Текст книги "Те, кто любит. Книги 1-7"

Автор книги: Ирвинг Стоун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 37 страниц)

– Я поговорю с ней, – сказала Мэри успокаивающим тоном. – Надень шерстяные чулки и непромокаемые ботинки.

Она присела на край шерстяной простыни – искусство ткачества Элизабет Смит передала своим трем дочерям, – и к Абигейл стало возвращаться хорошее настроение. Мать любит ее и желает ей счастья. Поскольку Абигейл давно решила, что не позволит матери обречь себя на пассивную жизнь затворницы, зачем же расстраиваться?

Мужчины провели на веслах плоскодонку до острова Рейнсфорд, во время плавания Абигейл и Мэри сидели на корме, глядя на тихое течение и прикасаясь пальцами к воде, казавшейся им прохладной. Оба мужчины были прирожденными гребцами, Джон Адамс хранил молчание, и ему явно нравилось испытывать физическое напряжение. Ричард Кранч рассказывал в ритм с ударами весел о водяных устройствах на Темзе, о том, как по всему Лондону распределяется вода с помощью насосов и зубчатых колес.

Иногда мужчины забрасывали удочки, но рыба не клевала, и они, проведя лодку вокруг острова, вытащили ее на берег. Девушки нашли среди желтых цветов и болотного розмарина плоский камень и разложили на нем приготовленные Феб кушанья: жареные цыплята, сидр и лепешки. После еды Мэри и Кранч отправились искать морские ракушки. Джон расстелил свое пальто у берега под стогом сена, которое Адамс-старший обычно покупал по пять шиллингов за тюк.

Абигейл присела на пальто, любуясь видом окрестностей, скалистым островом, утопавшим в зарослях цветов, и вслушиваясь в крики морских чаек.

Когда Джон Адамс упомянул одно из дел, над которым он работает, она повернулась и посмотрела на него.

– Почему люди говорят, что право – это грязный бизнес?

– Потому, что это так! – Ее поразила его запальчивость. – Возьмите, к примеру, Брейнтри. Вы никогда не видели, какое постыдное шарлатанство творится в этом городе. Смешных тяжб стало так много, что даже камни вопят об этом. В нашей провинции существует поговорка «сутяжнический, как Брейнтри».

– Почему так получилось?

– У нас множество крючкотворов, выдающих себя за присягнувших адвокатов. Простите меня за резкость, но в прошлом году один из них, капитан Холлис, пытался опорочить мою репутацию, после того как я доказал городу, что этот капитан никогда не приносил присягу в качестве адвоката.

Он трясся от ярости. Она нежно прикоснулась пальцем к его руке:

– Но он вам не навредил?

Ее сочувственный голос больше, чем прикосновение пальца, успокоил Джона.

– Нет. Я намерен оставаться в Брейнтри и покончить со сварой, учиненной этими нечистоплотными неучами в праве. Они побуждают городских жителей затевать тяжбы друг с другом. В этом их преступление. Некоторые из них так ловки, что прибирают к рукам поместья наших соседей. Вы слышали обвинение, брошенное судьей Дайером: «Адвокаты кормятся за счет грехов народа»?

– Вероятно, поэтому адвокаты были издавна запрещены в Новой Англии.

– Эти люди не адвокаты, мисс Абигейл. Они никогда не изучали право. Большинство из них это возбудители процессов, развлекающих завсегдатаев таверн. Это подобно тому, как если бы доктор Коттон Тафтс принялся ходить по городу, призывая жителей принимать отравленную пищу, а потом стал взимать с них мзду за лечение.

– Но если право состоит из того, что вы назвали «грязным крючкотворством и смехотворными тяжбами», то почему вы хотите заниматься юридической практикой?

Его возбуждение сразу же испарилось, и выражение лица потеплело. Она заметила, что его глаза подобны поверхности моря и их окраска зависит от погоды: жемчужно-серые, когда облака нависают над головой, лазоревые на ярком солнце, зеленые при дожде и фиолетовые при буре; переменчивый человек с перепадами настроения подобен океану, в котором отражается небо. Он глубоко вздохнул, как бы уйдя в себя.

– У меня была склонность к проповедям. Я учился упорно и много сил отдал изучению теологии. Но в конце концов у меня не сложилось убеждение, что могу быть ортодоксально верующим. Ни священник, ни сам папа не имеют права сказать, чему я обязан верить, и я не поверю ни единому их слову, если полагаю, что оно не основано на разуме и не является откровением. Каждый человек имеет право говорить, думать и действовать по своему разумению в религии, так же как в политике.

– Мой отец не стал бы оспаривать эту концепцию.

– У меня пытливый ум. Временами я обнаруживаю, что думаю как поклонник антиномии,[6]6
  Антиномия – попытки разума выйти за пределы опыта.


[Закрыть] и поскольку один из проповедников, с которым я жил в пансионате во время учебы, был изгнан из конгрегации за такую ересь…

– Короче говоря, вас не допустили до службы?

Он повернулся и посмотрел ей прямо в лицо.

– Я восхищаюсь юриспруденцией, мисс Абигейл. Право – это кодифицированный разум. Право – это справедливость. Оно гарантирует наши права. Без кодифицированного права мы жили бы как дикари. Истинные юристы тратят свое время на то, чтобы избавлять людей от неприятностей. Когда я решил посвятить себя праву и пошел в ученики к мистеру Путнаму, знаете, какой вопрос я задал самому себе?

Она улыбнулась; теперь она не в силах остановить Джона Адамса. Он вытянул свои короткие руки перед собой так, что пальцы пухлых ладоней почти соприкасались, словно он обнимал и судью, и присяжного заседателя.

– Я спрашивал себя: какие правила следует соблюдать, чтобы стать видной фигурой, быть полезным и уважаемым? И принял твердое решение никогда не допускать подлости и несправедливости в юридической работе, просиживал за книгами по вопросам права, по меньшей мере, шесть часов в день, добиваясь ясного понимания справедливого и неправедного, законного и беспристрастного. Я искал ответа в римских, французских, английских трактатах о естественном, гражданском, обычном и конституционном праве. Старался извлечь из анналов истории представление об истоках и предназначении правительства, ведь все цивилизованные правительства основаны на беспристрастном законе. Сравнивал влияние правительства во все века на общественное благосостояние и личное счастье. Изучал труды Сенеки и Цицерона, Винниуса…

Его голос звучал звонко и ясно, с чувством гордости за самого себя. Вдруг его глаза затуманились, и его тяжелая голова на короткой шее поникла.

– Я произнес целую речь, верно? – спросил он вполголоса.

– Меня она взволновала.

– Меня также. В Гарварде я входил в клуб студентов, и они часто просили меня почитать на их встречах, главным образом трагедии. Им казалось, что я обладаю способностями оратора и что из меня получится скорее адвокат, чем священник. – В его голосе зазвучала ирония. – Мне недавно исполнилось двадцать шесть лет, и вот уже шесть лет, как я изучаю право. Из двадцати шести лет жизни так мало использовано по целевому назначению. Я все еще плоховато знаю латынь и греческий…

– У вас склонность к самобичеванию, – сказала Абигейл.

– Каждый вечер даю себе клятву, что встану с восходом солнца и прочту книги Литлтона и Кока. Однако вместо этого сплю. Я сознательно перестал изучать математику и философию, чтобы высвободить время для Локка и Монтескье. Я жажду больше познать этику, мораль и английскую литературу: Мильтона, Чосера, Спенсера, Свифта.

– После этого на что вы используете ваше время?

– Буду ухаживать за девушками.

Она с удивлением уставилась на него широко раскрытыми глазами, недоверчиво приоткрыв рот. Потом они расхохотались.

– Это неправда, знаете, – прошептал он.

– Что неправда?

– Что она очаровала меня. Я никогда не ухаживал всерьез за вашей кузиной Ханной. Ох, я мог бы, если бы Джонатан Сиуолл и Эстер Куинси однажды вечером не захватили нас врасплох и не вмешались в нашу беседу.

Он вскочил со стула и принялся ходить взад-вперед около своего пальто, расстеленного на песке.

– Тот брак поверг бы меня в нищету и безвестность. Ваша кузина Ханна мастер поддразнивать: она обхаживала Ричарда Кранча, Парсона Уиберда, меня и в то же время писала страстные письма с признаниями доктору Белу Линкольну.

Он вдруг остановился.

– Правда, я посещал дом Куинси так часто, что в ее семье зародилась мысль, будто я ухаживал за ней. Мой отец пресек это. Он сказал: «Сплетни о тебе и Ханне так широко расползлись, что если не женишься на ней, станут говорить, что или она водила тебя за нос, или ты ее». Ханна же продолжала уверять меня, что в ближайшие пять лет она не собирается замуж; да и после этого срока не собирается.

– Вот почему вы не боялись посещать ее?

У него была обескураживающая манера смотреть на собеседника, он как бы пожирал его. Невозможно было отвести свои глаза от него.

– У меня не было выбора. Знаете ли вы, что каждый видный, занимающий положение человек в этой колонии хочет, чтобы его дочь вышла замуж за мужчину, который с ней никогда не встречался?

– Я была несправедлива к вам, мистер Адамс, – ответила она. – Я подумала, что Ханна обидела вас.

– Я был также несправедлив к вам, мисс Смит. Помнится, два года назад мне казалось: Ханна милая и любящая, а дочери пастора Смита не столь влюбчивы и нежны.

– Но это было в самом начале…

– Я спрашивал себя: дочери Смита остры умом, но откровенны ли, нежны и искренни? Нет, ответил я себе, не нежны, не откровенны и не искренни.

– Поистине вы меня удивляете!

– Преднамеренно. Чтобы вы видели, каким дураком может быть молодой человек.

Он неожиданно сел подле нее, своим плечом неловко соприкоснувшись с ее. Для мужчины, казавшегося полным, его плечо было слишком твердым. Она посмотрела на море и, увидев надвигавшуюся пелену тумана, вздрогнула. Джон Адамс спросил:

– Вы не сердитесь на меня за такие слова?

Перед ее мысленным взором возникла ее собственная фигура, когда ей было пятнадцать лет, – тощая, плоскогрудая девочка-подросток.

– Я удивлена тем, что вы вообще серьезно обо мне подумали.

– В графстве Суффолк мало населения, – презрительно усмехнулся он. – Наши предки пуритане говорили, что мы должны жениться, чтобы давать миру святых. Поскольку в этих вопросах я намерен оставаться ортодоксом, то придерживаюсь позиции наблюдателя.

Подражая его резкому голосу, она сказала:

– Сыновья Адамсов обладают острым умом, но откровенны ли они, влюбчивы и искренни?

– Я слишком искренен в ущерб самому себе, мисс Абигейл, искренность создает мне врагов. Уверен, что могу быть любящим. Но у меня было так мало возможностей.

Абигейл не заметила, как сзади к ним подошли Мэри и Ричард. Она вздрогнула, когда Мэри сказала:

– Лучше вернуться до наступления прохлады.

Она поднялась. Настроение было испорчено.

5

Порыв ветра с юга взбаламутил воды залива. Ричард Кранч оказался настолько подвержен морской болезни, что Джон Адамс направил плоскодонку к острову Хэнгмен, на две мили ближе к берегу материка. Кранч свернулся клубком на прибрежной траве и быстро заснул. Адамс отыскал место, не столь продуваемое ветром, снял пальто и закутал в него Абигейл, пытаясь обернуть им ее плечи и не подавая вида, что держит ее в своих руках. Солнце уже спускалось за горизонт, но ей было тепло и удобно.

– Я знаю, что Ричарду неприятно, – сказала Мэри спустя некоторое время, – но мама беспокоится. Возможно, она боится, что мы утонули около Хьюс-Нека.

Джон заставил Ричарда подняться, уложил его в лодку так, что голова лежала на коленях Мэри. Абигейл, укутанная в пальто Джона, сидела по другую сторону, наблюдая игру его мускулов, плеч и спины, когда он, работая веслами, вел лодку сквозь белое молоко тумана. Она не считала его очень сильным мужчиной, а до прошлой недели даже не думала о нем. И тем не менее ее восхищала мощь, с какой он вел тяжелую лодку наперекор ветру и водяной стихии. Эта картина стояла перед ее глазами и после того, как она улеглась в свою постель под теплое пуховое одеяло, выпив приготовленный отцом горячий чай и выслушав страстные упреки матери, что глупо рисковать своим здоровьем, пускаясь на безрассудные авантюры.

– Ты права, мама, не следовало на исходе осени выходить на лодке в залив.

Она почувствовала угрызения совести в следующий вечер, узнав от Ричарда Кранча, что Джон Адамс простудился. Она вновь ощутила бархатистость его пальто, которым он заботливо укутывал ее.

– Надеюсь, он не сильно заболел?

– Всего лишь приступ ревматизма. Он жалуется также на расстройство желудка и болезненные колики. Вы знаете, ведь он склонен к ипохондрии.

– Не ожидала.

– Это результат чтения книг. И письменных занятий. Кажется, он считает своим долгом написать две страницы, прочитав одну. Слишком усиленная учеба вредит пищеварению и ведет человека к краю гибели.

Озадаченная Абигейл сказала:

– Я попрошу дядюшку Тафтса сварить кувшин снадобья против простуды, если вы согласитесь отвезти его в Брейнтри по пути домой.

Она пригласила брата Билли и, выйдя через парадную дверь и пройдя через отцовский, в это время года не засаженный огород, обнесенный штакетником, оказалась в поле. Через открытые ворота скотного двора были видны две коровы из числа принадлежавших семье Смит, склонившиеся над кормушкой. Абигейл и Билли прошли по утоптанной дороге Норт-стрит, между Беринг-Хиллом и Грейт Оук-Хиллом, мимо дома Уитманов и Митинг-Хауз, где Чёрч-стрит поворачивала на север. Здесь ее двоюродный дядюшка доктор Коттон Тафтс держал свою контору и лавку.

Она постояла некоторое время, затем откинула капюшон назад, посмотрела на светлое небо Массачусетса, прозрачно-чистое и яркое, омытое предзакатным дождем, и почувствовала, как по ее жилам струится животворный поток крови. Она вдыхала сладкий аромат затянувшегося дождя, могучих дубов на холмах, острый запах свежескошенного сена на соседних фермах: Баррела – на ближайшей дороге к Милл-лейну; старого дома Элиша Джонса с необычно высокой крышей совсем близко – наискосок; Джемса Хэмфри – чуть поодаль, на тропе Дуксбери. Она уловила запах обгоревшей древесины и кованого железа, доносившийся из кузни лейтенанта Ярдли Ловелла за двором Баррела, у поворота на Милл-Лейн.

Она испытывала глубокую привязанность к Уэймауту. Ее домом была вся деревня, а не только приход священника. Она побывала во всех хижинах много раз, когда приглашали священника по случаю рождения, смерти или когда ее дядюшке Тафтсу предстоял визит к больному и он хотел, чтобы его кто-нибудь сопровождал. Она остановилась, зажмурив глаза.

– Почему ты закрыла глаза? – спросил Билли.

– Это особый способ созерцать, Билли. Я как бы рисую себе карту Уэймаута: прямо к югу от нас холм Холлоу, за ним пруды Уитмана и Уортлбери, на дороге в Плимут в направлении реки Манатикьот дом Джона Уайта, следующий за ним Томаса Уайта, потом таверна Арнольда и через дорогу…

– Зачем тебе нужно помнить все эти дома?

Она открыла глаза:

– Они – часть нашей семьи.

– Не моей семьи, – сказал задиристо пятнадцатилетний парень. – У меня и так слишком большая семья. Я намерен уехать из Уэймаута.

– Ты уедешь в Гарвард. Разве ты можешь стать священником, не поучившись в колледже?

– Лучше умереть!

Она заметила слезы в глазах Билли и хотела обнять его, но он вырвался и уставился на нее ненавистным взглядом.

– Я-то думал, что ты на моей стороне, что поможешь мне против него.

– Но, Билли, отец лишь хочет помочь тебе добиться большего.

– Нет, не хочет. Он желает, чтобы я стал таким же, как он. Но я не намерен походить на него. Я не собираюсь читать проповеди. Мне не нравится, когда мне приказывают: делай то-то, и я не собираюсь навязываться кому-либо.

– Даже когда нужна помощь?

– Да!

– Но ты помогаешь животным, когда они нуждаются в этом.

– Мы друзья. Никогда не причиняем друг другу горе.

– Разве отец не желает тебе счастья? Предположим, ты не станешь священником. Предположим, я уговорю его позволить тебе уехать в Гарвард и стать тем, кем ты хочешь быть.

Билли скривил рот:

– Спасибо, Нэбби, но я вообще туда не собираюсь. Убеди-ка папу согласиться с этим, хорошо? Если не убедишь, я сбегу… в долину Огайо.

– Не будь так жесток с ним, Билли. Он не виноват, что ты единственный сын.

– Ну и что? Не моя вина, что вы все родились девочками. Скажи ему, чтобы он оставил меня в покое.

Билли повернулся и побежал по Норт-стрит. Абигейл, огорченная, побрела к дому доктора Тафтса. Удар будет болезненным для ее матери, поскольку все мужчины семейства Куинси учились в Гарварде. Но еще тяжелее будет отцу, ведь он надеялся, что его единственный сын примет в свое время по наследству приход в Уэймауте и старательно подобранное им собрание английских и американских проповедей, прочитанных Джоном Донном и другими вплоть до Джеремии Тейлора.

В окне она увидела доктора Коттона Тафтса, работавшего при свете двух больших свечей и всем своим обликом напоминавшего алхимика четырнадцатого века. Это был долговязый мужчина, кожа да кости. Склонившись над своей конторкой, он молол в каменной ступке содержимое будущего лекарства. Коттон Тафтс приходился Абигейл дважды родственником: с материнской стороны как дядюшка по браку, а с отцовской – кузен по крови. Старшего брата Коттона обучил медицине их отец-врач, а тот в свою очередь передал знания младшему брату. Десять лет назад, объезжая Массачусетс в поисках подходящего места для лечебной практики, Коттон приехал в Уэймаут, чтобы навестить своего дядюшку преподобного Смита и свою золовку Элизабет Смит. Он оказался в районе, где свирепствовала дифтерия, от которой погибли сто пятьдесят взрослых и детей. В деревне не было врача. Коттон знал методы лечения этой болезни. Семилетняя Абигейл с широко раскрытыми от удивления глазами наблюдала, как он готовит на кухонном столе Пэг лекарство, смешивая с индийским ромом, патокой и салатным маслом травы, которые, по поверью, излечивают от змеиного укуса. Ему было тогда всего двадцать лет, и он не обладал достаточным медицинским опытом, тем не менее Коттон обеспечил лекарствами всю деревню, ухаживал за больными и сумел обуздать эпидемию. Вся округа, охватывавшая на севере территорию между реками по обе стороны Грейт-Хилла вплоть до тенистого леса и большого пруда, верила, что Уэймаут обрел постоянного доктора.

Абигейл открыла переднюю дверь, и раздался звон колокольчика.

– Поздновато работаешь, кузен Коттон.

Он поднял голову, все еще удерживая пестик своими длинными пальцами. Коттон носил очки, был почти безбородым, со впалыми щеками и выступающими скулами.

– Я всегда могу сказать, как ты расположена ко мне, Нэбби, по твоим первым словам. Если ты сердита, то я – дядя Тафтс, но если рада, то я – кузен Коттон.

Его темно-карие глаза и большие губы с неизменной трещинкой посреди нижней улыбались ей.

– Только модные бостонские врачи могут позволить себе удовольствие поручить приготовление лекарств аптекарям. Ведь они считают ниже своего достоинства такие вещи, как хирургические операции и удаление зубов. Они говорят, что это удел брадобреев. Вот почему я всегда при деле.

Абигейл быстро оглядела придорожную лавку доктора. После десяти лет практики он был не в состоянии обеспечить жену и ребенка за счет гонораров за лечение. Сторона дома, выходившая на тропу Дуксбери, служила аптекой: полки были аккуратно заставлены цветными банками с глистогонными препаратами, нюхательными солями, ароматическими эликсирами, помадами для укладки волос. Вдоль задней стены лежали хирургические инструменты, бусы, помогающие прорезанию зубов у младенцев, ночные горшки, ланцеты, соски. На стене дома, выходившей на Чёрч-стрит, на полках размещались прочие товары: чай, специи, имбирь, сахар, селитра, нюхательный табак, растительное масло, конфеты. Как бы ни было временами трудно, Коттон не принимал в оплату за услуги скоропортящиеся продукты, он наотрез отказывался от роли мясника и зеленщика.

– Я немножко устал сегодня, Нэбби. По ту сторону ручья Филиппс вспыхнула дизентерия. Три ночи я занимался больными: пускал кровь, заставлял делать упражнения и пить лекарство с кипяченым молоком. Это для снятия отека слизистой оболочки.

– А есть ли у тебя лекарство от простуды?

– Кто заболел в семье?

Она покраснела и была рада, что свечи Коттона освещают лишь травы и порошки, растиравшиеся им.

– Не в семье. Для друга.

Коттон уперся локтями о грубые доски стола.

– Могу ли я спросить: что это за друг, которому я должен прописать лекарство?

– Джон Адамс.

– Джон Адамс?! – Он открыл от удивления рот. – Ну, этот ученый-самоучка никогда не упускает возможности получить от меня рецепт. Последний раз, встретив его чихающим и кашляющим, я повторил совет Бена Франклина: «Свежий воздух лечит, спертый помогает простуде». Черт возьми, он прочитал мне целую лекцию о том, что простуду вызывает холодный воздух, особенно если человек перегрелся.

Абигейл хихикнула:

– Дядюшка-кузен, вы лучший врач в северном Уэймауте, если не единственный. Но в данном случае мистер Адамс, быть может, и прав. Он и в самом деле перегрелся, когда отвозил на лодке к острову Хэнгмен заболевшего морской болезнью Ричарда, а поскольку было ветрено, он снял свое пальто и укутал меня.

– Ну и ну, это первый романтический поступок Джона Адамса с тех пор, как кузина Ханна обвела его вокруг пальца.

Она чуть было не сказала: «Его не обвели вокруг пальца», но остереглась. Коттон повернулся к ящичку под его хирургическими инструментами, извлек пачку заметок, поискал формулу лечения простуды. Она знала, что Коттон действовал решительно. За те десять лет, что она общалась с доктором, его находки и достижения были зафиксированы на этих мелко исписанных страницах.

– Не отыскать и пары врачей, которые охотно сотрудничали бы друг с другом, – сказал он с грустью, – не опасаясь, что могут ненароком выдать свои секреты и дать другому возможность переманить пациентов. Каждый практикующий относится к накопленным знаниям как к частной собственности, как к мачтовому лесу, который следует огородить от нарушителей. Чем больше накопленный опыт, тем ревнивее охраняют они свои предписания и снадобья. У нас нет школ для подготовки, нет клубов врачей, где можно было бы разрешить наши общие проблемы. Мы не публикуем книг и памфлетов, в которых содержались бы предписания, помогающие другим врачам вылечить больного или остановить эпидемию.

– Однако ты нашел формулу для лечения горла, – вмешалась она.

– По чистой случайности, Нэбби. Когда мне было семнадцать лет, я услышал о враче, который смешал некоторые травы с ромом. Я записал формулу в свой дневник. Без этой формулы еще сотня детей и взрослых могли бы скончаться в Уэймауте.

Она нахмурила брови:

– Что ты говоришь, дядюшка, значит, человек в Хэнгеме может болеть и даже умереть, потому что его доктор не знает формулы, которой лечили в Брейнтри?

– Именно так, Нэбби. Каждый из нас работает вслепую, быть может, при свете маленькой свечки или пары свечей, пока их не задует костлявая смерть. Если бы все врачи Массачусетса могли объединить свои знания, мы превратили бы медицину в науку и перестали вести отчаянную игру отгадывания ребусов.

– А кто-нибудь пытался?

Он робко усмехнулся:

– Пытались, но безуспешно. Я пытался, цепляясь за каждого встречного доктора, обращаясь с письмами. Они думают, что я дурак, пренебрегающий наследством. Я говорю им: чем больше мы отдаем, тем больше получаем. Последний врач, с которым я беседовал, заметил: «Сын, ты ошибся призванием. Тебе нужно было бы стать проповедником».

Он перелистал свою записную книжку и прокудахтал:

– Скажи своему мистеру Адамсу, пусть на день уляжется в постель с томом Геродота, крепким мясным бульоном и кувшином барбадосского рома. С помощью этой триады природа вылечит его.

– Он не мой мистер Адамс. И вряд ли он согласится на кружку барбадосского рома. Вчера он мне сказал, что написал для «Бостон газетт» статью против таверн и рома.

Коттон добродушно рассмеялся, а затем сжал свои большие губы:

– Мне нравится Джон Адамс. Он более переменчив, чем погода в Новой Англии: то тепло, то холодно. Но он – борец, а мне нравятся отважные люди. Лишь бы ему не казалось, будто он умирает при каждой нашей встрече.

6

Она сидела в церкви на семейной скамье третья слева, сжимая в ладонях, укрытых в муфте, печеную картофелину, а ее ногам было тепло в обогревателе на древесном угле, которым она пользовалась вместе с сестрами. Это было третье строение Божьего хлева после образования конгрегации в 1623 году. Первое строение на холме над домом священника сгорело, второе было разнесено в щепы, когда неведомым образом загорелся пороховой склад поселка. Воздух в дощатом здании был таким холодным, что ей казалось, будто она вдыхает ледяные иголочки. Ее мать в красивом бархатном платье стояла, отказавшись последовать примеру дочерей, державших в руках печеный картофель, а ноги в обогревателе, желая показать, что жене священника всегда тепло в доме собрания конгрегационалистов.

Мужчины сидели по другую сторону прохода. Билли восседал с Коттоном Тафтсом, чья скамья находилась в задних рядах, ибо семья Тафтс была в числе последних, осевших в Уэймауте.

– Если и есть нечто более ненавистное, чем школа, – ворчал Билли, шагая рядом с Абигейл во внушительной когорте Смитов, члены которой облачились в праздничные одежды, – так это молитвенный дом.

На Норм– и Чёрч-стрит толпились прихожане: женщины в своих лучших черных шерстяных платьях, мужчины в черных сюртуках, бриджах и черных чулках, круглых шляпах с широкими полями. В Новой Англии посещение церкви было обязательным: с двухлетнего возраста Абигейл ходила на воскресные и праздничные службы и участвовала в крестном ходе. Лишь лежавшие на одре не ходили к Божьему хлеву, ибо хорошая молитва не действовала лишь на немногие хвори.

– Ну, Билли, папа самый уважаемый проповедник в Новой Англии. Другим священникам для чтения проповеди требуется все утро, а он даже не переворачивает песочные часы. Большинство пасторов заставляют нас молиться целую вечность; папа заканчивает молебен в десять минут.

– Господь не глухой, – сказал Билли, подражая строгому голосу отца. – Он с первого слова слышит наши молитвы.

– Повремени с отъездом отсюда, – предупредила она, – а то окажешься в приходе проповедника, грозящего адским огнем и осуждением, который шесть часов подряд будет терзать тебя двумя воскресными проповедями.

Билли милостиво повернул к ней свое лицо кающегося.

– Полагаю, что папа не так уж плохо звучит на собраниях. Во всяком случае, нашему десятнику никогда не приходилось будить прихожан своим посохом.

Преподобный мистер Смит был редким пуританином, скупым на слова. В обществе Новой Англии, где все еще уважали бережливость, жили экономно и скромнее, чем позволяли средства, пуритане были словоохотливыми: они употребляли дюжину слов там, где можно было обойтись одним. Этот восьмой смертный грех помогал воздержанию от семи остальных. Когда Абигейл и Уильям Смит занимались вместе в библиотеке, отец объяснял своей дочери, что рассматривает себя лицом, сглаживающим излишества своей конгрегации. По этой причине он отказался от голосования на собраниях поселка. Церковь играла роль государства в Массачусетсе, ибо только правоверные члены конгрегации имели право голоса. Он считал случившееся в Салеме[7]7
  Город на Атлантическом побережье Массачусетса, где в конце 40-х годов XVII века проходил процесс над ведьмами. Обвиняемые должны были сами доказать свою невиновность, а проверка истинности показаний осуществлялась самым диким образом. Осужденные были приговорены к смертной казни.


[Закрыть] – избиение и казнь женщин через повешение за ведовство – следствием вмешательства церкви.

– Любовь и милосердие – умиротворяющие темы, Нэбби, и поэтому мне нет нужды чрезмерно напрягать легкие, как это делают торговцы травами и рыбой в Бостоне. Популярность известных бостонских проповедников Инкриза и Коттона Матера основана на их способности греметь с кафедры. Мне не так уж нравится тембр собственного голоса. К тому же тихая деревня Уэймаут не жаждет удовлетворять страсти Бостона, помешанного на развлечениях.

– Ты говоришь, будто выслушивание проповедей может стать пороком, подобно карточной игре и запою?

– Разумеется, так и было первые сто лет в Массачусетсе. Священники читали проповеди так долго и упорно, что члены конгрегации впадали в транс. У них не оставалось ни времени, ни духовных сил для выполнения повседневной работы и для создания семьи. Мастерские и школы были постоянно закрыты, чтобы проповедники могли удерживать прихожан на сборищах. Я не думаю, что наши люди стали более похотливы и жадны, чем те, на кого обрушилась кара и кто постоянно вдыхал дым ада.

– Я думаю, что в этом твое достоинство, папа.

Он рассмеялся, ласково положил свою крупную руку на хрупкое плечо дочери.

– У меня есть и другое достоинство, Нэбби. Я далее больше фермер, чем проповедник.

С ранней весны до уборки урожая осенью Абигейл видела его в работе: в домотканой одежде и высоких сапогах, он склонялся над плугом, в который были впряжены волы, шагал за бороной, подрезал яблони и груши, собирал урожай. Она наблюдала, с каким желанием он возводил каменную ограду, расширял хлев, выкорчевывал березы и ели, расчищал площадку для нового сада, и могла заключить, что работа от зари до заката доставляет ему удовольствие.

Уильям Смит был сыном преуспевающего морского капитана в торговой семье из Чарлзтауна, что находится по другую сторону реки от Бостона. В семье хранилась превосходная коллекция столового серебра. Уильям владел хорошей фермой, и, когда дьяконы Уэймаута призвали на свою кафедру этого двадцатисемилетнего мужчину, обязавшись выплачивать ему ежегодно сто восемь фунтов стерлингов и обеспечивать дровами, он обрел независимость, заказывал обувь и одежду у лучших мастеров Бостона. В 1738 году, за два года до женитьбы на Элизабет Куинси, он выкупил удобный дом и пасторский надел за наличные средства, предпочтя пользоваться домом на правах владельца, а не на правах предоставленного конгрегацией, не взимавшей плату.

Ее взгляд устремился на отца, стоявшего в своей длинной черной сутане с накрахмаленным белым воротничком и манжетами за простой деревянной кафедрой, возвышавшейся на платформе. Когда перестраивался молитвенный дом, церковные старосты отклонили предложение пастора сделать ее более низкой и покрасить спинки скамей, которые были так высоки, что виднелись лишь головы прихожан. Сиденья были жесткими и узкими, как полки в чулане. Но пуритане – предки Абигейл были твердо убеждены, что молитвенные собрания проводятся не ради удобства. Она прислушалась к отцовскому басу, когда он читал из Послания евреям в Новом Завете: «Ибо не неправеден Бог, чтобы забыл дело ваше и труд любви, которую вы оказали во имя Его, послуживши и служа святым».

Она подумала, как схожи трое совершенно различных мужчин: ее отец, кузен Коттон и Джон Адамс. Все они – бунтари: ее отец недоволен поведением священников; Коттона приводит в ужас ограниченность врачей, а Джона Адамса – то, что он называл «изобилием крючкотворов». Во время Великого пробуждения,[8]8
  Религиозное движение среди американских колонистов-пуритан в XVIII веке.


[Закрыть] за пару лет до рождения Абигейл, когда самозваные «великие странники» потрясали Новую Англию проповедями о возрождении веры, вводя в неистовство прихожан и вызывая приступы эпилепсии у тысяч участников собраний на открытом воздухе, а многие видные священники во главе с Джонатаном Эдвардсом помогали проповедникам возрождения, Уильям Смит выступил против, несмотря на опасность лишиться работы и сана. Примкнув к ассоциации священников, основанной Чарлзом Чаунси, и поддержав его книгу «Своевременные мысли», преподобный мистер Смит энергично боролся в Уэймауте за целостность своей конгрегации, за ее достоинство и приверженность выбранному вероисповеданию.