Текст книги "И.З. Суриков и поэты-суриковцы"

Автор книги: Иван Суриков

 
Мне противен душный город,
Я стремлюсь туда душой,
Где в тени дерев зеленых
Милый сердцу дом родной...
 

(«Мне противен душный город...»)

 
Я с деревней родной
Крепко дружбу веду,
В город душный я жить
Никогда не пойду.
 

(«В деревне»)

Сохраняя, основные темы, жанры, настроения «поэтов-самоучек», творчество М. Леонова в то же время зачастую красноречивее, нежели стихи Дрожжина, говорит о принципиальном тупике, в который забредала по воле истории поэзия «суриковцев».

В стихах Сурикова и его товарищей по «Рассвету» без особого труда отслаиваются друг от друга подлинное живое «зерно» и внешняя литературная подражательность. У Дрожжина, особенно с годами, возникает отмеченное сочетание простонародности с эстетизмом, своего рода «автостилизация»; она уже может иной раз помешать отделить истинное от деланного, переводит пусть наивную, неумелую, но искреннюю поэзию «самоучки» в другой разряд, как бы превращает ее в стихотворный промысел, вид кустарной крестьянской промышленности.

В стихах М. Леонова стилистическая система, шедшая от Кольцова и оказавшаяся в условиях несколько искусственного отрыва от исторического движения, по сути дела окончательно лишается всякой внутренней основы, переходит, за редким исключением, в более или менее искусную «словесность», словесное ремесло. Она как бы выходит из берегов, становится почти неразличимой, допуская любые единства, смеси, переходы, любые стилистические языковые сочетания. Оттого на страницах стихотворных сборников Леонова Кольцов оттесняется Фофановым, Суриков – Миррой Лохвицкой, а крестьянская песня отступает перед эстрадным романсом:

 
Я пришел к вам, и вновь почему-то
Мне припомнилось счастье былое,
И опять непонятной тревогой
Встрепенулось мое ретивое.
 

(«Я пришел к вам, и вновь почему-то...»)

 
Понял я теперь, голубка,
Что с тобою мы не пара:
Ты – прекраснейшая скрипка,
Я – разбитая гитара!..
 

(«Расцвела, похорошела...»)

 
В эту ночь ароматного мая,
Коль случится с тобою недуг,
Ты, желанием страстным сгорая,
Приходи ко мне, милый мой друг.
 

(«В эту ночь...»)

 
Зачем меня ты разлюбила,
Зачем покинула меня,
Мой идеал зачем разбила?
Скажи, жду я.
 

(«Зачем?»)

История горемычной суриковской рябины, мечтающей «к дубу перебраться», до неузнаваемости трансформируется под пером М. Леонова в такой сюжет:

 
Тихо дремлет сад зеленый;
Ночь спустилась голубая,
И склонилась-задремала
Незабудка полевая.
Снится ей красавец ландыш —
Он о ней грустит, страдает
И тайком, под шепот леса,
Тихо слезы проливает...
 

Все приведенные строки не требуют долгих комментариев, они слишком явно свидетельствуют об утрате поэзией «суриковцев» именно внутренней цельности, внутренней основы, дававшей, бывало, возможность различать за несамостоятельностью и несовершенством выражения определенный мир души, рёальную человеческую судьбу. Потому на страницах серьезных журналов конца прошлого века стихи Леонова не получили одобрения. [1]1
  См. рецензии на второе издание его стихотворений. – сРусское богатство», 1898, № 2, с. 74—77; «Мир божий», 1898, № 3, с. 64—65.


[Закрыть]

Стилистика поэзии «суриковцев» расходилась с подлинным их существованием. Так и у Леонова. Жизнь, дела, мысли, чувства его самого были мало похожи на то, что рисовалось в основной части его стихотворений. Быть может, именно ощущение такого несоответствия и заставило Леонова еще в молодости отойти от активной работы в области стихотворства?

Из всего сказанного, естественно, ничуть не следует, что Леонов, как и некоторые другие поздние «суриковцы», не был человеком, искренне любящим песню и слово, бескорыстно болеющим за народную долю. Однако, по логике истории, кто не идет вперед, тот непременно отстает. Так вышло и с «суриковцами».

Оригинальная глава истории родной поэзии была, по существу, дописана. Однако в жизни все выходило не так ясно и прямо. «Суриковцы», как уже говорилось, не ослабляют, напротив, усиливают, укрепляют и расширяют всевозможную деятельность. Возникают различные ветви, линии, направления, иногда они находятся между собой в яростной борьбе. [1]1
  Характерное проявление такой борьбы – статьи М. Леонова «Суриковцы и млечнопутейцы». – «Северное утро» (Архангельск), 1916, 4, 7 и 17 июня.


[Закрыть] «Суриковцы» увлекаются разнообразными видами самоутверждения. Проводятся чредой юбилеи, чествования. Стихи, проза, декларации «сурнковцев» приобретают оттенок некоей социальной многозначительности. Входит в употребление слово «самородок», звучащее нередко – в ряду других дел и слов – апологией кустарничества и дилетантизма в искусстве. Наблюдается и увлечение тактическими предприятиями и ходами, внутрикружковыми размежеваниями и борьбой.

Поэты, так или иначе связавшие себя с «суриковцами», очевидно, делятся на три группы.

Во-первых, это, так сказать, «чистые суриковцы»: М. Леонов, С. Кошкаров, И. Морозов, И. Назаров, М. Савин и другие. Некоторые из них делали немало полезного, нужного. Стихи же их в основ ном завершали традицию, изредка отдалялись от нее, уводя к поиску на иных, новых путях.

Другие «суриковцы» (например, Ф. Шкулев, Е. Нечаев) становились у колыбели пролетарской поэзии. И это новое высокое призвание поэта, а не власть традиций было главным, определяющим, наиболее плодотворным в их творческой судьбе.

Наконец, третьи, чья связь с кружком «суриковцев» была особенно недолгой, начинали новую полосу в истории крестьянской поэзии. Поэты крестьянского происхождения начала XX века Н. Клюев, С. Клычков, П. Орешин, А. Ширяевец, так же как и бывший некоторое время в числе «суриковцев» С. Есенин, уже не могут изучаться в непосредственной связи с нашей темой как ее исторический эпилог (хотя определенные соответствия здесь несомненны).

Таким образом, история вызвала к жизни новые пути творчества в области поэзии, непосредственно связанной с демократическими кругами, с народной жизнью, вызвала новые идеи и формы. Все истинно ценное, что было создано «поэтами-самоучками» последней трети прошлого века – начала нынешнего, не пропало, а влилось в мощную реку русской культуры, по-своему отозвалось в художественном творчестве новых поколений.

Е. Калмановский

I
И. Суриков

Иван Захарович Суриков родился 25 марта 1841 года в деревне Новоселово Угличского уезда Ярославской губернии. В год его рождения по переписи в Новоселове было «11 дворов и 55 душ мужеска пола». Родители Сурикова относились к числу оброчных крестьян графов Шереметьевых. Отец его, Захар Адрианович, ко времени рождения сына находился на заработках в Москве, служил приказчиком в овощной лавке. Семья Суриковых жила в деревне в относительном достатке.

Весной 1849 года отец Сурикова перевез жену и сына в Москву, где он уже был владельцем собственной овощной лавки (в ней продавались разные продукты, не только овощи). Очевидно, отец начал занимать сына Ивана по лавке, когда тому исполнилось 11—12 лет, и требовал от него коммерческого рвения.

В школе Суриков не учился, с грамотой его познакомили соседи. Вскоре он пристрастился к чтению, а затем и к стихотворству. С детских лет приходилось ему испытывать чувство одиночества, быть замкнутым, поскольку он жил и рос в среде, отличавшейся жестокостью, корыстолюбием, душевной грубостью. Особенно мучительно сложились отношения с отцом. Его деспотические требования, длительные запои, дикие выходки, всевозможные противодействия литературным занятиям доставляли сыну тяжкие страдания. Только в последние годы жизни сына-поэта Захар Адрианович переменился в отношении к нему. Суриков считал отца одним из главных виновников своего нездоровья; в то же время в семье сохранялись внешне добропорядочные патриархальные отношения.

Ко второй половине 50-х годов торговые дела Сурикова-отца расстроились настолько, что ему пришлось закрыть лавку. В поисках спасения от надвигающейся нищеты он уезжает в родную деревню, а сына и жену оставляет в Москве у своего брата, также занимавшегося торговлей. Дядя держал у себя родственников «из милости», попрекал каждым куском, хотя Суриков с матерью беспрестанно на него работали.

В 1859 году, по возвращении из деревни, отец Сурикова берется за скупку и перепродажу металлического старья и тряпья, что дает семье небольшой доход. Позднее к названным занятиям прибавилась торговля углем.

В мае 1860 года Суриков женился. Его женой стала сирота Мария Николаевна Ермакова, верная, заботливая подруга поэта до конца его дней. Она намного пережила Сурикова (из сообщения газеты «Новости дня» известно, что она присутствовала на панихиде в день 25-летия со дня его смерти).

В начале 60-х годов к стихам Сурикова проявляют интерес разные лица, узнавшие о необычной жизни юноши. Наконец, знакомые устраивают ему встречу с. А. Н. Плещеевым, который может по праву считаться первым учителем Сурикова-поэта. Он давал ему конкретные советы по работе над стихотворениями и помог дебютировать в печати. [1]1
  Письма Плещеева к Сурикову от 1872 г., демонстрирующие заботу и помощь поэта, хранятся в ГБЛ.


[Закрыть] Некоторые ранние стихотворения публиковались, очевидно, безвозмездно, Суриков не получал за них гонорара.

Между тем домашний быт его складывался крайне неблагоприятно. В октябре 1864 года умерла мать; отец вскоре женился вторично. Жизнь с мачехой оказалась невыносимой. Суриков с женой уходят из родительского дома. Они скитаются, доходят до крайней бедности. Сурикову лишь изредка удается раздобыть случайную работу в типографии или переписку бумаг. Измученный лишениями и обидами, он помышляет о самоубийстве, ищет утешения в пьянстве.

Только после того, как мачеха бросила отца, Суриков возвращается домой: Он много пишет, печатается в различных периодических изданиях. Настоящих условий для поэтической работы у него по-прежнему нет, В письме И. Г. Воронину от 30 октября 1873 года Суриков рассказывал, объясняя причину перерывов в своих творческих занятиях: «Писать что-либо не выберешь времени, чернила в лавке у меня замерзли (ибо контора моя находилась там), а на квартире писать тоже негде, днем нельзя уйти из лавки, потому что я там нахожусь один, отец лежит нездоров, женин брат весь день в развозке угля. Вечером придешь домой измученный, как собака, бегавшая весь день, ища какой-нибудь пищи, до письма ли тут? Да если б и вздумалось что написать, придя вечером домой, где же? Если я примусь писать, то должен сидеть с огнем, а это помешает другим, они не должны будут спать, так как помещение мое, где я живу, заключается в одной комнате». [2]2
  И. 3. Суриков, Стихотворения, М., 1884, с. 9 (текст цитаты уточнен по рукописи).


[Закрыть]

Несмотря на такие условия, Суриков урывает время для сочинения стихов. В 1871 году вышел в свет первый сборник его стихотворений. На стихи и жизнь Сурикова начинают обращать сочувственное внимание, появляются первые печатные отклики, публикуются портреты. 22 декабря 1875 года его избирают действительным членом Общества любителей российской словесности, тем самым он входит в круг признанных литераторов.

Различные воспоминания сохранили для нас своеобразный облик Сурикова 70-х годов. Так, М. А. Козырев описывал: «Идет, бывало, если дело было летом, в длиннополом, поношенном сюртуке, в поношенной фуражке, сдвинутой на затылок; из-под фуражки выбиваются густые рыжеватые волосы. Такая же подстриженная бородка густо покрывала весноватое с темно-синими жилками лицо. Походка его была, если он не спешил, медленная, развалистая; руки или заложены сзади, или в рукава спереди, отчего фигура его всегда казалась сутуловатою. Зимой выцветший сюртук заменялся черным дубленым полушубком, ноги одевались в валенки, прочее оставалось по-прежнему». [1]1
  М. А. Козырев, Воспоминания об И. 3. Сурикове. – «Исторический вестник», 1903, № 9, с. 880.


[Закрыть] В тридцать пять лет у Сурикова была уже сильная проседь. В разговоре он заметно картавил и по-ярославски «окал».

С годами вокруг Сурикова сложился широкий круг друзей, в основном таких же «самоучек», как он сам. Это участники сборника «Рассвет», а также Ф. С. Гурин, Д. Н. Кафтырев, И. К. Кондратьев, А. И, Левитов, Н. А. Соловьев-Несмелов, Г. Г. Урусов и другие.

Известность Сурикова росла, несколько поправилось материальное положение, но стало решительно сдавать здоровье. Тяжелый грязный труд в лавке становится совершенно непосильным для его больных легких. Рождаются многочисленные планы смены занятий. Суриков задумывает приобрести или открыть новую типографию, заняться изданием собрания сочинений И. С. Никитина, купить право издания журнала «Маляр» или «Развлечение», стать хозяином книжного магазина или библиотеки, наконец, издавать новый журнал «Зарница». Последний замысел сразу же оказался нереальным, поскольку московский обер-полицмейстер отказал Сурикову в выдаче свидетельства о поведении и личности, необходимого для представления в Главное управление по делам печати. [2]2
  См. письмо к Н. А. Соловьеву-Несмелову от 31 августа 1878 г. – И. 3. Суриков, Стихотворения, М., 1884, с. 34.


[Закрыть] Не состоялись по разным причинам, но по сути дела из-за смертельной усталости поэта, и другие его замыслы.

Здоровье Сурикова все ухудшается. Он едет лечиться на кумыс в Самарские степи (летом 1878 и 1879 годов), в Крым (сентябрь – декабрь 1879 года). Но дни его сочтены. Чахотка усугубляется множеством других болезней, нервным расстройством, мучительными бессонницами. К физическим страданиям прибавляются душевные, растет ощущение одиночества, приходит разочарование в большинстве былых друзей. Поэт сознает, что смерть близка. 20 декабря 1879 года по приезде из Ялты он пишет Дерунову: «Песня моя уже спета... Я из комнаты никуда не выхожу и все кашляю, кашляю и кашляю; дышу я трудно и тяжело – мое правое легкое давно уже тютю!.. Писать я, голубчик, ничего не пишу, ибо не могу, голова и душа не работают». [1]1
  А. Яцимирский, Из жизни народного певца. – «Образование», 1905, № 4,'с. 53 (текст цитаты уточнен по рукописи).


[Закрыть]

Умер Суриков 24 апреля 1880 года, только что вступив в сороковой год жизни. Его похоронили на Пятницком кладбище в присутствии немногочисленных друзей. Среди них были литераторы Ф. Б. Миллер, Ф. Д. Нефедов, Н. А. Соловьев-Несмелов, Н. А. Чаев, известный издатель К. Т. Солдатенков, много помогавший Сурикову, и другие.

Первым печатным выступлением поэта, исходя из известных сегодня фактов, следует считать стихотворение «Покойница» в «Воскресном досуге» (1864, 5 июля). Однако в печати и в письмах не раз мелькали сведения, достаточно смутные, о том, что Суриков дебютировал раньше, и притом на страницах журнала «Развлечение». Возможно, что таким дебютом является стихотворение «Песня» («Расчешу я кудри...»), напечатанное в «Развлечении» в конце декабря 1863 года (№ 50) и подписанное «Н. С.» (з силу особенностей почерка Сурикова нередко в журналах встречаются подписи «Н. Суриков» и «Н. С.»), однако утверждать это с уверенностью нельзя.

В течение жизни Суриков печатался в различных московских и петербургских журналах и газетах (см. примечания к настоящему изданию). Трижды издавались сборники его стихотворений (1871, 1875, 1877 гг.). Наиболее распространенные его псевдонимы: И. Новоселов (так он подписывал в основном свои прозаические произведения в «Рассвете», «Воскресном досуге», «Грамотее»), И. Келлер (первоначально псевдоним был придуман для подписи стихотворных переводов, [2]2
  См. об этом неопубликованное письмо Сурикова к Н, А. Соловьеву-Несмелову от 18 августа 1877 г. (ГБЛ).


[Закрыть] однако в последние годы жизни Суриков вообще широко пользовался им).

Стихотворения и песни

 
«Что, удалый молодец,
Опустил ты буйную
И сидишь за чаркою
С невеселой думою?»
 
 
– «С горя, добрый молодец,
С горя я печалюся;
С горя моя буйная
С плеч головка валится».
 
 
– «Да откуда ж горе-то
Пришло к добру молодцу?..
Из-за моря ль тучею
Принеслося по ветру?
 
 
Иль из бору темного
Медяницей выползло?
На пиру ли хмельною
Брагой в чарке выпито?»
 
 
– «Нет, не в чарке выпито
Горе хмельной брагою,
Принеслось не тучею
Черною из-за моря,
 
 
Не из бору выползло
Змеей-медяницею —
Пришло горе к молодцу
Красною девицею!»
 
   

 
Полночь. Злая стужа
На дворе трещит.
Месяц облаками
Серыми закрыт.
 
 
У большого зданья
В улице глухой
Мерными шагами
Ходит часовой.
 
 
Под его ногами
Жесткий снег хрустит,
А кругом глухая
Улица молчит;
 
 
Но шагает ровно
Бравый часовой,
И ружье он крепко
Жмет к плечу рукой.
 
 
Вспомнился солдату
Край его родной;
Вспомнилась избушка
С белою трубой;
 
 
Вспомнилась голубка,
Милая жена:
Чай, теперь на печке
Спит давно она.
 
 
Может быть, ей снится,
Как мороз трещит,
Как солдат озябший
На часах стоит.
 
   

 
Сырая каморка,
Бедно в ней, убого:
Два стула, скамейка
Да столик трехногий.
 
 
Живет в ней сапожник
С своею семьею:
С малюткою-дочкой,
С больною женою.
 
 
Больная не стонет;
В тускнеющем взоре
Не боли мученье —
Душевное горе.
 
 
На дочку больная
Глаза устремила,
Иссохшие руки
На груди скрестила.
 
 
Не с жизнью расстаться
Жалеет бедняжка,
Но дочку сироткой
Покинуть ей тяжко.
 
 
Кто будет сиротку
Беречь и лелеять?
Кто доброе семя
Ей в сердце посеет?
 
 
Отец? Но при мысли
О муже больная
Рукой безнадежно
Махнула, вздыхая.
 
 
Плохая надежда
В отце для малютки!
Как добыл он денег —
И нет его сутки.
И пьет себе, пьет он, —
Семья позабыта!
Какая ж малютке
В нем будет защита?
 
 
И в грустных картинах
Встает пред больною
Жизнь дочки, как будет
Она сиротою...
 
 
То мнится ей: дочка
В худой душегрейке
По улицам ходит,
Сбирает копейки.
 
 
То мнится ей: дочка
С шарманкой шагает
И песней и пляской
Народ потешает.
 
 
То мнится ей: дочка
В палате больничной
Прощается с жизнью
Своей горемычной.
 
 
И очи больная
Закрыла рукою,
Чтоб больше не видеть
Виденье такое.
 
 
В час ночи сапожник '
Домой воротился
И долго буянил,
Шумел и бранился.
 
 
Жена ни полслова —
Лежит без движенья;
На брань и на крики
Нет слов возражения.
 
 
И грозно сапожник
К жене подступает,
 

 
И крепко жену он
За плечи хватает.
 
 
Он хочет с постели
Стащить ее силой, —
Но тащит – и что же?!
Она уж остыла...
 
   

 
В зеленом саду соловушка
Звонкой песней заливается;
У меня, у молодешеньки,
Сердце грустью надрывается.
 
 
Знать, тогда мне, когда поп крестил,
Вышла доля несчастливая,
Потому что вся я в матушку
Уродилася красивая.
 
 
И росла у ней да нежилась
Я на воле одинешенька;
Богачи купцы проезжие
Звали все меня хорошенькой.
 
 
Мое личико румяное
Красной зорькой разгоралося,
И косою моей русою
Вся деревня любовалася.
 
 
Да сгубил меня мой батюшка,
Выдал замуж за богатого,
На житье отдал на горькое
За седого, бородатого.
 
 
Не живу я с ним, а мучаюсь:
Сердце горем надрывается,
Не водою лицо белое,
А слезами умывается.
 
 
Что богатство мне без радости?
Без любви душа измаялась.
Без поры-то я, без времени,
Молодешенька, состарилась!
 
   

 
Тихо тощая лошадка
По пути бредет;
Гроб, рогожею покрытый,
На санях везет.
 
 
На санях в худой шубенке
Мужичок сидит;
Понукает он лошадку,
На нее кричит.
 
 
На лице его суровом
Налегла печаль,
И жену свою, голубку,
Крепко ему жаль.
 
 
Спит в гробу его подруга,
Верная жена, —
В час родов, от тяжкой муки,
Умерла она
 
 
И покинула на мужа
Пятерых сирот, —
Кто-то их теперь обмоет?
Кто-то обошьет?
 
 
Вот пред ним мосток, часовня,
Вот и божий храм, —
И жену свою, голубку,
Он оставит там.
 
 
Долго станут плакать дети,
Ждать и кликать мать, —
Не придет она с погоста
Слезы их унять.
 
   

 
Ярко светит зорька
В небе голубом,
Тихо всходит солнце
Над большим селом.
 
 
И сверкает поле
Утренней росой,
Точно изумрудом
Или бирюзой.
 
 
Сквозь тростник высокий
Озеро глядит,
Яркими огнями
Блещет и горит.
 
 
И кругом всё тихо,
Спит всё крепким сном;
Мельница на горке
Не дрогнет крылом.
 
 
Над крутым оврагом
Лес не прошумит,
Рожь не колыхнется,
Вольный ветер спит.
 
 
Но вот, чу! в селеньи
Прокричал петух;
На свирели звонкой
Заиграл пастух.
 
 
И село большое
Пробудилось вдруг;
Хлопают ворота,
Шум, движенье, стук.
 
 
Вот гремит телега,
Мельница стучит,
Над селом птиц стая
С криками летит.
 
 
Мужичок с дровами
Едет на базар;
С вечною тревогой
Шумный день настал.
 
   

 
Грустная картина:
В горенке тесовой,
Озарен свечою,
Гроб стоит сосновый.
 
 
Перед ним сиротки —
Дети робко жмутся,
Громко кличут маму,
Да не дозовутся.
 
 
Бедная, не слышит
Плач своих малюток —
Спит она сном крепким,
Спит уж двое суток.
 
 
Спит... Забыты ею
Горе и заботы —
С долею тяжелой
Кончены расчеты.
 
 
Жертва нужд и горя!
Спи, господь с тобою!
Отдохнешь от жизни
Ты хоть под землею.
На тебя гляжу я
И душой страдаю,
И твою былую
Жизнь припоминаю.
 
 
Вот ты предо мною —
Девочка-малютка,
Щечки без румянца,
Худенькая грудка;
 
 
На глазах слезинки,
Грустная такая, —
Больно тебя била
Мачеха лихая...
 
 
Вот бежишь ты в стужу
Зимнею порою
В лавочку за квасом
Или за водою.
 
 
Грязные лоскутья
Тело прикрывают;
Сквозь башмак дырявый
Пальцы выползают.
 
 
И ребячье тело
Всё почти наруже...
И дрожишь, бежишь ты
Улицей по стуже.
 
 
И придешь с морозу
Не в тепло, бедняжка, —
Мачеха прогонит
Полоскать рубашки.
 
 
Горько тебе было,
Тяжело и больно;
Слез горючих втайне
Пролито довольно.
 
 
Ты сносила горе
Молча, терпеливо.
Время шло – ты стала
Девушкой красивой.
 
 
Мачеха, чтоб с хлеба
Сбыть тебя скорее,
Выдала бедняжку
Замуж за злодея.
 
 
Хоть бы луч отрады
Был тебе минутный!
Загубил-замаял
Муж тебя беспутный!
 
 
Вот уйдет он утром
Рано, на рассвете;
Нет ни крошки хлеба,
Горько плачут дети.
 
 
Дома ни копейки...
Заложить? Да что же?
Всё давно прожито,
Нет клочка одежи.
 
 
И заплачешь горько,
Голова склонится;
Пред святой иконой
Станешь ты молиться.
 
 
Просишь ты у бога
Не для жизни силы, —
Просишь у него ты
Для детей могилы.
 
 
И в тоске малюток
Обоймешь руками,
Детские головки
Оросишь слезами.
 
 
Жарко их целуешь,
Плачешь и рыдаешь,
В горе да в кручине
С ними засыпаешь.
В полночь муж вернется, —
Буйство, брань, угрозы;
Дети в перепуге
Вскочат... крик и слезы.
 
 
Сдавлена, согнута
Жизнига такою,
Скоро подружилась
Ты с чахоткой злою.
 
 
Сил твоих остаток
Злая боль сточила
Да и в гроб сосновый
Жертву уложила.
 
 
Плачьте, плачьте, дети!
Жизнь горька вам будет.
Кто-то вас утешит?
Кто-то приголубит?