Текст книги "И.З. Суриков и поэты-суриковцы"

Автор книги: Иван Суриков

 
Что не жгучая крапивушка
В огороде жгется, колется —
Изожгла мне сердце бедное
Свекровь-матушка попреками:
 
 
«Как у сына-то у нашего
Есть с одежею два короба,
А тебя-то взяли бедную,
Взяли бедную, что голую.
 
 
Что ни шаг– руганье, выговор;
Что ни шаг—попреки бедностью;
Точно силой навязалась я
На их шею, горемычная.
 
 
От житья такого горького
Поневоле очи всплачутся,
Потемнеет лицо белое,
Точно ноченька осенняя.
 
 
И стоишь, молчишь, ни слова ты, —
Только сердце надрывается,
Только горе закипит в груди,
И слезами оно скажется.
 
   

 
Бедность ты, бедность.
Нуждою убитая, —
Радости, счастья
Ты дочь позабытая!
 
 
Век свой живешь ты —
Тоской надрываешься,
Точно под ветром
Былинка, шатаешься.
 
 
Мерзнешь зимой ты
В морозы трескучие,
Жаришься в лето
Горячее, жгучее.
 
 
Ох! нелегко-то
Твой хлеб добывается;
Потом кровавым,
Слезой омывается!
 
 
Где ж твоя радость,
Куда подевалася?
Где ж твое счастье?..
Другим, знать, досталося.
 
   

 
Заря занимается, солнце садится,
Сияют деревья в огне золотом;
Тень от лесу движется, шире ложится,
Ложится на землю узорным ковром.
Домой косари потянулись с косами,
Их грустные песни звенят средь полей,
И в воздухе пахнет травой и цветами,
Спускается вечер с прохладой своей.
 
   

 
Ярко солнце светит,
В воздухе тепло,
И, куда ни взглянешь,
Всё кругом светло.
 
 
На лугу пестреют
Яркие цветы;
Золотом облиты
Темные листы.
 
 
Дремлет лес:
Ни звука, —
Лист не шелестит,
Только жаворонок
В воздухе звенит,
 
 
Да взмахнет порою
Птичка над кустом,
Да, жужжа, повьется
Пчелка над цветком,
 
 
Да золотокрылый
Жук лишь прошумит, —
И опять всё тихо,
Всё кругом молчит.
 
 
Хорошо! .. И если б
Труд не призывал,
Долго бы весною
В поле простоял.
 
   

 
Получил письмо от внука
Дедушка Федот, —
Внук на фабрике прядильной
В Питере живет.
 
 
Нужно деду знать, —
Да письма-то не умеет
Сам он прочитать.
 
 
И выходит на крылечко
Дедушка Федот,
Сел с письмом и грамотея
С нетерпеньем ждет.
 
 
Время к вечеру подходит,
Скот идет с полей.
Вот пред дедом показался
Жданный грамотей.
 
 
Мальчик в беленькой рубашке
По селу идет.
Дед кричит ему: «Ванюша!
На, прочти-ка вот!
 
 
Что тут пишет милый внучек,
Нужно мне узнать».
Мальчик взял письмо и бойко
Принялся читать.
 
 
Дед нагнулся к грамотею,
Слушает его.
Пишет внук, чтобы не ждали
Денег от него.
 
 
Знает он, что деньги нужны,
Что оброк стоит, —
Где же взять их? Он в больнице
В Питере лежит.
 
 
И едва ли скоро выйдет,
Боль-то не легка:
У него по самый локоть
Отнята рука.
Раздавило на работе
Руку шестерней,
И теперь семье помощник
Будет он плохой.
 
 
Хоть и выйдет из больницы —
Так опять беда:
Искалеченный, безрукий —
Годен он куда?
 
 
Много в том письме для деда
Горя и забот!
И заплакал горько, горько
Дедушка Федот.
 
 
И глядит тоскливо мальчик —
Тяжело ему;
Горе старого понятно
И его уму.
 
 
И поник головкой русой,
Опустил глаза,
И по личику ребенка
Катится слеза.
 
   

 
Встало утро, сыплет на цветы росою,
Тростником озерным тихо колыхая;
Слышит ухо, будто кто-то над водою
В тростнике озерном ходит, распевая.
 
 
Никого не видно... над водой лишь гнутся
Водяной кувшинки маковки, белея;
А вверху над ними, поднимаясь, вьются
Мотыльки, на солнце ярко голубея.
Приглядишься зорко – и за тростниками,
На воде, под легким утренним туманом,
Кто-то будто смотрит светлыми очами,
Колыхаясь тихо тонким, гибким станом.
 
   

 
Пришла желанная свобода,
И деспотизм пред ней поник,
Но в массы темного народа
Еще свет мысли не проник,
И дремлет сил живых родник.
 
 
Когда ж ты, светлая свобода,
Во тьме светильник свой зажжешь
И массы темного народа
Науки словом разовьешь
И к новой жизни воззовешь?
 
 
Пусть говорят, что в дни свободы
Народа жизнь не расцветет,
Свобода темные народы
Собой к добру не воззовет.
Нужны им палка, вишь, да гнет.
 
 
«Народ погряз среди порока,
Во лжи и зле он закоснел,
И корни зла сидят глубоко,
И кто бы вырвать их хотел,
Бесплодный труд – его удел!».
 
 
Не виноват он, что порочен,
Что много в нем сокрыто зол;
Был жизни день его урочен:
С утра до вечера он шел
В ярмо заложенный, как вол,
 
 
Когда ж ему свои пороки
Бывало время исправлять,
И где ж он мог добра уроки
В тьме безрассветной увидать?
И кто бы мог ему их дать?..
 
 
Жизнь проходила безрассветно,
Бедняк работал и страдал,
И всё сносил он безответно,
И в жизни лучшего не ждал —
Бесцветно жил и погибал.
 
 
Над ним царила тьма ночная,
Рассвета не было ему,
И завещал он, умирая,
Всё то же сыну своему:
Бесплодный труд да жизни тьму.
 
 
Приди ж, приди ж ты, свет науки,
Во тьме светильник свой зажечь,
Да пусть услышат наши внуки
Не чуть трепещущие звуки —
Живую мысль, живую речь!
 
   

 
Темна, темна моя дорога,
Всё ночь да ночь, – когда ж рассвет?
Убил я сил душевных много,
А всё из тьмы исхода нет.
 
 
К чему ж борьба, к чему стремленья?
Мне нет надежды впереди,
И тяготят меня сомненья
На полупройденном пути,
 
 
Куда иду? И где святая
Цель неусыпного труда?..
И ноет грудь моя больная,
Что жизнь проходит без следа,
Что даром гибнет сила воли,
Бесплодна долгая борьба,
Что не дождусь я лучшей доли,
Не даст мне светлых дней судьба.
 
   

 
Полдень. Тихо в поле.
Ветерок не веет,
Точно сон-дремоту
Нарушать не.смеет.
 
 
Лишь в траве кузнечик,
Спрятавшись, стрекочет, —
Слышишь, точно кто-то
В поле косу точит.
 
 
И томит дремота,
Душу обнимая...
Лег в траву я. Грезит
Дума, засыпая...
 
 
Вот я вижу поле
Дальное, родное —
И над ним без тучек
Небо голубое.
 
 
Жарко, воздух душен —
Солнце припекает...
Девушка-батрачка
Сено подгребает.
 
 
Под лучами солнца
Жарится, бедняжка,
Липнет к ее телу
Белая рубашка.
 
 
На груди батрачки
Ворот распустился,
И платочек красный
С головы свалился....
Тяжело, неровно
Грудь, волнуясь, дышит;
На щеках горячий
Жар-румянец пышет;
 
 
Распустились косы,
Падают на плечи,
И звучат тоскливо
Девушкины речи:
 
 
«Ты вот от жары-то
Спрятался, поди-ка;
Я же здесь на солнце
Жарюсь, горемыка...»
 
 
Я ей отвечаю:
«Бросила б работу, —
Под такой жарою
Дело не в охоту!»
 
 
– «Бросила б работу!
Да ведь как же бросить?
А придет хозяин
Да работу спросит?
 
 
Я не дочь родная —
Девка нанятая;
Нанялась – так делай,
встали не зная.
 
 
Делай, хоть убейся,
Не дадут потачки...
Тяжела ты, доля,
Долюшка батрачки!»
 
 
Сон одолевает,
Дума засыпает...
Снится ей, что вечер
Тихий наступает.
 
 
Неба край сияет
Золотой зарею;
Воздух свеж, и пахнет
Скошенной травою;
 
 
Девушка-батрачка,
Прислонясь у тына,
Смотрит в перелесок,
На лице кручина...
 
 
Вот из перелеска
Песня раздается,
В воздухе росистом
И звенит и льется...
 
 
И из перелеска,
Узкою тропою...
Вышел в лоле парень
На плече с косою.
 
 
Подошел он к тыну,
Девушку лаcкает;
Девушка, целуя
Парня обнимает...
 
 
Говорит: «Желанный!
Долго ли нам биться:
От людей украдкой
Видеться, сходиться?
 
 
Нет нам светлой доли,
Нет нам, видно, счастья!..
У людей жизнь – вёдро,
А у нас – ненастье...
 
 
У людей свой угол,
У людей есть поле, —
А у нас с тобою
Ни угла, ни воли...»
 
 
– «Потерпи, голубка!
Не тужи о доле;
Будет у нас угол,
Будет у нас поле...
Потерпи, голубка!
Разживусь казною–
И в селе избу я
Светлую построю.
 
 
Над избой прилажу
Я коньки резные;
Сделаю у окон
Ставни расписные.
 
 
Обсажу ветлами
У избы крылечко...
На крылечко выйдешь
Ты, мое сердечко...
 
 
И меня из поля
Будешь дожидаться, —
Будут на нас люди,
Глядя, дивоваться...»
 
 
И под эти речи
Позабыто горе,
И батрачка верит,
Верит светлой доле.
 
 
Хорошо ей, любо...
Смотрит парню в очи...
В поле же ложится
Тихий сумрак ночи.
 
   

 
Над землею воздух дышит
День от дня теплее;
Стали утром зорьки ярче,
На небе светлее.
 
 
Всходит солнце над землею
С каждым днем всё выше,
И весь день, кружась, воркуют
Голуби на крыше.
Вот и верба нарядилась
В белые сережки,
И у хат играют дети,
Веселятся, крошки!
 
 
Рады солнечному свету,
Рады дети воле,
И теперь их в душной хате
Не удержишь боле.
 
 
Вот и лед на речке треснул,
Речка зашумела
И с себя зимы оковы
Сбрасывает смело;
 
 
Берега крутые роет,
Разлилась широко...
Плеск и шум воды бурливой
Слышен издалека.
 
 
В небо тучка набежала,
Мелкий дождик сеет...
В поле травка показалась,
Поле зеленеет.
 
 
На брединнике, на ивах
Развернулись почки,
И глядят, как золотые,
Светлые листочки.
 
 
Вот и лес оделся, песни
Птичек зазвенели,
Над травой цветов головки
Ярко запестрели.
 
 
Хороша весна-царица,
В плащ цветной одета!
Много в воздухе разлито
И тепла и света...
 
   

 
Ты лежишь в гробу тесовом,
Друг наш дорогой,
До лица закрыт покровом,
Желтый и худой.
 
 
Недолга твоя дорога
Скорбная была:
До могильного порога
Рано довела.
 
 
Жизнь твою скосил до срока
Роковой недуг.
Ты в больнице одиноко,
Как свеча, потух.
 
 
На погост мы гроб печальный
Отнесем с тобой
И почтим тебя прощальной,
Теплою слезой.
 
 
Пусть бездушный и холодный
Труп в земле уснет!
Умер ты – но благородный
Дух твой не умрет.
 
 
Завещал ты нам трудиться
До поту лица
И с судьбой упорно биться,
Биться до конца.
 
 
Слов твоих мы не забудем,
Их не потаим;
Твой завет всем честным людям
Мы передадим.
 
   

 
Вот и лето. Жарко, сухо;
От жары нет мочи.
Зорька сходится с зарею,
Нет совсем и ночи.
 
 
По лугам идут работы
В утренние росы;
Только зорюшка займется,
Звякают уж косы.
 
 
И ложится под косами
Травушка рядами...
Сколько гнезд шмелиных срежут
Косари косами!
 
 
Вот, сверкнув, коса взмахнула,
И – одна минута —
Уж шмели вверху кружатся:
Нет у них приюта.
 
 
Сколько птичьих гнезд заденут
Косари косою!
Сколько малых птичьих деток
Покосят с травою!
 
 
Им не враг косарь, – косою
Рад бы их не встретить;
Да трава везде густая —
Где ж их там заметить!
 
 
Поднялось и заиграло
Солнце над полями,
Порассыпалось своими
Жгучими лучами,
 
 
По лугам с травы высокой
Росу собирает,
И от солнечного зноя
Поле высыхает.
А косить траву сухую —
Не косьба, а горе!
Косари ушли, и сохнет
Сено на просторе.
 
 
Солнце жарче всё и жарче:
На небе ни тучи;
Только вьется над травою
Мошек рой летучий;
 
 
Да шмели, жужжа, кружатся.
Над гнездом хлопочут;
Да кобылки, не смолкая,
На поле стрекочут.
 
 
Вот и полдень. Вышли бабы
На поле толпами,
Полувысохшее сено
Ворошат граблями.
 
 
Растрясают, разбивают,
По лугу ровняют;
А на нем, со смехом, дети
Бегают, играют.
 
 
Растрясли, разворошили —
С плеч долой забота!
Завтра за полдень другая
Будет им работа:
 
 
Подгребать сухое сено,
Класть его копнами
Да возить домой из поля,
Навивать возами.
 
 
Вот и вечер. Солнце село;
Близко время к ночи;
Тишина в полях, безлюдье, —
Кончен день рабочий.
 
   

 
Летний вечер. За лесами
Солнышко уж село;
На краю далеком неба
Зорька заалела;
 
 
Но и та потухла. Топот
В поле раздается:
То табун коней в ночное
По лугам несется.
 
 
Ухватя коней за гриву,
Скачут дети в поле.
То-то радость и веселье,
То-то детям воля!
 
 
По траве высокой кони
На просторе бродят;
Собралися дети в кучку,
Разговор заводят.
 
 
Мужички сторожевые
Улеглись под лесом
И заснули... Не шелохнет
Лес густым навесом.
 
 
Всё темней, темней и тише..,
Смолкли к ночи птицы;
Только на небе сверкают
Дальние зарницы.
 
 
Кой-где звякнет колокольчик,
Фыркнет конь на воле,
Хрупнет ветка, куст – и снова
Всё смолкает в поле.
 
 
И на ум приходят детям
Бабушкины сказки:
Вот с метлой несется ведьма
На ночные пляски;
Вот над .лесом мчится леший
С головой косматой,
А по небу, сыпля искры,
Змей летит крылатый.
 
 
И какие-то все в белом
Тени в поле ходят...
Детям боязно – и дети
Огонек разводят.
 
 
И трещат сухие сучья,
Разгораясь жарко,
Освещая тьму ночную
Далеко и ярко.
 
   

 
Я въезжаю в деревню весенней порой —
И леса и луга зеленеют;
Всюду труд на полях, режут землю сохой,
Всюду взрытые пашни чернеют;
 
 
И, над ними кружась, громко птицы звенят,
В блеске вешнего дня утопая...
И задумался я, тишиною объят:
Мне припомнилась юность былая...
 
 
И с глубокой тоской вспоминаю мои
Позабытые прошлые годы...
Много искренних чувств, много теплой любви
Я для жизни имел от природы.
 
 
Но я всё растерял, очерствел я душой...
Где мое дорогое былое?
Редко светлое чувство, как луч золотой,
Озарит мое сердце больное.
Всё убито во мне суетой и нуждой,
Всё закидано грязью столицы,
В книге жизни моей нет теперь ни одной
Освежающей душу страницы...
 
 
И хотелось бы мне от тревог отдохнуть
В тишине деревенской природы;
На людей и на мир посветлее взглянуть,
Как гляделось мне в прошлые годы.
 
 
Но напрасно желанье мне душу гнетет.
Точно кроясь от быстрой погони,
По дороге прямой всё вперед и вперед
Мчат меня неустанные кони.
 
   

1

 
Я лесом шел, усталый, одинокий;
Дремучий лес вершинами шумел;
Внизу был мрак таинственно-глубокий...
И я невольно сердцем оробел.
 
 
Последний луч румяного заката
Погас вверху, и лес одела тьма...
Я изнемог... душа рвалась куда-то...
Мне были тяжки посох и сума.
 
 
Недолго шел я, – ноги подкосились,
И я упал под дерево, как сноп...
В моей груди все чувства притупились...
А лес был тих, как необъятный гроб.
 
 
В глухой тюрьме уснуть мне было б слаще!
Меня давила эта темнота...
И слышал я, что кто-то шел из чащи
Ко мне легко, беззвучно, как мечта.
То было что-то грозно-роковое,
То не был сон: я слышал наяву
И лязг косы о дерево сухое,
И треск ветвей, упавших на траву,
 
 
И чьих-то пальцев громкое хрустенье...
Грудь надорвал последний страшный стон...
Меня объяло полное забвенье,
И я уснул... Недолог был мой сон.
 

2

 
Я услыхал, вдали звучало где-то:
«Вставай, вставай! день близится! пора!»
Мой сон прервал блестящий луч рассвета,
Луч золотой счастливого утра.
 
 
И я дивился света переливам...
Тяжелый страх в душе моей исчез...
Каким румянцем девственно-стыдливым
Он был покрыт, дремучий этот лес!
 
 
Как он шумел, омытый, стройный, чистый!
Таким я лес не видел никогда.
Вокруг меня в кустах, в траве росистой
Жизнь пробуждалась всюду для труда.
 
 
И в воздухе, прохладой напоенном,
Чаруя слух, лилися звуки струн,
И кто-то пел, носясь в лесу зеленом,
Так чудно пел невидимый певун!
 
 
Казалось мне, то было вдохновенье...
Вздымалась грудь, кружилась голова,
Я весь горел, и в том бессловном пенье
Я находил и мысли и слова.
 
 
И мнилось мне, что сила жизни новой
С рассветом дня в мою вливалась грудь,
Я бодро встал, счастливый и здоровый,
И радостно пошел в далекий путь...
 
   

(Из Андерсена)

 
Среди высоких пальм верблюды издалека
Дорогой тянутся; они нагружены
Дарами щедрого властителя страны,
Несут богатый груз сокровищей Востока.
 
 
Властитель этот дар назначил для того,
Кто не искал наград и жил среди лишений,
Кто стал отрадою народа своего
И славой родины... Он найден, этот гений,
 
 
Великий человек, кто низкой клеветой
И завистью людской отправлен был в изгнанье.
Вот бедный городок: измученный нуждой,
Изгнанник здесь нашел приют и состраданье.
 
 
Но что там впереди? – Из городских ворот
Покойника несут навстречу каравана.
Покойник тот убог; за ним нейдет народ;
Он в жизни не имел ни золота, ни сана.
 
 
То был холодный труп великого певца,
Умершего в нужде, изгнаньи и печали, —
То сам Фирдуси был, которого искали...
Тернистый славы путь прошел он до конца!
 
   

(Из Андерсена)

 
За крепкой железной решеткой,
В холодных и тесных стенах,
Лежит на истлевшей соломе
Угрюмый преступник в цепях.
 
 
Вот луч заходящего солнца,
Играя, упал на окно.
Ведь солнце лучи рассыпает
На злых и на добрых равно.
Играющий луч в каземате
И стены и пол золотит.
На луч с отвращеньем и злобой
Угрюмый преступник глядит.
 
 
Вот птичка к окну прилетела
И с песнею села за ним.
Ведь птичка-певуиья щебечет
Равно и хорошим и злым.
 
 
Сидит на решетке железной
Она и щебечет: квивит!
Вертит миловидной головкой
И глазками чудно блестит.
 
 
И крылышки чистит и холит,
Встряхнется, на миг отдохнет —
И перышки снова топорщит
На грудке, и снова поет.
 
 
И, глаз не спуская, на птичку
Угрюмый преступник глядит.
По-прежнему-руки и ноги
Железная цепь тяготит...
 
 
Но легче на сердце, светлеет
Лицо, злые думы бегут,
И новые мысли и чувства
В душе одичалой растут.
 
 
Ему самому непонятны
Те мысли и чувства, – они
Лучу золотистому солнца
И нежным фиалкам сродни, —
 
 
Тем нежным, душистым фиалкам,
Что в дни благодатной весны
Растут и цветут у подножья
Высокой тюремной стены.
 
 
Чу! звуки рогов... Это трубят
Стрелки на валу крепостном.
Какой отголосок стозвучный
Прошел, прокатился кругом!
 
 
Испуганно птичка вспорхнула
С решетки и скрылась из глаз,
И солнечный луч побледневший
В тюремном окошке погас;
 
 
Погас – ив тюрьме потемнело,
И снова, суров и угрюм,
Преступник лежит одиноко,
Под гнетом вернувшихся дум...
 
 
А всё-таки доброе дело,
Что птичка пропела ему,
Что солнце к нему заронило
Луч света в глухую тюрьму.
 
   

 
Занялась заря на небе,
В поле ясно и тепло;
Звонко ласточки щебечут;
Просыпается село.
 
 
Просыпается забота,
Гонит сон и будит лень.
Здесь и там скрипят ворота —
Настает рабочий день.
 
 
Из ворот пастух выходит,
Помолившись на восток,
Он рожок берет – и звонко
Залился его рожок.
 
 
Побрело на выгон стадо,
Звук рожка замолк вдали,
И крестьяне на работу
На поля свои пошли.
Зреет рожь и колосится,
Славный плод дала земля!
Солнце встало, разливая
Свет на хлебные поля.
 
 
И, глядя на них, крестьяне
Жарко молятся, чтоб бог
Эти пажити от града
И засухи уберег;
 
 
Чтобы мог удачно пахарь
Всё посеянное сжать
И не стал бы в эту зиму
Горевать и голодать.
 
   

 
Умирая в больнице, тревожно
Шепчет швейка в предсмертном бреду:
«Я терпела насколько возможно,
Я без жалоб сносила нужду.
Не встречала я в жизни отрады,
Много видела горьких обид;
Дерзко жгли меня наглые взгляды
Безрассудных пустых волокит.
И хотелось уйти мне на волю,
И хотелось мне бросить иглу, —
И рвалась я к родимому полю,
К моему дорогому селу.
Но держала судьба-лиходейка
Меня крепко в железных когтях.
Я, несчастная, жалкая швейка,
В неустанном труде и слезах,
В. горьких думах и тяжкой печали
Свой безрадостный век провела.
За любовь мою деньги давали —
Я за деньги любить не могла;
Билась с горькой нуждой, но развратом
Не пятнала я чистой души
И, трудясь через силу, богатым
Продавала свой труд за гроши..
Но любви мое сердце просило —
Горячо я и честно любила...
Оба были мы с ним бедняки,
Нас обоих-сломила чахотка...
Видно, бедный – в любви не находка!
Видно, бедных любить не с руки!...
Я мучительной смерти не трушу,
Скоро жизни счастливой лучи
Озарят истомленную душу, —
Приходите тогда, богачи!
Приходите, любуйтеся смело
Ранней смертью девичьей красы,
Белизной бездыханного тела,
Густотой темно-русой косы!»
 
   

 
Утро.. . Солнце ярко блещет;
В каждой травке жизнь трепещет;
В небе тучки тихо бродят;
К речке девушка подходит.
 
 
С берега спустилась,
К плоту подошла...
Вдруг остановилась,
Точно замерла.
 
 
Сверху звонко льются звуки...
На груди скрестивши руки,
Песню слушает красотка;
Глазки смотрят нежно, кротко...
 
 
В глазках отраженье
Солнечных лучей...
Жаворонка пенье
Любо слушать ей...
 
 
Громче, громче звуки льются...
В сердце чистом раздаются
Те же звуки, те же трели...
Ярко щечки заалели...
 
 
Кровь заговорила
В молодой груди;
Губки шепчут: «Милый!
Милый мой, приди!..»
 
   

 
Полюбил парень душу-девицу,
Полюбил горячо, горячо...
Но девица над ним посмеялась..«
Положил он косу на плечо...
 
 
Вышел парень в поле,
Говорит: «Прости!
Грудь, не надрывайся,
Сердце, не грусти!
 
 
Я пойду, удалец, на Украйну,
Бодро травушку стану косить;
За работой, быть может, красотку
Мне удастся забыть, разлюбить.
 
 
Я к себе на помощь
Бога призову!..»
И слеза бедняги
Канула в траву.
 
 
Помолившися богу усердно,
Он в дорогу пошел одинок...
И где пала слеза удалого —
Зародился душистый цветок.
 
 
Солнца луч горячий
Ту слезу согрел —
И цветок душистый
В поле заалел.
Поднялся над травой он зеленой.
Любовалися птички одне.
Лучезарной его красотою
И звенели над ним в вышине,
 
 
Перед ним кружились
Мошки, и пчела
В утренние росы,
Сок его пила.
 
 
И тогда лишь узнала девица,
Как любила она удальца;
В ней мучительно сердце забилось,
И сбежала вся краска с лица,
 
 
И хотелось бедной
Милого вернуть;
Горем надрывалась
Молодая грудь.
 
 
Выходила красавица в поле,
И на травушку, плача, легла,
И слезами горючими нежный,
Лучезарный цветок облила...
 
 
Плакала, рыдала
И звала с тоской:
«Воротись, желанный,
Милый, дорогой!..»
 
 
И, облитый слезами девицы,
Побледнел и завянул цветок:
Лепестки опустились бессильно,
И согнулся его стебелек.
 
 
Попусту девица
Милого звала....
Над цветком жужжала
Жалобно пчела...
 
   

 
Что грустно мне? О чем я так жалею?
Во мне уж нет ни силы, ни огня...
Слабеет взор... Я стыну, холодею...
И жизнь и свет отходят от меня.
 
 
Меня зовет какой-то голос свыше.
Мне кажется, что я уж не живу:
И шум людской становится всё тише,
И смерти вздох я слышу наяву.
 
 
Как лист в ручье, теченьем струй гонимый,
Поблекший лист, оторванный с куста, —
Куда-то вдаль я мчусь неудержимо,
Неслышно мчусь, как дух или мечта.
 
 
Душа назад, как птица, рвется жадно;
Но мчит вперед поток ее немой...
А солнце светит ярко и отрадно,
Душистый клен шумит над головой.
 
 
И дороги душе моей скорбящей
Леса, луга, сияющая высь,
И я взываю, к жизни уходящей:
«Не покидай! Постой! Остановись!»
 
 
«Мне дорог свет! – твержу в бреду я страстно.
Не уходи!» Желаньем грудь полна!
Я трепещу, я плачу, – но напрасно!
Вот-вот уйдет последняя волна...
 
 
Что ж будет там, в неведомом мне мире,
За этой страшной, тайною чертой?
Польется ль жизнь спокойнее и шире
В пространстве светлом вечности
 
 
Иль будет тьма мертвящая, и эта
Немая тишь, и бездна пустоты?..
Ни чувств, ни слов, ни времени, ни света,
Ни мимолетной радостной мечты...
Нестися вдаль, не чувствуя движенья,
Жить и не жить, томиться в полусне,
Не видя снов, не зная пробужденья...
Ничтожным быть! – О, страшно, страшно мне!