
Ты в могиле даешь отдыхать.
 

(«Тоской моя грудь изболела...»)

Итак, произведения Сурикова представляют собой ценный материал для характеристики мироощущения русского крестьянина, сельского и городского бедняка пореформенной поры.

Нашло ли в творчестве «поэта-самоучки» свое выражение на родное бунтарство, слышатся ли в нем ноты протеста и борьбы? Вообще, в каких отношениях находился Суриков и его стихи с на раставшим освободительным движением?

На эти очень важные вопросы все еще нельзя дать вполне конкретного и обстоятельного ответа, если касаться самой биографии Сурикова. [1]1
  Существуют легенды – впервые они были сравнительно недавно поведаны Г. Деевым-Хомяковским («Суриков – поэт бедноты». – «Коллективный труд», Углич, 1941, 6 апреля) и С. Фоминым («За метки о жизни и творчестве И. 3. Сурикова». – «Литературный Ярос лавль», кн. 8, 1956) – о связях Сурикова с борьбой первых рабочих организаций за освобождение; однако их полнейшая документаль ная неподтвержденность не позволяет придавать им какое-либо зна чение в нашем исследовании.


[Закрыть]

В сохранившихся письмах поэта нам удалось найти лишь один отклик на эпизод из освободительного движения 70-х годов – только один отклик, но весьма выразительный. Находится он в письме Сурикова Д. Н. Садовникову от б апреля 1878 года. Вот что пишет Суриков:

«А не в литературной Москве есть новое: случилось кровавое побоище, но об этом, я думаю, Вы уже читали в газетах. Газеты страшно лгут, передавая это печальное происшествие, – всему делу виною полиция... Я кое-что мог бы Вам сказать по этому делу, но в письме сделать это неудобно...

 
Видя угнетенье
Личности народа,
Поневоле спросишь:
Где же ты, свобода?..
 
 
Про тебя попы нам
И в церквах читали,
И в листах печатных
В руки передали.
 
 
Да в листах печатных
Так ты и осталась —
А из слова в дело
И не воплощалась...
 

Эту мысль можно бы продолжить, но это вышло бы слишком резко». [2]2
  Отдел рукописей Института русской литературы Академии наук СССР (Пушкинский Дом); в дальнейшем ссылки на этот архив даются сокращенно: ПД.


[Закрыть]

Непосредственным толчком к столь горьким выводам автора письма, видимо, послужил разгон демонстрации студентов в Москве 3 апреля 1878 года. Это событие имело свою предысторию и продолжение. [1]1
  См.: «История Москвы», т. 4, М., 1954, с. 367—368.


[Закрыть] Оно вызвало глубокое возмущение многих современников, в том числе, как мы теперь знаем, и Сурикова.

Публикуемое письмо свидетельствует еще о том, что взгляд Сурикова на официальные «свободы» был весьма скептичен.

Его поэтическое творчество полностью приходится на время после отмены крепостного права. Но в своих стихах – и это очень важно для понимания позиции поэта – он почти не прибегает к столь популярному в 60—70-е годы противопоставлению старой и новой эпохи, старой и новой деревни. Правда, среди писем Сурикова сохранились два стихотворных отклика на реформу 1861 года: «Колыбельная песня» и «Пришла желанная свобода...» (впервые их опубликовал Н. А. Соловьев-Несмелов в издании 1884 года вместе с письмами поэта). В целом оба они одобряют происшедшую реформу, хотя в каждом случае по-разному. Однако цензура в свое время (около 1872 года) в печать их не пропустила. Мотивы запрещения нам неизвестны. По отношению к стихотворению «Пришла желанная свобода...» их легче себе представить: в нем могли раз дражать рассуждения о трудности истинного раскрепощения народа, о том, что в «массы темного народа Еще свет мысли не проник И дремлет сил живых родник». Так или иначе, но в печать оба стихотворения не попали. Позднее же автор не включал их в два своих стихотворных сборника, возможно, уже по иной причине —не желая выражать даже такую меру надежды и веры в «великие реформы».

Поэзия Сурикова полна печали и горечи; однако уже из при веденных примеров ясно, что ей не следует приписывать в качестве основного настроения однообразную «терпеливую покорность», как это порой делалось в дореволюционной, да и послереволюционной, печати. Отметим еще в его стихах особый характер откликов, когда горе и печаль соседствуют с отчаянной разудалостью, горькой бесшабашностью, – их никак не уместить в рамки «терпеливой по корности» (для примера можно назвать «Шум и гам в кабаке...», «Беззаботный» и многие другие стихотворения, строки, детали). В своих произведениях на сюжеты из отечественной истории («Грозный царь», [2]2
  TСтихотворение «Грозный царь (отрывок)», относящееся, видимо, к ранним произведениям Сурикова, рассказывает об Иване Грозном: Он жаждет слышать плач детей, // Он жаждет слышать стоны вдов, // Глядеть на трупы их мужей, // Глядеть на трупы их отцов.


[Закрыть] «Богатырская жена», «Василько», «Святослав и Цимисхий» [1]1
  Поэма «Святослав и Димисхий» не была закончена Суриковым, отрывок из нее см. в сб.: И. Суриков, Собр. стихотворений, «Б-ка поэта» (Б. с.), Л., 1951, с. 264 и 326.


[Закрыть] Суриков обращается обычно к событиям драматическим, полным действия, энергичным и выразительным уже по самому своему характеру. Он рисует картины кровавых расправ, всяческого произвола, творимого властителями и их приближенными, представляет клубок обид, борьбы и мести.

Непосредственно «бунтарские» мотивы в стихах Сурикова редки. Все же встречаются и они. Пример – широко популярная в прошлом, да и сейчас не забытая, «Казнь Стеньки Разина» («Точно море в час прибоя...»). Явную нагрузку символики, содержательного иносказания несет, как нам кажется, стихотворение «Ой, дубинушка, ты ухни!..» Трудно предположить, что оно не вызвано к жизни каким-либо особой важности событием, особым кругом впечатлений, – настолько внутренне оно остро, напряженно, от него веет духом запальчивым, боевым. Однако пока оно должно быть отнесено к числу известного рода загадок в поэтическом наследии Сурикова. Определить реальный его адрес и подтекст в настоящее время невозможно. Нужны дополнительные факты и материалы.

Таковы некоторые эпизоды поэтического творчества Сурикова. Но и в целом его стихи, как уже говорилось, ориентированы не на «сильных мира сего», а на пасынков судьбы, на тех, кому сущест вующий уклад жизни не давал покоя и обеспеченности сегодня и не сулил основательных надежд на завтра.

Анонимный рецензент «Отечественных записок», откликаясь на третье издание стихотворений Сурикова, так определял общее на правление, общий дух книги:

«Напоминаем читателю, что стихотворения г. Сурикова доживают до третьего издания. Это факт тем более любопытный, что в них нет ни амуров, ни замысловатых сказок, ни шутовских побасенок, словом, ничего такого, что обыкновенно привлекает массы читателей к сборникам стихов второстепенных, совсем дюжинных и прямо лубочных поэтов. Значит, есть сферы, где требуется облег чить горе слезами, где лирика г. Сурикова, именно его лирика – утешительница заключенных и готовящихся к заключению – есть жданный и желанный гость. Ввиду этого вышеизображенная схема периодов уважения к лирике требует еще каких-то поправок. Каких, мы не знаем, кроме разве той, которую народ выразил поговорками: «от тюрьмы да от сумы не отрекайся» и „все мы под богом ходим“». [2]2
  «Отечественные записки», 1877, № 11, «Новые книги», с. 100.


[Закрыть]

Как видно, рецензент по праву считал основной аудиторией поэзии Сурикова тех современников, которым неприютно было на родной земле, тех, у кого не находилось оснований отрекаться от «тюрьмы да от сумы», кто всегда «ходил под богом», ибо не мог надеяться на другого защитника.

На самом деле, в каких отношениях к богу находятся герои Сурикова и сам он? Насколько крепок был в их глазах этот защитник? В стихах часто молятся, поминают бога. Но такие детали, разумеется, ничего еще не говорят о существе дела, о мировоззрении Сурикова. Все-таки авторы работ о нем, появившихся в более или менее недавние годы, с уверенностью и особым неудовольствием отмечали наличие «религиозных мотивов» в его поэзии.

Однако вспомним, например, стихотворение «В воздухе смолкает...» (1866), которое не включалось ни в один из сборников Сурикова последних лет:

 
В воздухе смолкает
Шум дневных тревог;
Тишь с небес на землю
Посылает бог.
 
 
Тихо... Отчего же
В сердце у меня
Не стихает горе
Прожитого дня?
 
 
Отчего ж так больно
Скорбь сжимает грудь?..
Боже мой! От горя
Дай мне отдохнуть!
 

Очевидно, что это стихотворение свободно от религиозной патетики; напротив, оно содержит явный упрек «божьему миру» в несовершенстве, неустанных людских терзаниях. Конечно, подобным строкам далеко до богоборческого пафоса, скажем, Тараса Шевченко. Но чрезвычайно далеки они также от религиозного умона строения.

Интересно, что в первом сборнике стихотворений поэта «В воздухе смолкает...» завершалось еще одной строфой:

 
И прошу тебя я,
Бог мой, в тишине:
Ниспошли покой ты
На сердце и мне.
 

При переиздании Суриков снял эту строфу – быть может, окончательно потеряв надежду на такое «ниспослание».

В стихотворении «Работники» поэт вместе со своим героем терзается сомнением:

 
Лишь одного пугаюсь я,
Одной я занят горькой думой:
Ужель и небо так угрюмо,
Так неприветно, как земля?
 

А более раннее «Головушка» Суриков закончил так:

 
Отчего ж, скажи, головушка,
Бесталанной ты родилася?
Или матушка-покойница
В церкви богу не молилася?
Нет! Соседи говорили мне,
Что была, вишь, богомольная...
Знать, сама собой сложилася,
Жизнь ты горькая, бездольная!
 

Трудно не увидеть в этих стихах печальной иронии автора. И возникает она в его сознании не однажды. Приведем в заключение два отрывка из писем поэта. 30 января 1876 года он писал А. Н. Пешковой-Толиверовой: «Нужно ждать весны, тогда, может быть, мое здоровье поправится, если нет – дело скверное, тогда нужно ждать выбытия туда, откуда никто не возвращается в старом виде. А в новом виде возвращаются ли оттуда? Это дело нерешенное, история этого превращения – дело неразгаданное». [1]1
  ПД.


[Закрыть]

И еще: 9 ноября 1878 года Суриков посылает в письме своему другу И. И. Барышеву ничем не примечательное стихотвореньице традиционно религиозного содержания «Вечерняя молитва». При этом он пишет: «Душа моя Ванюша! Я имею поползновение попасть в сотрудники духовного журнала «Странник», а посему пробую себя в духовном роде. Вот эта проба». Н. А. Соловьев-Несмелов опубликовал письмо в издании 1884 года, однако с небольшим изъятием. Он снял подпись, поставленную Суриковым под стихотворением: «И. Голгофораспятенскосинайский»,– а именно она окончательно разоблачала ироническую игру автора письма. [1]1
  См.: И. 3. Суриков, Стихотворения, изд. 4, М., 1884, с. 66 (оригинал письма – ГБЛ).


[Закрыть]

Русская демократическая лирика в творчестве основных ее представителей вообще оставалась равнодушна к любым формам мистицизма, хотя и отдавала подчас дань бытовой обрядности. Поэзия Сурикова говорит об этом достаточно внятно. Надо помнить о необразованности поэта и его товарищей, о том, что истинные ценности культуры давались им с боя. Тем большая доблесть – их свобода от официальной религиозности.

Сознавая, что удел сельских и городских тружеников по-прежнему тяжел, Суриков стремится выдвинуть реальные идеалы, составить заповеди, способные помочь его герою вырваться из кольца бесправия и нужды. Прежде всего это, конечно, труд, труд на земле («Летом» и другие стихотворения). Но и вообще – всякая работа, деятельность, упорство в преодолении тягот: «Все одолеет сила духа, все победит упорный труд!» («Трудящемуся брату»). Такая мысль повторяется многократно, в разной форме, вплоть до басенно пословичной в сказке для детей «Клад»: «Станете трудиться – будете богаты».

Особое значение придавал поэт росту культуры народа. О «свете науки», без которого трудящимся не дойти до настоящей свободы, Суриков говорил в стихотворении «Пришла желанная свобода...». В «отрывке рассказа» под названием «В захолустье» (напечатан в сборнике «Рассвет»), полемически направленном против недооценки народного просвещения, сельский учитель заявляет: «Я убежден, что отечество наше хочет просвещения, и все домовые <т. е. дикость, суеверия> попрячутся».

Таковы основные мотивы и настроения произведений Сурикова, в общем свойственные ему в течение всего периода его творчества. Несомненно, поэзии Сурикова присуща известная узость идей и тем. Об этом неоднократно говорилось при его жизни. Он и сам понимал обоснованность подобных упреков. В письме Барышеву от 27 июня 1878 года он писал: «Некоторые критики упрекали меня за одно образие мотивов, приписывая это узости моего взгляда. Это величайшая ошибка. Разнообразие мотивов зависит от разнообразия жизни, а не от широты взгляда. Нужно знать те условия, при которых я жил и развивался. Я жил и развивался при крайне однообразных условиях, при крайне однообразной обстановке. Область моих наблюдений была крайне ограниченна, нужда и определенный труд приковывали меня к одной и той же местности и не давали мне возможности набраться новых впечатлений. Возьмите Кольцова и Никитина: однообразие мотивов у них страшное. А почему? Жизнь их была однообразна, а талант у них был, и немалый, против этого и спорить никто не станет». [1]1
  И. 3. Суриков, Стихотворения, изд. 4, М., 1884, с. 61. В тексте письма почти дословно повторяются мысли рецензента журнала «Дело», писавшего о втором издании стихотворений поэта («Дело», 1875, № 8, с. 300).


[Закрыть]