Текст книги "И.З. Суриков и поэты-суриковцы"

Автор книги: Иван Суриков

 
Точно море в час прибоя,
Площадь Красная гудит.
Что за говор? Что там против
Места лобного стоит?
 
 
Плаха черная далеко
От себя бросает тень...
Нет ни облачка на небе...
Блещут главы... Ясен день.
 
 
Ярко с неба светит солнце
На кремлевские зубцы,
И вокруг высокой плахи
В два ряда стоят стрельцы.
 
 
Вот толпа заколыхалась, —
Проложил дорогу кнут:
Той дороженькой на площадь
Стеньку Разина ведут.
 
 
С головы казацкой сбриты
Кудри, черные как смоль;
Но лица не изменили
Казни страх и пытки боль.
 
 
Так же мрачно и сурово,
Как и прежде, смотрит он, —
Перед ним былое время
Восстает, как яркий сон:
 
 
Дона тихого приволье,
Волги-матушки простор,
Где с судов больших и малых
Брал он с вольницей побор;
 
 
Как он с силою казацкой
Рыскал вихорем степным
И кичливое боярство
Трепетало перед ним.
Душит злоба удалого,
Жгет огнем и давит грудь,
Но тяжелые колодки
С ног не в силах он смахнуть.
 
 
С болью тяжкою оставил
В это утро он тюрьму:
Жаль не жизни, а свободы,
Жалко волюшки ему.
 
 
Не придется Стеньке кликнуть
Клич казацкой голытьбе
И призвать ее на помощь
С Дона тихого к себе.
 
 
Не удастся с этой силой
Силу ратную тряхнуть —
Воевод, бояр московских
В три погибели согнуть.
 
 
«Как под городом Симбирском
(Думу думает Степан)
Рать казацкая побита,
Не побит лишь атаман.
 
 
Знать, уж долюшка такая,
Что на Дон казак бежал,
На родной своей сторонке
Во поиманье попал.
 
 
Не больна мне та обида,
Та истома не горька,
Что московские бояре
Заковали казака,
 
 
Что на помосте высоком
Поплачусь я головой
За разгульные потехи
С разудалой голытьбой.
Нет, мне та больна обида,
Мне горька истома та,
Что изменною неправдой
Голова моя взята!
 
 
Вот сейчас на смертной плахе
Срубят голову мою,
И казацкой алой кровью
Черный помост я полью...
 
 
Ой ты, Дон ли мой родимый!
Волга-матушка река!
Помяните добрым словом
Атамана-казака!..»
 
 
Вот и помост перед Стенькой...
Разин бровью не повел.
И наверх он по ступеням
Бодрой поступью взошел.
 
 
Поклонился он народу,
Помолился на собор...
И палач в рубахе красной
Высоко взмахнул топор...
 
 
«Ты прости, народ крещеный!
Ты прости-прощай, Москва!..»
И скатилась с плеч казацких
Удалая голова.
 
   

(Бабушкина сказка)

1

 
На краю селенья
Хатка пошатнулась;
К хатке дружелюбно
Ивушка нагнулась.
Темными ветвями
Хатку приукрыла,
Чтобы жарким летом
Ей прохладно было.
 
 
В хатке одиноко
Век свой доживает
Бабушка Маланья, —
Кто ее не знает!
 
 
Здесь по всей сторонке,
В каждой деревушке,
С деда до ребенка
Знают о старушке.
 
 
Хворь кого прихватит, —
А пора-то – страда, —
В поле люд рабочий
В это время надо.
 
 
Ну, а как больного
Без призора бросить?
И бегут к старушке,
Домовничать просят.
 
 
Нет у ней отказа, —
Добрая такая!
За больным старушка
Ходит, как родная.
 
 
Любят ее дети
За привет да ласки, —
Бабушка Маланья
Говорит им сказки.
 

2

 
Ясный летний вечер,
В воздухе прохлада;
С поля воротилось
На селенье стадо.
Смолкли шум и говор:
Смучен люд трудами.
Ивушка над хаткой
Не качнет ветвями.
 
 
Тишь кругом такая —
Хоть бы где словечко...
Бабушка Маланья
Вышла на крылечко.
 
 
К бабушке Маланье
Дети собралися.
Глянь, у ней гостинцы
Для детей нашлися.
 
 
То-то детям любо,
То-то им утеха!
Сколько у малюток
Радости и смеха!
 
 
Пристают к ней дети,
Зная старой ласку:
«Бабушка Маланья,
Расскажи нам сказку!»
 
 
– «Что мне с вами делать?
Баловни вы, право!
Всё скажи вам сказку —
Только и забавы.
 
 
Прежде я вот много
Сказок этих знала,
Да перезабыла —
Старость доконала.
 
 
Памяти-то нету —
Вот беда-досада;
А сказать вам, детки,
Сказку, видно, надо.
 

3

 
Далеко отсюда
Есть село большое;
В том селе когда-то
Жили муж с женою.
 
 
Жили по крестьянству
Люди те богато:
Двор скотом был полон,
А достатком хата.
 
 
Жили эти люди
И нужды не знали;
Был у них сыночек,
Титушкою звали.
 
 
Был у них один он —
Ну и рос он в холе:
Белый и румяный,
Что цветочек в поле.
 
 
Титушку мать любит,
В нем души не слышит,
Только ей и дела —
На сыночка дышит.
 
 
То его умоет,
То его причешет,
Даст ему гостинца,
Сказкою потешит.
 
 
Летом соберутся
Дети на лужайку
И игру затеют
В городки иль в свайку.
 
 
Титушке с детям и
Поиграть охота —
Мать его не пустит:
«Что ты, милый, что ты!
Не ходи – головку
Напечет там солнце;
Сядь вот здесь, на лавке,
И гляди в оконце».
 
 
А зимой катаньем
Тешатся ребята —
Титушке же выйти
Мать не даст из хаты.
 
 
«Не ходи – морозно,
Дитятко родное!
Ну как захвораешь, —
Горюшко мне злое!
 
 
Что мне, бедной, делать?
Я умру с печали...»
Годы проходили,
Годы миновали...
 
 
Титушка уж парнем
Стал из паренечка;
Мать же, как и прежде,
Холит всё сыночка.
 
 
Что ом ни попросит —
Всё ему готово:
Сапожки со скрипом
Иль кафтанчик новый.
 
 
Никакой работы
Титушка не знает:
То лежит на лавке,
То в селе гуляет.
 
 
И жене с досадой
Молвит муж, бывало:
«Что ты его холишь?
Дурень выйдет малый!
Ты б его по дому
К делу приучала,
Чем к гульбе, к безделью.
Толку в этом мало!
 
 
Ну, как нас не будет,
Что он станет делать?
По миру скитаться,
У чужих обедать?»
 
 
Ну да где ж, бывало,
Столковать с женою:
Та горой за сына...
Муж махнет рукою...
 
 
Как-то раз с сыночком
Что-то приключилось:
Слег он, просит меду —
Меду не случилось.
 
 
Бросилася баба
Ночью, в непогоду,
С бураком к соседям
Раздобыться меду.
 
 
Где-то для сыночка
Меду отыскала;
Крепко застудилась
Да и захворала.
 
 
Только два дня баба
Мучилась на свете
Да и богу душу
Отдала на третий;
 
 
А за нею вскоре
И мужик убрался.
И один на свете
Титушка остался.
И в добре, достатке
Он недолго пожил, —
Что по дому было,
Всё проел да прожил.
 
 
И лежит день целый
Парень – голодает,
Как добыть трудами
Хлеб себе – не знает.
 
 
Сжалился над малым
Дедушка Порфирий;
Человек был умный
Он в крестьянском мире.
 
 
К дедушке Порфирью
Собирались часто
На совет крестьяне, —
Скажет что, и баста!
 
 
Как-то дед Порфирий
К Титушке заходит;
Помолившись богу,
Речь он с ним заводит:
 
 
«Ну, скажи, дружище,
Как тебе живется?
Как тобой хозяйство
По дому ведется?»
 
 
Титушка промолвил
Дедушке со вздохом:
«Ох, живется горько!
Ох, живется плохо!»
 
 
– «Слушай, Тит, – есть слово
До тебя такое,
Что свое хозяйство
Справишь ты плохое.
Я чужим достатком
Не хочу разжиться:
Своего довольно
Будет прокормиться.
 
 
Твой отец по дружбе
Рассказал мне это:
Клад – и клад немалый —
Схоронил он где-то.
 
 
Ты возьми-ка заступ, —
Дело на свободе, —
Да вскопай поглубже
Землю в огороде.
 
 
Может, клад отцовский
Где и попадется;
А тогда, ты знаешь,
Славно заживется».
 
 
Тит взялся за заступ, —
Малому в забаву:
В огороде землю
Он вскопал на славу.
 
 
Да на клад отцовский
Парень не наткнулся.
Посмотрел дед старый,
Только усмехнулся.
 
 
«Что, нашел?» – он молвил.
– «Нет, не отыскался».
– «Экая досада!
Где ж он затерялся?
 
 
Клад сыскать – не репу
Выдернуть, примерно;
Всё-таки отыщем
Клад мы этот – верно.
Огород-то вскопан —
Сделай-ка, брат, грядки,
Да на них с молитвой
Посади рассадки.
 
 
Посмотри – капуста
Важная родится,
А она для дому,
Знаешь, пригодится».
 
 
Титушка охотно
Делает и гряды,
И на них с молитвой
Садит он рассады.
 
 
«Огород исправен,
Пусть растет рассада,
А теперь ты в поле
Поищи-ка клада.
 
 
Заступом-то трудно, —
Взрой его сохою.
Приходи, я лошадь
Отпущу с тобою.
 
 
Ведь земля сохою
Глубоко берется;
Под соху, наверно,
Клад и попадется...»
 
 
Титушка и поле
Всё вспахал сохою...
Нет как нет всё клада,
Дуй его горою!
 
 
Дед выходит в поле, —
Титушка трудится
Так, что даже градом
Пот с лица катится.
«Что, нашел?» – дед молвил.
– «Нету, не попался».
– «Экая досада!
Где ж он подевался?
 
 
Ну, да это горе —
Горе не большое!
Ведь вспахать и поле —
Дело не худое.
 
 
Ты его пройди-ка,
Парень, бороною,
Да зерном засеем
Мы его с тобою.
 
 
Посмотри, какая
Рожь у нас родится!
Будут все соседи
На нее дивиться».
 
 
Взборонил Тит поле
И засеял рожью.
Вырастай, родная,
Благодать ты божья!..
 
 
И с тех пор к работе
Малый приучился;
Он с утра до ночи
По́ дому трудился.
 
 
Стал такой работник —
Не сыскать другого:
За́ пояс в работе
Он заткнет любого...
 
 
От трудов-работы
Зажил Тит богато:
Двор скотом стал полон,
А достатком хата...»
Бабушка умолкла;
Головой седою
Наклонилась к детям,
Гладит их рукою.
 
 
«Ну, ступайте, детки!
Время уж до хаты...
Станете трудиться —
Будете богаты».
 
 
– «Бабушка, а клад-то
Где же подевался?
Али не отыскан
Так он и остался?» —
 
 
Дети с любопытством
Бабушку спросили.
«Нет, сыскался, детки...
Он в труде да в силе».
 

II
Поэты «Рассвета»

А. Бакулин

Александр Яковлевич Бакулин, дед В. Я. Брюсова с материнской стороны, родился в 1813 году в городе Ельце в довольно богатой купеческой семье. В 40-х годах состояние семьи стало приходить в упадок. Во время сильнейшего пожара в Ельце сгорело все ее имущество.

Бакулину пришлось вести суровую борьбу за существование. Со временем дела его несколько поправились. С 50-х годов он становится на разные сроки владельцем мельниц или арендует имения в Тамбовской, во Владимирской губерниях, работает в них вместе с сыновьями. Умер Бакулин в Москве в январе 1894 года.

Писал Бакулин очень много (очевидно, начиная с 40-х годов до конца жизни). Он является автором множества басен, а также стихотворных сказок на русские фольклорные сюжеты, поэм, прозаических повестей, пьес, бытовых очерков и т. д. [1]1
  Автографы его сочинений хранятся в ПД.


[Закрыть] Печатался Бакулин мало: при его жизни была издана одна маленькая книжечка – «Басни провинциала» (М., 1864 – без имени автора. В 1903 году В. Я. Брюсов опубликовал несколько стихотворений деда со своим предисловием. [2]2
  Стихотворения и басни А. Я. Бакулина. – «Русский архив». 1903, № 3, с. 437—444.


[Закрыть]

Басня

 
Глядела Кошка на Щегла, —
Не то чтобы она его хотела слушать,
А ей хотелося его бы скушать,
Да высоко висел, достать всё не могла.
Вдруг клетка сорвалась, на низ слетела,
А Кошка тут как и была:
Схватила бедного Щегла
И съела.
 

–

 
Как высоко ни стой,
А помни, милый мой:
Что можно вдруг упасть
И Кошке в рот попасть.
 
   

Басня

 
Раз встретилась с ослом лисица,
Ему поклон пренизкий отдала.
«Откуда ты бредешь, сестрица?»
– «Да вот у льва была».
– «Ну, что, о чем там толковали?»
– «Да всё о том мы рассуждали,
Кого б начальником поставить над скотами...
Была там речь и о тебе,
Да, говорит, нельзя: не нравишься ушами,
Тут я подумала в себе
(Уж это пусть останется меж нами):
Нельзя ль урезать их тебе вершка хоть два,
А я уж, так и быть, замолвила б у льва
За друга милого словечко,
Подумай-ка: почет и теплое местечко».
– «Да что ж, пожалуй, я готов».
 

–

 
А сколько есть не только что скотов, —
Людей,
Которые для выгоды своей,
Когда в виду ее имеют,
Не только что ушей —
Души не пожалеют.
 
   

Басня

 
Лука Фому, соседа своего, спросил:
«Корову продал?» – «Да».
– «На что?» – «Нужда».
– «Ты у меня бы попросил,
Я дал бы на нужду».
– «Да ты же видел всю голду,
Как старшина и староста меня <бранили>,
Чуть-чуть не засадили;
Ты подле ведь стоял,
Что ж ты тогда мне не сказал?»
– «Чай, ребятишки выли?»
– «Все выли, выл и я
И вся семья».
– «Жаль, жаль... А я бы дал...»
 

–

 
Жалетелей на свете много,
А помощь только жди от бога.
 
   

С. Григорьев

Степан Алексеевич Григорьев родился в 1839 году в Перми. Ко времени издания «Рассвета» он вел торговлю галантерейным товаром. В начале 70-х годов пережил семейную драму, привлекшую внимание товарищей Григорьева. Еще раньше началась скитальческая полоса его жизни.

В начале 70-х годов Григорьев, очевидно, не раз бывал в Москве. Последние годы жизни он служил артельщиком на железной дороге» проживая сначала в Брест-Литовске, а затем на одной из маленьких станций неподалеку от него. На его долю выпадали новые беды и обиды, все они поведаны в его письмах, письмах Сурикова к товарищам и т. д. Изредка Григорьеву удавалось вырваться на короткий срок в Москву.

Умер он 3 ноября 1874 года в возрасте тридцати пяти лет, в Москве, в Мариинской больнице, от чахотки. [1]1
  См. неопубликованное письмо Сурикова к В. Р. Зотову от 20 ноября 1874 г. (ПД).


[Закрыть] Гибель его была ускорена пристрастием к вину.

Печатался Григорьев, очевидно, с начала 70-х годов, преимущественно в «Иллюстрированной газете». Единственный сборник – «Стихотворения» (М., 1872) – посвящен автором Ивану Захаровичу Сурикову. [2]2
  Рукописи писем и стихотворений Григорьева хранятся в ГБЛ в ПД.


[Закрыть]

 
Ах, люби меня, да не сказывай,
Про тоску мою не расспрашивай.
Не разведывай моей думушки,
Не ходи гадать к сватье-кумушке.
Откажися знать мое прошлое,
Детство горькое, детство пошлое!
 
 
Только будь ко мне ты внимательна
И на жизнь гляди обстоятельно.
Будь хозяйкою работящею,
Понимай нужду настоящую,
С делом справишься – рук не складывай,
Делать что тебе – предугадывай.
 
 
Помогай в нужде – не рассказывай,
Своих дум другим не навязывай.
И легко тогда наша жизнь пойдет,
И тоску мою, как крылом, смахнет.
Ах, взаимно жить нам охотнее,
Да и труд вдвоем повольготнее.
 
   

 
Жаркое солнце над нивой гуляет,
Вольная пташка в лесу распевает,
Лоснится нива волной золотою,
Колос целуется с пыльной землею.
Песня за пашней вдали раздается —
По сердцу ядом страдание льется:
То завывает, то дико застонет,
Грубый напев оборвется, потонет...
Русская песня! зачем ты уныла?
Иль тебе жизнь одну грусть подарила?..
 
   

 
Звук цепей и скрип шагов
По степи морозной,
Гул суровых голосов,
Крик команды грозной.
 
 
Коней ржанье, волков вой,
Пустыри, проселки,
Вдоль дороги столбовой
Сосенки да елки.
 
 
По сугробам зайца след,
Песни вьюги, стоны,
Серебристый снега цвет,
Карканье вороны.
 
 
Небо звездное, луна
В радужном сиянье;
Впереди лишь даль видна,
А за ней – страданье...
 
   

 
Друг, проснись! давно зарею
Ночка темная сменилась,
И, умывшися росою,
Зелень снова оживилась.
 
 
Встало солнце. С солнцем этим
Пахарь ниву удобряет,
Хлеб насущный малым детям
Потом, кровью добывает.
 
 
За межою пашни дальней
Даже женщина боронит,
Горе песнею печальной
От себя бедняжка гонит!
Сердцу близки песни звуки.
День к труду нас призывает,
У нас разум есть и руки,
Труд нам счастье обещает.
 
   

 
Ночь давно, и кругом
Мирный сон, тишина,
Серебристым серпом
Смотрит с неба луна.
 
 
Воздух влажен, душист,
Даль прозрачна, ясна,
Не шелохнется лист,
Полный неги и сна.
 
 
Дремлют нивы в тиши,
Колос тучный склоня;
В этот час у души
Много дум и огня...
 
   

 
Ночь и тишь над землей...
Лунным светом облит,
Храма крест золотой
В небе блещет, горит.
 
 
Спит село. Горе, труд —
Всё забыто пока,
В мир счастливый несут
Грезы сна бедняка.
 
 
Видит он,новый дом,
В нем простор, чистота,
Крытый двор, много в нем~
Птиц домашних, скота.
Полон хлеба амбар,
Сторожит его пес
(Если везть на базар,
Будет целый обоз).
 
 
Пахнет щами в избе,
На шестке ветчина.
Паном-пан сам себе,
Он сидит у окна.
 
 
Односельцы к нему
Занять денег идут,
Даже власти ему
Все почет отдают.
 
 
Но ребенка вдруг крик
Сон отрадный прервал,
И, проснувшись, мужик
В голове почесал.
 
 
Весь день думал бедняк,
Вея рожь на гумне:
Хорошо бы жить так,
Как он видел во сне.
 
 
Но, знать, доли такой
Бедняку не видать
И весь век свой с нуждой
Суждено коротать.
 
   

 
Ветер воет за горой,
Вихри степью вьются,
Тучи черною грядой
По небу несутся.
 
 
Молнья брызнула, и гром
Глухо прокатился,
И мгновенно мрак кругом
Светом озарился.
Застонал дремучий лес,
Дико зашатался,
Как вторично гром с небес
С молнией прорвался.
 
 
Раздробите ж до корней,
Громовые тучи,
По лесам остатки пней
Пламенем летучим!
 
 
Пусть развеется, что прах,
Рухлядь вековая
И взрастет на тех местах
Сила молодая.
 
   

 
Сильный холод, туман над землей,
Дым по крышам из труб расстилается;
Точно огненный шар без лучей,
Сквозь туман солнца свет пробивается.
 
 
И стоит в сжатом воздухе гул,
Звуки кованых санок визгливые,
Едет плотный купец, завернул
В воротник свои щеки красивые.
 
 
Нарумяненный нищий бежит
И свой нос прикрывает лохмотьями,
И лицо его ветер знобит;
Сыплет снег, обрывая с крыш хлопьями.
 
 
Дров два воза везет мужичок,
На базар не спешит, не торопится;
На пути встретил он кабачок,
Привернул обогреться, как водится
 
 
Обморозивши руки, в кабак
Обогреться спешит горький пьяница;
Угостившись з.а медный пятак,
Пьян и весел и жизнию хвалится.
 
 
А уж жизнь его – слезы глядеть:
Холод, голод, позор и ничтожество;
Но теперь он готов всем бы петь
Богачам про их бедность-убожество.
 
 
И идет он панелью – нейдет,
Громким смехом в слезах заливается,
То прохожий его подтолкнет,
То он сам, как былинка, шатается.
 
 
А панель так чиста и гладка,
Совершенно катку подобляется, —
Поскользнулась бедняги нога,
И он носом в панель ударяется.
 
 
Кровь и брань... Полицейский на грех
Подоспел, подхватил он сердечного
И повел... а вослед ему смех
Раздавался народа беспечного.
 
 
В лавку девочка, ежась, спешит,
В куцавейке, с ручонками голыми;
А мороз всё крепчает, трещит,
Стеклы окон рисуя узорами.
 
   

С. Дерунов

Савва Яковлевич Дерунов родился 5 января 1830 или 1831 года В деревне Большие Ветхи. Пошехонского уезда Ярославской губернии. Родители его – крестьяне. Отец умер, когда Савве было семь лет. Семья жила бедно.

Десяти лет Дерунова отдали в другое село в услужение к родственнику в кабак. Через несколько лет (очевидно, в 1844 или 1845 году) его отослали в Москву к другим родственникам. Дерунов стал служить у них в пивной лавке. К тому времени он самостоятельно овладел грамотой и вскоре пристрастился к чтению, а затем и к сочинению песен и собиранию фольклорных материалов. Дерунов постоянно служил в пивных лавках, а в начале 50-х годов приобрел свою «портерную».

В середине 50-х годов оп познакомился с «писателем-самоучкой» Ф. Ф. Венцовым, торговавшим в табачной лавке. Венцов и был его первым литературным учителем.

В 1856 или 1857 году Дерунов уехал в село Козьмодемьянское Пошехонского уезда, где и провел остальные годы жизни, лишь изредка выезжая за пределы своей губернии, в Москву и Петербург. Причиной возвращения в деревню Дерунов в автобиографии называет нездоровье. В селе он снял харчевню, затем приобрел около 50 десятин земли, на которой вел хозяйство.

Активно участвовал Дерунов в пореформенную пору в работе земских учреждений. Долгие годы был уездным, а затем губернским гласным, членом училищного совета – попечителем школы в Козьмодемьянском. Особенно много сил Дерунов уделял борьбе за права и совершенствование земской школы, за связь ее с крестьянской жизнью и трудом.

Он был человеком деятельным, интересы его широки и разнообразны. Ему принадлежат труды по этнографии, сельскому хозяйству (особенно маслоделию), кустарной промышленности, народному образованию, земскому делу. За сельскохозяйственные продукты Дерунов не раз получал медали на различных выставках. Был удостоен звания члена-корреспондента Общества любителей естествознания, этнографии и антропологии при Московском университете. Постоянно выступал с корреспонденциями о местных делах в провинциальной и столичной печати.

Письма Дерунова свидетельствуют о его несомненной образованности и многообразных ь -ересах. Он был склонен ко всякого рода теоретическим размышлениям. В письмах к А. М. Скабичевскому [1]1
  ПД.


[Закрыть] он, например, вспоминает о своих спорах с ним насчет значения естествознания и статей Д. И. Писарева. «Я еще не разучился верить в его авторитет и громадный талант», – пишет он 10 января 1894 года.

Дружеские отношения связывали Дерунова с другим литератором – ярославцем Л. Н. Трефолевым. Знакомство с Суриковым состоялось, видимо, ранее, чем тот взялся за собирание «Рассвета». Дерунов неоднократно (в автобиографии, в стихотворении «Юнцом на Зубовском бульваре...» и т. д.) заявлял, что тесное их знакомство завязалось в Москве в 1857 году. Однако если даже память не изменила в данном случае Дерунову, все же эта встреча могла носить лишь мимолетный характер. Суриков, обращаясь к Дерунову 13 мая 1872 года, пишет, в частности: «Извини, брат, мою бесцеремонность, что я начал мое письмо словами «Друг Савва Яковлевич», но что делать: так сорвалось или я так чувствовал». [2]2
  ПД.


[Закрыть] По тону письма незаметно, что знакомство поэтов давнее.

В последние годы жизни Дерунов почти утратил зрение, письма и стихотворения последних лет записаны под его диктовку. Умер он 29 (по другим сведениям – 30-го) июля 1909 года.

Обстоятельная автобиография Дерунова, касающаяся первых десятилетий его жизни – дореформенного времени, частично опубликована в журнале «Родная речь» (1897, №№ 14—24).[3]3
  Остальные главы, оставшиеся неопубликованными, хранятся в ПД.


[Закрыть]

Первые стихотворения Дерунова появились в печати в начале 1860-х годов. В течение жизни он печатался в «Воскресном досуге», «Грамотее», «Развлечении», «Народном чтении», «Народной беседе», «Иллюстрированной газете», «Иллюстрированной неделе», «Мирском вестнике», «Будильнике», «Пчеле», «Живописном обозрении» и других. Он был участником едва ли не всех сборников стихотворений «поэтов-самоучек», изданных при его жизни: «Родные звуки» (вып. 1– М., 1889, вып. 2 —М., 1891), «Наша хата» (М., 1891), «Звезды» (М., 1891), «Думы» (М., 1895), «Грезы» (М., 1896), «Нужды» (М., 1896—1897).

Подготовленные Деруновым к печати сборники его стихов не раз запрещались цензурой в Москве и Петербурге. Только в конце жизни, в 1904—1906 годах, ему удалось издать четыре тоненькие книжечки стихов (местом издания в них обозначено Пошехонье). Это первая («Бедный Ваня подкидыш»), вторая, третья и четвертая (все под названием «Стихотворения») «розовые книжки». Они адресованы «детям-грамотеям» (первые две) и «подросткам-грамотеям».

Основные псевдонимы Дерунова: Востробородов, Сербский, Слово-Добро.