Текст книги "Русская красавица. Антология смерти"

Автор книги: Ирина Потанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

Несмотря на такое наше взаимное разочарование, когда журналу потребовался дизайнер, я тут же позвала Карпика и наша курилка счастливо пополнилась ещё одним активным участником любых баталий.

– Ну, дружище, выкладывай, – он спрашивает вовсе не потому, что переживает за меня. Просто ему действительно любопытно, что я такого себе в очередной раз нафантазировала.

Вот смотрю я на него – тонкокостного длинноволосого неформала с изъеденным оспой лицом – и думаю, что судьба к нему совершенно несправедлива. Нынче мой Карпуша уже не хохочет до утра. Уголки губ резко опущены вниз. Между бровями хмурая ложбинка. Как говорил Свинтус: «После тридцати лет все мы делаемся гипертрофированны, становимся пародиями на самих себя». Карпуша – пародия на своё детское, тогда ещё не закоренелое, недовольство жизнью. Его шарм – в смурном страдании. И в нём же его неумение привлечь. Сейчас Карпуша умудрился всерьёз и безнадёжно влюбиться в Нинель. Точнее, в Нинелькину неприступность. Будь этот «предел мечтаний» более благосклоннен, я уверена, Карпуша. быстро разочаровался бы. Но Нинель держится каменной стеной. Её густое пепельное карэ никогда не поворачивается в его сторону, если Карпуша может заметить этот поворот. Её тёмные брови презрительно прячутся под густой чёлкой в ответ на любое Карпушино высказывание. Бледная шея, туго обтянутая застёгнутым донельзя воротничком рубашки, строит из себя заветный Сим-Сим. В общем, Карпуша изводится сам и заодно изводит меня.

– Ну, какого беса ты рукопись заколбасить вздумала? – не отстаёт он сейчас.

– Да всё в порядке, – я стелю на скамейку картонку, которую мы прячем в подъезде для утепления наших курящих задниц, и тупо смотрю на приклеенную к урне табличку, – Ничего не случилось. Я сама себя накрутила. Без причины…

«Заброшенный окурок штраф 30 руб», – гласит табличка. Автор забыл поставить «пробел», и ни в чём не повинный, жизнерадостный окурок сделался несчастным и заброшенным. Табличка эта всегда навевала какие-то смутно-грустные ассоциации. Все мы, мол, в чьей-то власти, и от чьей-то нечаянной ошибки в написании слов каждый из нас может вдруг оказаться заброшенным. Как в неприличной истории с одним крымским гаишником. Всю трудовую деятельность инспектор останавливал свои жертвы и бодрой скороговоркой рапортовал: «Инспектор ГАИ Балкин». Времена поменялись, по чьей-то порочной щедрости, Крым оказался Украиной и ГАИ переименовали в ДАI. Некоторое время инспектор ещё рапортовал, заранее раскрывая жертвам свои профессиональные намерения: «Инспектор ДАИБалкин». Над ним долго смеялись, доходы снизились, и он всерьёз стал подумывать о смене фамилии.

– Не обращай внимания, – я продолжаю объясняться с Карпушей, на этот раз довольно честно, – Просто сумасшедшие деньки выдались. Мысли всякие одолевают бредовые, воспоминания там всякие. С утра болтаюсь между двух миров. Вишу одновременно в происходящем сейчас, и в обдумываемом. Ничего от этого не соображаю, и немного свихнулась по этому поводу.

– Погоди, да ты ж Рукопись вроде вчера порешила… А свихнулась, говоришь, только сегодня.

– Один хрен, – отвечаю я, – Вчера ещё хуже было. Собиралась попасть под электричку, а попала на пожар. А потом, только от всего этого отходить начала, как на Анну школьники в подъезде набросились.

Карпуша давно уже привык к моей манере излагать и не слишком удивляется услышанному. Что-то доспрашивает, что-то уточняет. Он большой любитель мистики, поэтому услышанного ему мало, пытается вытянуть новые подробности.

– Погоди, ты, когда звонила, говорила, будто там сбылось что-то. Расскажи, – он теребит мою руку, как теребила в детстве Алинка, требуя рассказа очередной истории.

– Откуда ты взял, что сбылось? – психую я, – Откуда вы все это знаете? – на какое-то мгновение я чувствую себя героем шоу «За стеклом», не предупрежденном о натыканных по всей его жизни камерах.

– Так-с, – теряется Карпуша, – Чего кипешуешь? Ты ж сама мне про это рассказала…

Разбираться не успеваем. Из подъезда выбегает запыхавшаяся Нинель. Нервно кутаясь в меховой воротник, она успевает презрительным взглядом смерить нас, а потом взволнованно сообщает:

– Тебя, Маринка, к телефону. К Вредакторскому. Старик сказал немедленно тебя разыскать. Что ты там опять натворила?

Я тоже озадачиваюсь этим вопросом. И спешу наверх. Никому, никогда я не оставляла телефон Вредактора. Кому взбрело в голову звонить мне туда?

* * *

– Что ж вы, Мариночка, не предупредили, что с такими людьми это, хм-м-м, дружбу водите? – Вредаткор перехватил меня возле кабинета. – Разговаривайте, не стесняйтесь, я пока в комнате подожду… Субординация, знаете ли, вещь очень важная…

– Слушаю, – я ничего не понимаю, но захожу во Вредакторский кабинет и беру трубку.

– Марин, я тут посмотрел стихи из твоего сборника в Интернете. Слушай, это годится на все сто, – несмотря на полный абсурд происходящего, мне делается приятно и я даже таю немного, – Ты понимаешь, какой проект можно забабахать?! – продолжает Артур, – Искусство в массы и из масс. Туда – потому что действительно стишата «на уровне». А обратно – потому что петь это будет не кто-нибудь, а простая русская девушка, Русская Красавица. Не фотомодель, не стерва, не чья-то любовница… Ты ж ни с кем из известных крутьков не того-самое? – речь Артурова стучит напористо, а я уже справилась с опьянением лестью и снова упёрлась во вспомненное «найдутся методы». Постепенно понимаю, что звонок на Вредакторский телефон, да ещё с таким странным отношением старика к этому звонку – штука не случайная. Это наглядная демонстрация «методов». Давление в чистом виде. Скрытая угроза. Показ силы. Собеседник тут же подтверждает мои мысли: – Кстати, «Антология смерти» твоя – отличный ход. Вон, даже Воннегут говорит: «Народ обожает смотреть лишь на две вещи – на то, как люди трахаются, и на то, как они умирают». Если допишешь – хорошо выстрелишь по мозгам потребителей. Если к тому времени будешь знаменитой – твою Антологию будут издавать сумасшедшими тиражами…

– Я не для этого пишу, – осипшим резко голосом говорю я. Откуда, откуда он знает про Рукопись? Откуда он знает, куда давить? Нужно прекратить это всё немедленно. – Не морочьте мне голову, – говорю резко, – Я сейчас на работе. Занята. Думаю о другом, – не удерживаюсь от возможности немного поиздеваться, – Позвоните вечером. Я, правда, ещё понятия не имею, где буду в это время. Но вы ж найдёте. С вашим талантом ищейки преступников надо ловить, а не меня со всех сторон обзванивать! И не стоит нервировать моё непосредственное начальство своими внезапными звонками. Оно на меня всё равно никакого влияния не имеет, – холодное «вы» отчего-то не удаётся, слишком несопоставимо оно с моей нарастающей злобой, – Сотовый знаешь – на него и звони, – выпаливаю по-сявотски грубо, – А этот цирк никого здесь не впечатляет.

– Жаль, – Артур тоже издевается, уже не таясь, – А я думал, ты оценишь. Ладно, вечером созвонимся. Зря ты отпираешься. Кстати, у нас ещё одна проблемка есть.

– У меня лично?

– Да. Дело в том, что Геннадий тебя не хочет.

– И Слава Богу! Хоть один нормальный человек нашёлся! – говорю искренне, но потом всё же переспрашиваю, – В каком смысле?

– В том смысле, что ты Лилечку его обидела. Помнишь?

Если б я помнила всех, кого когда-то обижала, то голова моя лопнула бы от… Стоп! Эту, кажется, помню.

– Пьяную конкурсантку далеко неконкурентоспособного возраста? – уточняю я, не желая выказывать свою осведомлённость о личной жизни Золотой Рыбки.

– Как? – Артур как-то странно поперхнулся, потом расхохотался, нагло и от души, – Ох, смотри это при ней не повтори! Никакая она не конкурсантка. Нечто вроде советника. Баба умная, и у Геннадия на ней клин. А у её мужа, соответственно, клин на Геннадии. Поэтому все втроем постоянно находятся в эпицентре драм и страстей.

Я вспоминаю лаборантку зоопарка КсеньСанну, и не совсем понимаю, каким боком она оказалась в гуще всех этих событий. Артур, словно заглянув в мои мысли (может, и этому их обучают, может, и это часть «методов»), тут же проливает свет на происхождение этой барышни.

– Вообще-то давно решено, что Геннадия надо женить на хорошей, милой девушке. – говорит Артур, – Это, вроде как, что б от всей этой любовной катавасии его отставить. Геннадий и сам не против. Рассматривает кандидатуры. Но Лиля чутко следит, чтобы в окружении её кавалера не появлялась ни одна достойная дама. Нет, женить Геннадия она и сама давно хочет – надо ж как-то собственного мужа успокоить. Но вот сердце наивного Геночки она хочет оставить при себе. Поэтому она сама знакомит Геннадия с девочками, агитируя его за серьёзные намерения. Только девочки это всё какие-то несуразные. Типа КсеньСанны. Всем они хороши, да умом не выдались. Идеальный для Лилии вариант

Я стою, приложив трубку к уху, и чувствую себя полной идиоткой. К чему всё это? Почему я стою во вредакторском кабинете, и вслушиваюсь в грязные подробности чужой личной жизни? Артур ненормальный, это ясно. Но я-то тут при чём? Бросать трубку я при этом откровенно боюсь. Он начнёт звонить снова, разразится скандал… Пусть уж лучше выговориться вдоволь. Решаю терпеливо дослушать этого шизанутого.

– Так вот, – продолжает Артур, – А если Генка сам, не дай Бог, знакомится где-то с достойной внимания юбкой, Лилия тут же вступает в бой. Боится, что добычу уведут. Уничтожает конкуренток в зародыше. Одной про Генку гадостей наговорила – таких, что та с ним общаться больше на захотела. О другой небылицы какие-то Геннадию нашептала, и он сам оборвал отношения. А с третей, так вообще казус вышел. Не по зубам оказалась третья нашей стерве. Никакие сплетни не помогали. Пришлось тогда Лилии напрямую с конкуренткой переговорить и… выкупить у неё своего Геннадия. Третью наша стерва выпроводила из города, подобрав ей крайне выгодную работу за границей.

– А что ж ты, раз такой умный и всезнающий, другу своему глаза не раскроешь? – невольно я включаюсь в эту историю и демонстрирую себя далеко не с лучшей стороны.

– А зачем лишнюю забаву искоренять? За ними наблюдать – одно удовольствие. Кто, думаешь, третьей этой мамзельке варианты с работой подыскивал? Я, разумеется. Есть методы… В общем, такой вот загадочный зверёк эта обиженная тобою дама. Сама не гам, и другим не дам. Мужа бросать не собирается, но Генку отпускать не хочет. Конечно, такой эскорт не каждой достаётся – и богат, и влюблён до чёртиков! Престижно! Всем наша героиня пьёт кровь, всех мучает и страшно тем довольна. Одно слово – Лиличка!

Не знаю, подразумевал ли он своим «Лиличка» аналогии с Маяковским и Бриками. Я лично давно уже снова боролась с мыслями о схожести сюжетов. Думала даже, что вот, время меняется, менталитет меняется, люди меняются, а судьбы остаются те же. И это какой-то фатальной жутью попахивает. Чувствуешь себя резервуаром для чьих-то судеб – безвольным сосудом для чужих, давно уже испытанных и исследованных чувств – актёром, сценарий для которого давно уже прописан и миллион раз обыгрывался. Неужто, всё настолько заранее предрешено? Лиличка Брик была несносна, обожаема Маяковским, замужня и умна. Так же, как виденная мною Лиличка Геннадия. Разница лишь в том, что Брик мучила гремящего на всю страну поэта, а Стерва – никому не известного, но очень удачливого бизнесмена. Это дань времени: раньше престижным эскортом считались гремящие поэты, сейчас – неизвестные бизнесмены.

Впрочем, думать сейчас надо совсем не об этом. А о том, к чему это Артур так откровенничает. Он, хоть и явно ненормальный, но на озабоченного сплетника не похож. Зачем же тогда вот так сходу «сдавать» мне всю подноготную компаньона? Чего он от меня добивается?

– Ты слушаешь? Зря не слушаешь… – Артур снова покопался в моих мыслях.

– А зачем? Меня это, вроде, не касается.

– Ещё как касается! Стал бы я тут просто так распинаться. Фишка в том, что стерва наша тебя с первого нюха в соперницы определила. И теперь всеми силами будет тебя от Геннадия оттискивать. Будь уверена, если б не она, Генка моё предложение о включении тебя в проект сразу бы одобрил. А он отчего-то ерепенится: «Не то», – говорит, – «И тексты, и девочка. Всё плакательно-развлекательно-фэнтезийное мне не нравится. Думай, брат, дальше».

– Какое?! – бесконтрольно, я чувствую себя вдруг совершенно беззащитной, обиженной ни за что ни про что злыми дядьками, – Плакательно-развлекательное? Да он тексты-то хоть читал?! Какими угодно их можно назвать, но никак не…

Я возмущаюсь и сама себя ненавижу за это плебейское возмущение. Какое мне дело до вкуса чужих?

– Вот именно! – подливает масла в огонь Артур, – Да Генка и слов-то таких никогда не употреблял – «плакательно-фэнтезийное»… Это всё Лилия его накрутила. Я ж вижу. Попортила мне своей истеричной ревностью весь проект…

– И правильно, – говорю я, уже взяв себя в руки, – Золотая Рыбка, хоть и с подбородком, но мужик. А я – штука опасная. Мало ли что в голову взбредёт…

– Ты мне это брось! – всерьёз заводится собседеник, – Я по делу к тебе, а ты стебёшься! В общем, так. Я тебе ситуацию обрисовал. Теперь вместе думать будем. Задача номер раз – нейтрализация стервы, задача номер два – возврат Геннадия в коллектив. Потом дальше думать будем. Кстати, чего это он вдруг Рыбкой стал?

– Захочет, сам расскажет. Я, в отличие от некоторых, о подробностях чужих жизней не распространяюсь.

– И даже это я тебе прощу, – в своём желании работать со мной Артур непоколебим, – Сработаемся, сбавишь гонор. Я вообще человек хороший, если не сопротивляться. Итак, я тебе исходные данные сообщил. Думай.

– Да что тут думать?! – взрываюсь я, – Что значит «не сопротивляться»? Я всё решила уже! Не буду я вам ничего петь!

– Не о том думай,– осекает меня Артур, – Вопрос о твоем участии в проекте уже решён. Думай, как убедить в этом Генку со Стервой. Ладно, извини, меня тут уже гонят с телефона. А хозяин у меня тут спит, на коврике…

– Что?!?!

– Классику знать надо. А тем более, цитаты из мультфильмов. Ладно. Созвонимся позже… Надеюсь, у тебя появятся идеи…

– Тьфу! – в сердцах говорю я и, хоть и в самом конце разговора, но всё-таки швыряю трубку. До чего противно, когда твоё мнение не воспринимают всерьёз!

* * *

Из-за Артуровских преследований я расстроилась настолько, что наплела в редакции что-то о сверхуважительных причинах. Сижу теперь в дальнем углу опустевшей «Каки», нервно тарабаню пальцами по столешнице. Жду.

Эта полуподвальная кафешка – мой любимый динозавр, чудом уцелевший в эпоху поклонения импортным кофеваркам, звонким кафельным полам и аквариумоподобным витринам. Здесь варят натуральный кофе на песке и разливают его в чашки отнюдь не напёрсточных габаритов. Здесь мягкий свет, тихий джаз и пушистые скатерти на столиках. Здесь хорошо. Здесь, едва отряхнув пальто от снега, начинаешь оттаивать. И физически и душой. Особенно, если к кофе заказать ещё коньячку. Но мне сейчас не до отдыха.

Свинтус опаздывает, и я с истеричной жестокостью каждые пять минут набираю его номер.

– Я в пути! – ругается он, но всё же едет. Бросает все дела и пушистую секретаршу. Бросает свой отдел и мчится меня спасать. Потому что по телефону я спасаться слезливо отказываюсь и требую немедленной личной встречи. Я редко требую чего-то столь категорично, и в бывшем муже, после нескольких попыток перенести встречу на вечер, всё же врубается тревожный звонок: «Что, правда неприятности? Ладно, что с тобой делать… Я сейчас буду.» Меня обижает немного, его снисходительное «Ладно». Лично я, на его призывы о помощи, выехала бы немедленно, без всяких «так уж и быть». Но таких призывов я от него не дождусь, потому что с тех пор, как мы расстались, у Свинтуса не случается никаких неприятностей.

Вспоминается давний разговор с Карпушей. До появления Свинтуса, Карпуша вечно не одобрял мой выбор спутника, и подтрунивал над каждым объявившимся в моей жизни увлечением:

– Маринка, да что ты выбираешь себе всегда каких-то…несчастных… По-моему, ты начинаешь встречаться с мужиками оттого, что тебе их жаль.

– Нет, – весело парировала я, – Ты ошибся в хронологии. Сначала я начинаю с ними встречаться, а уж потом они делаются несчастными.

Наконец, дверь с тихим скрипом отворяется и на пороге появляется заснеженный Свинтус. Я не видела его триста лет, и уже обрела способность давать объективные оценки. Ничего общего с моим рассеянным, милым и немножко смешным Свинтусом давних лет. Представительный, уверенный в себе деловой джентльмен средних лет. За таких нужно выходить замуж. С такими можно чувствовать себя защищённой. Как рыба-прилипала присосаться единожды и уже ни о чём не заботиться всю жизнь. Но я не умею паразитировать долго. Мне мнится, что я тоже хищник.

– Фи, Марина, – возмущается Свинтус, – Ну какая «Кака»! Кафе называется «Какаду», я чуть не заблудился…

Нет, всё-таки это всё тот же Свинтус.

– Неважно, как называется, важно, как читается название. А читается оно «Кака», потому что «ду» вечером не горит.

– Я сразу предлагал перенести встречу на вечер! До чего ты невыносима… Ладно, оставим эти любезности. Что стряслось?

Я собираюсь с мыслями, вспоминаю, рассказываю всё. Буквально все события со встречи с Золотой Рыбкой до моего последнего разговора с Артуром. В момент появления Пашеньки Свинтус недовольно морщится. Нет, он не ревнует, просто не хочет знать. Забавная манера намеренно ограничивать себя в информации.

Эту искусственное отращивание душевного комфорта я всегда презирала, Свинтус же пользовался им, как любым другим средством, облегчающим жизнь.

– Но ведь это самообман! – обвиняла я его, – За этим ты теряешь картину мира.

– Глупости, – злился Свинтус. На том этапе отношений, всё, что я говорила, казалось ему жуткими глупостями, – Я лишь рационализирую обработку данных. Принимаю во внимание те, которые способен здраво воспринять. Без эмоций.

Эта его вдруг образовавшаяся патологическая ненависть к эмоциям – самой важной, самой питательной для меня части жизни – приводила меня в бешенство. Не с тобой ли мы, мальчик, сидели на самом краю моей коммунальной крыши, смотрели, как в материнских лучах рассвета загорается новый день, и, до боли сжимая друг другу руки, плакали от любви друг к другу и к этому миру и к тому, что на свете бывают такие вот чудесные минуты?! А теперь, выясняется, что эмоции – это зло. Предатель… Одно слово, Свинтус.

Я рассказываю Свинтусу о появлении Артура и так яростно описываю его наглое «найдутся методы», что на меня начинают удивлённо коситься официантки.

– На полтона спокойнее, – сухо просит Свинтус. Он не успокаивает, он, как специалист, требует себе необходимые условия работы. При таком моём взводе он не сможет выполнять то, зачем пришёл – думать.

– Постараюсь, – говорю я, – Просто достал он. Вот я и…

– Я вижу, – Свинтус смягчается и даже гладит меня по руке в знак своей поддержки, потрескавшиеся подушечки пальцев царапаются и я переживаю, что Свинтус поглощает мало витаминов, – Всё в порядке. Пока я в твоей истории ничего страшного не заметил. Рассказывай дальше. Только потише. Береги репутацию будущей звезды…

От подтруниваний он, конечно, удержаться не может. Я наигранно взрываюсь.

– Что?! – говорю, – Что беречь? Прям удивляюсь, откуда ты-то слово такое знаешь „репутация”?

Это неположенный приём, привет из прошлого.

В своё время, будучи ещё законными супругами, мы оба оказались одержимы идеями о свободных нравах. Тогда словосочетание „испорченная репутация” было для нас пустым звуком. Мы жили так, будто завтра умирать. Жили громко и на полную катушку. Не считаясь ни с чем и ни с кем, даже друг с другом. Не считаясь настолько, что в определённый момент стало ясно, что счётчик обид зашкалил, и мы никогда уже не сможем простить. Жить с грузом подозрений и уличающих воспоминаний было бы грустно. Свинтус собирал чемоданы легко и без малейшего сожаления. Я слишком извела его за последние годы. Он извёл меня ничуть не меньше, но я даже всплакнула над его уходом, хотя и произносила своё роковое: «А иди-ка ты, дорогуша!» вполне осознанно.

– Так-с, – я уже закончила свой рассказ, а Свинтус, вместо оказания немедленной помощи говорит своё бессмысленное «так-с». Он трёт виски, бормочет что-то нелестное в мой адрес себе под нос. И, кажется даже посмеивается, – И это всё?! – спрашивает он наконец.

– Мало? – заранее затравленно интересуюсь я.

– Ты хоть понимаешь, чего мне стоил этот приезд? – Свинтус не столько наезжает, сколько недоумевает. Он уже совсем вырос. Он перерос себя прежнего настолько, что не помнит уже, как можно настолько неуважительно относиться к рабочему времени. С тех пор как мы расстались, Свинтус влюблён только в свою работу. Это не снобизм. Ему действительно нравится лишь она, и слишком надоело всё остальное. Сейчас он распинает меня за богохульство – за неуважение к его святыням, – Ты хоть понимаешь, в какой сложный момент я бросил свой отдел? Я думал, ты тут… Ну, по крайней мере, беременная… Знаешь, какую важную встречу пришлось отложить из-за тебя?

– Плевать, – одними губами шепчу я, – Плевать на встречу, Свинтус! Меня обижают! Пойми, мне срочно нужно посоветоваться. Я бы попросту не дожила до вечера с такой кашей в голове. Это абсурдное преследование меня доконало…

– Никаким тридцать девятым годом тут не пахнет, – докладывает Свинтус авторитетно, решив пуститься в объяснения. О любых исторических событиях он всегда говорил с видом очевидца, – «Найдутся методы» – пустые понты. Иначе разговаривал бы с тобой отнюдь не этот парень и совсем не так. Серьёзные люди, как в тридцать девятом, так и сейчас, мозги никому не пудрят. Смело представляются. Говорят, кто, в каком чине, и по какому поводу. Так что зря ты так перепугалась…

– Но ведь он меня преследует. То домой позвонил, то Вредактору… И откуда он знал про пожар? То есть, про пожар-то ладно. Про Анну откуда узнал? И, главное… – сейчас и я понимаю, как глупо было пугаться чьих-то случайных слов, но по инерции продолжаю говорить, – И главное, откуда он знал про рукопись и про то, что она сбывается? Отчего сказал «вы уж не пишите пока ничего»? Я в растерянности, Свинтус. Мне страшно себя жалко! – я осознаю нелепость подобного признания, не выдерживаю и начинаю смеяться…

– О, – Свинтус расслабился по поводу своего упущенного рабочего времени – по принципу, «если изнасилование неизбежно, расслабьтесь и получайте удовольствие» он решил, я думаю, не слишком жалеть об оставленном на произвол отделе. Всё равно уже приехал, чего ж расстраиваться. Теперь он наблюдает за мной, с видом тонкого ценителя, пришедшего в кинотеатр посмотреть нашумевший фильм. – О, теперь ты смеёшься. То была перепуганная, как мел, а теперь хохочешь… Твоя непредсказуемость и здесь меня достала. Ох, как достала, Мариночка…

Именно эта непредсказуемость, кстати, когда-то сводила его с ума: «Марина, ты всё время летишь! С тобой нельзя расслабляться, нужно всё время быть в форме. Это так ново для меня, так здорово!» – говорил он, сидя на подоконнике моей бабушкиной комнаты, – «Это цель, стимул, это интересно… И, главное – это настоящее биение жизни… Марина!»

Чуть позже всё переменилось. Слова остались те же, смысл деградировал.

«Марина, ты всё время летишь», – упрёкал меня он, оправдывая свой уход, – «С тобой невозможно расслабиться. Нужно всё время быть в форме! Это невыносимо, Марина!»

– И не говори, и не спрашивай, помутнение какое-то, – скороговоркой палю я, решая оправдываться, – Сейчас мне смешно, а было – страшно. Я и сама себя этой своей шизой достала совсем. Но, понимаешь, мне было совсем жутко… И от происков этого Артура и вообще от событий последних дней…

– Давай рассуждать здраво, – возится в моей истории Свинтус. Я соглашаюсь, потому что чувствую себя виноватой. Хоть и знаю, что никакими здравыми рассуждениями тут не поможешь. Нечто другое в этой истории крутится – незримое, страшное, такое, что, раз с первых же фраз не услышал, никогда уже не заметишь. Свинтус не услышал. Ни с первых фраз, ни с последующих. Значит, он мне тут не защитник.

Здравые рассуждения, тем временем, чёрным по белому доказывали, что защищать тут совершенно не от чего.

– Ничего в этом всём нет устрашающего, – равномерным гипнозом голос Свинтуса вместе с коньяным теплом разливается по моему телу, – Телефон домашний узнали? Раз плюнуть. В справочную звонишь, инициалы с фамилией называешь и всё на месте. На работу позвонили? Извини, но в Интернете о тебе русским языком сказано, Марина Сергеевна Бесфамильная, поэт, журналист, трудится в настоящий момент в такой-то редакции. Прослойка тонка, найти через общих знакомых учредителей журнала – совсем не сложно. Попросить их Вредактору твоему позвонить – тоже не сложно, вроде…

– Да, но зачем? – я вяло пытаюсь сопротивляться этому здравому, – Зачем меня так преследовать?

– Ой, ну тебе ж объяснили, в проект тебя втянуть хотят. А может, и просто так, ради самоутверждения. Чтоб собственную значимость продемонстрировать. Может, просто, понравилась ты ему, а? Ну, хочешь, я справки наведу, что это за Артур такой. Как бишь его по батюшке?

Тут выясняется, что ни отчества, ни фамилии Артура я не запомнила. Свинтус не устаёт поражаться.

– А может, всё проще намного? Может, ты этот страх твой намеренно выдумала, чтобы лишний повод со мной встретиться найти? Покопайся там в подсознании?

– Ну, тебя, вместе с моим подсознанием, – отмахиваюсь, – Ты лучше скажи, а про пожар он как узнал?

– Про пожар и я знаю. Из новостей. Мне про твой пожар всё утро на сотовый новости слали…

– И ты не перезвонил узнать, жива ли я?! – подскакиваю, ошарашенная этой новой, уж ни в какие рамки не вписывающейся, бедой, – Ты что, совсем меня не любишь?!

– Люблю, люблю, – успокаивает, – Ты ж мне не позвонила, значит, не померла ещё.

«Люблю», – как истаскали мы это слово, как излапали. Оно теперь совсем ничего не весит и вставляется в любые отношения по поводу и без повода. Это я его таким сделала! Кидалась им, бездумно эпатируя. А потом все к нему уже привыкли, и сами его у меня переняли… И вот оно теперь встречается мне – тусклое и бессмысленное – и смотрит с укоризной: «Смотри», – мол, – «Как ты меня искорёжила…»

«Любовь в моей жизни лишь одна – огромная, страстная, всепоглощающая», – сказала когда-то Гурченко, – «Любовь одна – её объекты разные».

– Если б что случилось, – продолжает Свинутс, – Ты б сразу жаловаться прибежала. Без моего ведома ты б ни помереть, ни пострадать не решилась бы!

Свинтус шутит, а мне по поводу спрашивания разрешения вспоминается вдруг отрывок из Рукописи.

Елизавета Дмитриева. В замужестве Васильева. В пике творчества – Черубина де'Габриак – поэтесса, покорившая весь Петербург. Хотя мне лично больше нравятся работы постчерубиновского периода Дмитриевой. Так вот, про разрешение помереть. Она умирала тяжело. В ссылке. Долго болела, мучительно. За несколько дней до смерти, в очередной раз придя в себя, посмотрела мужу в глаза, спросила: «Волюшка, это – конец?» У них было договорено раньше, что обманов не будет. «Да», – ответил Волюшка.

– Ты меня слышишь? – Свинтус щёлкает пальцами у моего, видимо, отрешённого взгляда.

– Нет. Извини, подумалось там всякое. Опять начинаю выпадать из реальности. Ты рассказывай, я буду слушать. Слушай, а как ты объяснишь всю картину в целом? Все эти роковые совпадения… Сбываемость аналогий, задуманный возле источника дар… Анечка, Мамочкин, – отчего-то мне невыносимо сложно произносить эти слова. Говорить что-то слишком болезненное всегда невозможно. Комок подкатывает к горлу… – Думаешь, это совпадения? – спрашиваю я с надеждой, почти подсказывая: «Да, да, скажи, что совпадения».

– Ну, конечно, случайности, – не подводит Свинтус, а потом как-то по-особенному смотрит на меня и со значением произносит, – А даже если и не случайности, так что? Что в этом удивительного? Ты поэт, Марина, понимаешь? Это твой прямой долг, перехватывать события чуть раньше, чем они случаются. Это свойство нормально для сумасшедших, типа тебя. Разве ты не знаешь? Ты не притягиваешь события. Просто чувствуешь о них чуть раньше, чем они происходят. Это естественно. Тут радоваться надо. Ведь это значит, что ты настоящий поэт. Не поддельный, а богом одаренный…

– Загадала дар, вот и одарили, – шепчу я, стараясь согнать с кожи многочисленные мурашки. Нужно срочно переменить тему! – Это ладно, – отмахиваюсь безразлично, – А Артур, выходит, тоже поэт? Уж слишком чутко он чувствует, что такое мне надо сказать, чтобы я испугалась… Всё-то он знает и ведает…

– Я говорю, успокойся. Про пожар твой Артур узнал из новостей. А про рукопись и Анну… Я тебе так скажу… В наше время, имея знакомых… В общем, один мой приятель как-то решил жену поревновать, подозревал её, подозревал, а потом нашёл знакомых и всё проверил. Прослушал запись её разговоров по сотовому и моментально успокоился.

– Ты думаешь, что мой мобильник прослушивается? – в ужасе спрашиваю я.

– Очень похоже на то, – отвечает Свинтус, – Ну, понты такие у мальчиков, если кто к ним на стрелку не приходит, они его проверять начинают… Вот и развеяна вся твоя мистика. Я ещё поинтересуюсь, справки там наведу. В будущих компаньонах такие вещи, как страсть к подслушиванию, сразу выкупать надо, – Свинтус теперь ужасно радуется, что нашёл всему объяснение.

Он таким и остался у меня в памяти – посмеивающимся, суетливым, обещающим свои скрупулезные «справки». Нет, конечно, я звонила ему, хотела подменить это последнее воспоминание чем-то менее практичным, менее земным. Но трубку взял пушистый женский голос, и я передумала. У каждого свой путь. Прости меня, Свинтус, и спасибо за всё содеянное и запланированное, за все «справки», для меня наведенные, и все «правки», в меня внесенные!

После очередного кофе Свинтус глядит на часы. Он бледнеет и начинает до странного жалобно отпрашиваться у меня. Так, будто я – работа, а настоящая работа – всего лишь личная необходимость.

– Маринка, – осторожно, как с сумасшедшей, говорит он, – Я пойду уже, а? Мне просто нужно обязательно… Ты, не переживай. Узнаю я тебе всё. Будь спок. Пойду я, ладно? Ну что ты сидишь, в одну точку пялишься? Я пойду, спрашиваю? А справки, справки я наведу, ты не переживай.

Я расщедриваюсь и отпускаю его без лишних капризов. Теперь сижу в «Каке» и пытаюсь разобраться в своем дерьме. Всё действительно понятно, всё действительно сходится. Нелепые, неприятные, но вполне объяснимые выпады мелких малознакомых человечков. Но отчего же так нехорошо на душе… Отчего же так муторно…

* * *

В редакцию я решила не возвращаться. Очередной повод для недовольства Вредактора уже не мог испортить картину – она и так была безнадёжно плоха. Впрочем, когда понятие «дисциплинированность» люди считают абсолютным аналогом «посещаемости», даже не стоит жалеть об их тобою недовольстве. Впрочем, это меня сейчас не слишком беспокоит. То, другое беспокойство, о котором пишу в этом тексте беспрерывно, беспричинно достигло своего апогея и затмило все остальные.