Текст книги "Русская красавица. Антология смерти"

Автор книги: Ирина Потанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

Рыбка с Лиличкой снова вместе. КсеньСанна не впечатлила Рыбку, муж не достаточно финансировал Лиличку. Теперь они так заняты друг другом, что административные вопросы, связанные с концертами, остаются без внимания. А может, просто мне, как обычно, ничего о них не рассказывают.

Недоговорки Артура обретают всё более несносный характер. Артур ведёт себя так, будто вечера примирения и не было, будто не он просил меня о доброжелательном отношении. Мы ездим в студию, записываем песни, репетируем с балетом, в котором мне запрещается разговаривать даже с балетмейстером – забавным лысеньким мужичком, похожим на Леонова, настолько поразительно пластичным, что я почти влюбляюсь, – разъезжаемся по домам… Но разговариваем ни о чём. От ответов на любые конкретные вопросы Артур уклоняется. Вот кого нужно было прозвать Рыбой – ведь это он выскальзывает на каждом шагу…

– Артур, почему ты не привлёк меня к разработке сценария? Мы вместе должны были решать, что будет показываться на больших экранах! – как-то я в очередной раз попыталась наладить обратную связь.

– Не капризничай. Нужно было написать всё за ночь. Я не счёл удобным тебя будить. Твоё дело – соответствовать сценарию. Моё – его писать.

– Но ведь мы договаривались о совместной работе?! Вспомни… Тем вечером! Ты говорил о команде…

– Это и есть команда. Каждый занят своим. Прости, мне нужно отлучиться ненадолго. Потом договорим.

Но на каждое «потом» у него возникало новое срочное дело.

– Артур, куда подевалась моя массажистка? – попробовала я в следующий раз, – Я не хочу иметь ничего общего с этой новой!

– Ты сама виновата, Марина, – голос его сделался тогда металлическим, и я перепугалась за Марину, – Не нужно обвинять нас в собственных промахах.

– О чём ты говоришь? Кого «нас»? Где она?

– Понятия не имею. Должно быть, уволилась… – он уже сменил тон и напустил безразличие на лицо. Я видела, что он врёт, и ничего не могла поделать…

– Уволилась с такой выгодной работы? Артур, ты должен рассказать мне правду!

– Ничего не знаю. Кто, кстати, сказал тебе, что я что-то «должен»? Кроме производственных, у нас нет друг перед другом никаких долгов. Ты же сама ведёшь себя, как главный баламут и бунтовщик. Откуда у меня возьмутся какие-то человеческие долги по отношению к тебе?

– Не меняй тему! Ты сказал, что я сама виновата… Значит, что-то знаешь…

– Марина, уже время, пора в зал. – прерывал Артур всегда, когда я находила аргументацию к своим требованиям, – Одевай голову, поехали!

И я одеваю, отстаю, еду… А что делать? Закованные в колючую броню взаимного недоверия, мы все – и Лиличка, и я, и Артур, и Рыбка, – слишком сильно зависим друг от друга, чтоб открыто скандалить и вредить делу. Я уверена, что Артур виноват в исчезновении Марины, но временно смиряюсь с необходимостью отступить.

Впрочем, я вру по поводу ненападения в открытую. Как-то раз я не выдержала и высказала всё прямо на репетиции. Более глупую постановку нельзя было себе представить! Более попсовую аранжировку песен нельзя было и предположить! О чём я честно сообщала Артуру, сначала с глазу на глаз, а потом, убедившись в отсутствии всякой реакции, и при всём персонале… Ребята из балета, видимо давно обученные этике работы со звёздами, мгновенно испарились со сцены. При любом накале, они исчезали, делая вид, что не замечают никаких напряжений и ничего не знают о них. Балетмейстер Палыч, взволнованной наседкой носился по залу и нервно похлопывал локотками, он тоже высказывался против некоторых моментов постановки, но Артур его не слушал. В этот раз, после того, как громко высказалась я, ожидались перемены. Но их не последовало. Ответ оказался противоположным желаемому. Артур вовсе не устыдился, не обратил внимание на недочёты, а попросту стоически бодро расхохотался и вежливо попросил меня впредь не вмешиваться в не знакомые отрасли… Балетмейстер мгновенно скис. Я собрала в кулак всю себя, выжала последние соки и заставила подчиниться.

На моих глазах гибнет проект, исчезабт люди (впрочем, пока только один человек), а я принимаю всё это по возможности спокойно, продолжаю работать, улыбаться по мере необходимости (она возникает не так часто, потому что большую часть рабочего времени я живу в маске) и напряжённо жду, когда уже закончится этот ещё не начавшийся концертный тур и у меня будет время остановиться, задуматься, переосмыслить и изменить своё положение.

Свинтус когда-то говорил, что единственный способ сохранить чувства в семье – каждому любить с полной самоотдачей, не считаясь, кто любит сильнее, кто сделал больше для семьи, и кто занимает более выгодную позицию во внешнем мире. Так же и в работе. Единственная возможность не развалить дело – каждому работать на полную катушку, делать всё от тебя зависящее, не завидовать успехам коллег, не обвинять их в недостаточном усердии, и, главное, не транслировать на работу личные отношения.

Единственное, что могу я сделать сейчас для Черубины, это с должной тщательностью выполнять все зависящие от меня куски работы, не обращая внимания на ошибки в Артуровских действиях. Всё-таки как тяжело не иметь права давать указания тем, кто не слушает советов…

* * *

Я валяюсь с ручкой и тетрадкой, старательно изображая человека, ведущего всё-таки дневниковые записи. Новый день настойчиво выцарапывает меня из постели, с медицинским скептицизмом выскребает, как едва зачатого младенца из утробы матери. В последний раз этим летом – из постели собственной, не гостиничной…

– До свидания! – заботливо поправляю постели подушку, – Жди верно, стольких слёз моих и пустых надежд свидетельница! – В последнее время манера разговаривать с вещами вошла в привычку, и я от неё даже не шарахаюсь. Виною одиночество. Добровольное затворничество, избавляющее меня от необходимости лгать близким людям. Все живые собеседники напрочь вычеркнуты из моей жизни. Остались деловые партнёры и давно умершие авторы никогда не умирающих книг. /Нет мудрее и прекрасней средства от тревог,/Чем ночная песня шин./Длинной-длинной серой ниткой стоптанных дорог/ Штопаем ранения души/ – подбадривает Визбор. В противовес ему, голосом Вертинского напевает Тэффи/ К мысу радости, к скалам печали ли,/К островам ли сиреневых птиц,/Все равно, где бы мы ни причалили,/Не поднять мне тяжелых ресниц./ Даже они разговаривают между собой, вычеркнув меня из диалога. Я им не интересна: за последний месяц не написала ни одной поэтической строчки.

– Это потому, что вы пишете книжку! – наспех отделался от моих ироничных жалоб на творческое бессилие всезнающий Пашенька. Он нагловато заходил вчера. С трупиками цветов («Но не в горшках же мне их Вам дарить?!») и тысячей извинений («Я обдумал нас… Надо держаться вместе…»).Нет ничего унизительней для поэта, чем с головой погрязнуть в прозе. Тем более, в прозе жизни… Но всезнающим этого не понять, и я не стала переубеждать Пашеньку. Заходил он для одного, а сделал совсем другое – забрал остатки своих вещей. Прогнала дружески, но попросила на какое-то время исчезнуть и у меня не появляться. Не из гордости (обижаться мне было совсем не на что), не из нежелания (уж чего-чего, а желания у меня хватает, и уже на вражину-Артура я поглядываю, как на особь мужского пола)… Прогнала от элементарной брезгливости. Пашенька по привычке разоткровенничался, признался, что «завёл себе девушку»…

– Хорошая она, совсем как девочка… Надо ж и мне когда-нибудь семью заводить, – невинно улыбался он, – Но это ничего не значит. Мы – это мы, и, что бы ни происходило, вы всегда останетесь для меня…

Далее следовал длинный перечень званий, которые меня взбесили, скорее, чем порадовали, и я едва сдержалась, чтоб немедленно не выставить Пашеньку вон. Если б он просто зашёл сообщить, что влюбился и счастлив, или бы заглянул по старой дружбе соскучившийся, о нынешней своей жизни меня не просвещая, я бы восприняла нормально. Но вся эта демагогия и философствования на пустом месте были нам совсем не к лицу.. Пашенька старательно пытался узаконить собственное блядство, призывая меня в помощницы…

– Да, я не хочу прерывать нашу связь! – провозглашал он тоном кающегося преступника, и тут же кидался оправдываться, – А как ещё может быть? Кто Вас познал, тот навек пропал… Снитесь, мучаете…

Окончательное решение о разрыве даёт право судить непредвзято: в Пашеньке я сейчас видела фальшивого насквозь восторженного юношу, политого пафосом, как грильяж шоколадом. Осознав собственное несовершенство, можно терзаться, можно стараться исправиться, а можно попросту узаконить его. Пашенька решил следовать последнему варианту, и мне с ним стало не по пути. В моей жизни и без того слишком много узаконенной лжи и грязи.

– Вы – ловушка, единожды прельстившись – не выберешься! – поэтизировал он, лишая меня возможности вставить своё веское «нет». – Она – Елисейские поля – место, побывать в котором мечтаешь, но и боишься – вдруг шарахнет разочарованием. Понимаете? Я не хочу терять вас обеих…

Мне было как-то даже стыдно выслушивать все эти «ахи». Пашенька хлюпал оправдательными словами, с каждым из них становясь всё гаже и гаже…

– С Вами можно гореть, безумствовать, подрывать устои! – восхвалял он, чем-то походя на раннего Свинтуса, – Это так сказочно, Марина! Но иногда непереносимо, – это в нём говорил уже Свинтус поздний, – Вы – зыбкая опора, и пытаясь схватить вас в реальности, всегда остаёшься с пустыми руками. Как тогда, когда я прочёл тот текст… Думал, что знаю вас и получил по морде… Век не забуду. Но теперь это не страшно. Думайте, что хотите, творите, что вздумается… Просто пусть я тоже буду в списке этих ваших приключений. Нам ведь хорошо вместе? А тылы я найду и в других…Ой, – Пашенька не сомневался в своем всепрощении, но все же кокетливо решил извиниться, – Ничего, что я так прямолинейно? Так важно, оказывается, поделиться, выговориться…

– Выхвастаться тебе важно, – отрезала я, скрывая за иронией бешенство. Какие приключения?!?! О чём он говорит?!?!? Полгода нос к носу (не говоря уже о других частях тела, которыми соприкасались) дважды в неделю сталкивались, а он настолько плохо меня знает. /Я никогда не хотел, быть первым из всех,/ Но я не терплю быть вторым/ – вот, в сущности, мой ему ответ. Но ругаться я не стала:– Тебе важно порисоваться, показать, как легко ты вылечиваешься от разлук новыми встречами. Но это не плохо. Вылечивает – лечись. Главное, чтоб ты это всерьёз, а не назло мне.

В его глазах я, должно быть, чертовски великодушна. Надо выговориться? Обращайся, свободные уши всегда ждут вас. Надо кончить? Пожалуйста, все необходимые резервуары и катализаторы к вашим услугам. Надо испражниться? Не проблема. Душа распахнута, срите, пардон, сколько влезет, а влезет в неё много, потому что натура я широкая, глубокая и разносторонне развитая…

– Нет-нет, совсем не назло – отмахнулся Пашенька простодушно, – Смотрю, сидит… Не красавица, но как бы светится изнутри. Разговорились, пошёл провожать. Покорила неординарным юмором. Спрашиваю: «Не знаете, кому этот памятник?» А сам с умным видом в мраморного мужика какого-то свёрнутым журналом тычу. «Не знаю», – отвечает с улыбкой, – «Но, если б знала бы, обязательно бы вас познакомила». Ну, тут я совсем купился… Скажите, здорово? И стал ухаживать. С работы встречаю, в кино вожу… С остальным не слишком настаиваю, тут – вы моя властительница. Помню всю, до мельчайших чёрточек… Потому и пришёл налаживать отношения…

/Вся я теперь заторможенная. Даже ревность просыпается только по отношению к тому, что давно уже кануло/ – призналась дневнику Цветаева в свой самый страшный период. Вынужденно вернувшись в Союз, она не узнает родную Москву. Все, что было дорого сердцу – изувечено и выкорчевано. Все, кто был «своим» уничтожены, или раздавлены страхом перед уничтожением. Цветаева ревнует. Ревнует вполне обосновано. Это её город! Какое право чужие имели касаться его своей краснотканной плоской культурой? Кто посмел срывать кресты? Это её дом! Кто заселил его чужими людьми? Кто срубил её любимую иву? /Выпита, как с блюдца/Донышко блестит,/Можно ли вернуться,/В дом, который срыт/… Это её семья! Кто втянул её мужа в работу на НКВД? Кто запудрил дочери мозги идеями о союзе возвращения на родину? Кто арестовал сестру? Это её жизнь! Уберите лапы от того, что вам не принадлежит. Цветаева величала эти свои чувства «нелюбовной ревностью», утверждая, что ревность другая «любовная» совсем ей не свойственна, разве что в шутку… Даже стихотворение своё о вполне конкретных чувствах к вполне конкретному мужчине, назвала она «попыткой ревности», подчёркивая, что чувство это для неё непривычно. Фанатизм и гуманизм, на её взгляд, всегда лежали на разных полюсах. Любовь и жажда присвоить всегда казались ей противоположными чувствами. Мне тоже. И я тоже, как и Цветаева, обманывала сама себя относительно собственной неревнивости.

/Ложь, будто ревнуют – когда любят. Ревнуют – когда видят угрозу своим имущественным правам на другого. Нелюбимых ревновать легче – их ведь проще считать вещью…/

В первый раз я поняла, что Марина Ивановна человек очень даже ревнивый, когда читала рассказ о её встречей с Надеждой Мандельштам. Цветаева любила Мандельштама. Как друга, как коллегу, как ученика и учителя в одном лице. Это был безумный платонический роман, с массой знаменитых и по сей день посвящений друг другу, с бесконечными разговорами и взаимной недосказанностью. Окончилось всё это скоропостижным отъездом Мандельштама, тёплой дружеской перепиской и потоками сплетен современников. А потом Мандельштам женился. Это всё изменило. Марина вдруг почувствовала се6я ущемлённой. Потом был визит супругов Мандельштам к поэтессе Цветаевой. И что? Едва глянув на супругу Осипа, демонстрируя всем своим видом, что «нам, поэтам, дела нет до всяких бытовых подробностей жизни друг друга», она радостно верещит: «Мандельштам!» Вешается на шею и тут же приглашает пройти в комнату посмотреть маленькую Алю. «Мандельштам! Пойдёмте к Але! Вы же помните мою дочь? А вы подождите здесь!» – это строго и в сторону гостьи, – «Аля не терпит посторонних…» Позеленев от злости, Мандельштам наскоро распрощался, и буквально волоком утащил жену, ничуть не обиженную, а, напротив, заинтригованную таким неслыханным обращением. Что толкнуло чуткую и всегда радующуюся новым знакомствам Марину, так странно повести себя? Выходит, всё-таки ревнива? А если вспомнить то, как Марина Ивановна расставалась с Софией Парнок, и как страдала из-за новых увлечений бывшей подруги, то сомнений в цветаевской ревнивости уже не остаётся. Скрывая от самой себя это качество, Цветаева нарочно провоцировала ситуации, подстрекающие к срыву. Нет, естественно, речь не о том последнем срыве, затянувшем в петлю, там дело было куда в более серьёзных вещах. Но всю юность Цветаева с упорством мазохиста раздирала себе душу, нарочно сталкивая тех из своих «поклонников», кто – она знала – безумно увлечется друг другом. Сталкивала и страдала, ощущая себя позабытой.

Я могла бы поступить так же. Принять условия Пашенькиной игры. Продолжать отношения, огласив, что я не ревнива, и что мне плевать на количество участников игры. Решить таким образом проблему одиноких ночей. Но… надолго ли меня бы хватило? Я ведь тоже Марина. Психанула бы через неделю, выставила бы со скандалом, а потом стыдилась бы, что позволила кому-то довести себя до такой низости как истерика, закатанная постороннему, в сущности, человеку. Нет, мне подобные эксцессы ни к чему.

– Не то, – я взялась повоспитывать, – Не то ты, Пашенька, задумал. Измельчал в своих порывах и помыслах. Тебе и журавля в руках, и синицу в небе, и совесть чистую одновременно подавай… А так не бывает.

В общем, честность его я оценила, лесть не восприняла, обиды и возмущение пропустила мимо души, предложила сохранить дружеские отношения, и прогнала, отказав в чувствах. Ещё не хватало совокупляться по транзитивности с какой-то, пусть «хорошей и светящейся» девочкой-припевочкой! О том, что я тоже могла бы стать семьёй, здравомыслящий Пашенька даже не подумал. Да я и не согласилась бы. Но всё же обидно. Отчего во мне все видят любовницу, друга, попутчика и ещё чёрт знает что, а жену – никогда? Замечательно же я себя зарекомендовала в кругу бывших любовников…

Один Свинтус разглядел и затащил в узы. А я дура, ещё сопротивлялась:

– ЗАГС для меня слишком глупо, а церковь – слишком серьёзно! Не пойду замуж, – вопила я, пока не выяснилось, что Свинтус к этим моим воплям относится достаточно серьёзно. Тогда пришлось сменить гнев на милость, потому как почувствовать себя в роли замужней дамы было интересно. И зря, потому что ничего нового к ощущениям это не прибавляет, и заканчивается, как и любая другая связь. У некоторых правда, заканчивается вместе с жизнью. В общем, разошлись мы со Свинтусом довольно скоро, так что я правильно замуж не хотела. Предчувствовала, наверное. Хотя жили мы здорово. Весело и рьяно.

По-матерински укрываю постель пледом. Воспоминания о Свинтусе побуждают о ней особенно заботится. Между прочим, кроме гадостей всяких, она и радостей тоже видела предостаточно. И восторженных пробуждений рядом с осуществлёнными мечтами, и развесёлых прегрешений, и серьёзных впечатляющих грехов… Но настроение паршивое, оттого вспоминается в основном неприятное. Свижусь с нею, остывшей и одинокой постелькой, теперь только осенью. Звучит впечатляюще, примерно, как, когда говорят: «Мы родились ещё в прошлом веке!» На самом деле уезжаю я всего на неделю, а прошлый век сменился нынешним всего несколько лет назад. Любовно навожу порядок в комнате. Пашенька забыл в стакане за шторкой свою бритву. Вспоминаю, как Сонечка смеялась когда-то: «Скоро у меня в доме будет коллекция всевозможных оставленных бритв! Буду вешать их на стену, и величать мужскими именами». Эх, Сонечка, Сонечка, где ты сейчас? Мы всей редакцией не одобряли её тогда: зачем же афишировать многочисленность своих связей! Теперь вот и у меня начинает собираться коллекция. Распахиваю окно, со злостью кидаю в него остатки Пашеньки.

– Летите к чёрту, зачатки фетишизма!

Ох, что-то я не в меру чертыхаюсь перед дорогой. Не к добру это. Господи, как я не хочу ехать! Оттого и представляется всё в максимально паршивом свете.

* * *

Предстоящий концертный тур настраивает против себя сразу по двум причинам: я не хочу давать концерты, и, самое главное, чувствую приступ тошноты от одной мысли, что придётся провести целую неделю вплотную с Артуром, Рыбкой и Лиличкой.

Лиличка недавно выдала нечто любопытное. Подловила меня как-то в коридоре и давай секретничать.

– Это смешно, но по-моему они тебя боятся, – уверенная хрипотца и жгучий прямой взгляд делали её какой-то электрической. – Я говорю, ну что вы, как маленькие. Она ж не дура. Всё в должном виде пройдёт… Ты мне скажи, вот так, с глазу на глаз. Ты ж не дура, да?

– Не мне судить, – пожимаю плечами, – А что?

– Да так, – Лиличка со скоростью электровзбивалки вертит в пальцах кончик своего шёлкового шарфика, – Говорят, ты там ещё и книжку пишешь? Генка недоволён… Бросила бы ты её писать, а то всех друзей растеряешь…

«Невелика потеря», – подумалось, – «Таких друзей, как Рыбка с Артуром, нам не надобно».

– Я не про Геннадия, – пристально глядя в глаза, поспешила прибавить Лиличка. Потом многозначительно цокнула язычком, чинно развернулась и стремительно унеслась по своим секретарским обязанностям.

А моё истеричное воображение было радо любому корму. «Что она имела в виду? Ну конечно, Марину-массажистку! «Всех друзей растеряешь», – сказала она, подразумевая, что одного, вот, друга уже моя строптивость подвела, дальше могут быть ещё жертвы. Именно так! Потому что назвать Рыбку моим другом ни у кого, тем более у Лилички, язык бы не поднялся. Значит, она намекала на исчезновение Марины. Зачем? Чтоб предупредить, или чтоб запугать? Кто она? Сочувствующая? Мне или им? А может, Лиличка и есть главный двигатель всех склок последнего времени? Отчего же она решила подсказать мне про Марину?» – всё это роилось у меня в голове, и свело бы меня с ума, если б я не разыскала Лиличку и не задала ей прямой вопрос.

– Кого я растеряю? – чтобы перехватить её, пришлось немало побегать. С уверенностью бронетранспортёра и со скоростью боинга она с кипой бумаг неслась к авто, – Погоди! – я бросилась наперерез, – Каких друзей я растеряю? О чём ты?

Лиличке мой вопрос явно доставил массу удовольствия. Интриги были её родной стихией. И такая рьяная на них реакция лилась бальзамом на её истерзанные невниманием раны.

– Ну что ж ты… – она покровительственно поправила завернувшуюся лямку на моей ключице, – Сама не понимаешь? В каждом деле у человека есть враги, и есть доброжелатели. – она томно растягивала слова и смотрела на меня снизу, но свысока, – Геннадий не хотел тебя с самого начала. Собственно, это я убедила его купиться на тот ваш обман. Уж больно красиво… Выходит, твоими покровителями здесь были мы с Артуром. Но и нас может напугать твоё упорное желание всё испортить…

Вся с иголочки, вся невозмутимая, вся не настоящая… Я не понимала, как можно верить ей, но не видела другого источника информации. Только что намекала на Марину, теперь делает вид, будто имела в виду Артура, а спустя пять минут станет утверждать, что вообще со мной не разговаривала. Везде сплошная ложь!

– Какое желание? – я решила не отставать, пока не разберусь, – Что я порчу?! Круглосуточно репетирую этот долбаный концерт. Две новые песни записала. Маску ношу, руки перед едой мою… В чём дело? Что за отношение ко мне?

– Не знаю, – спокойно и насмешливо ответила Лиличка, – Спроси у Артура. Я всего лишь секретарь. Многое мне не доступно и не интересно…

Это явная месть вернула меня на землю, я окончательно поняла, что ничего не узнаю, и отстала. Когда-то давно Лиличка была против приёма меня на роль звезды. Артур, убеждая Рыбку, позволил себе выкрикнуть: «Ну, при чём здесь мнение Лилии? Она всего лишь секретарь. Многое ей не доступно и не интересно!!!» Как видно, Лиличка запомнила те слова, хотя мнение обо мне после открытого собеседования изменила. Как только поняла, что я не порыбачить, а поработать пришла, так и успокоилась. Женщины, не посягающие на Рыбкино внимание, её не интересовали. Но вернуть фразу Артура она не забыла… Браво!

Лиличка приземлилась на заднее сидение, а я со своими тревогами прошествовала в столовую. И чего она меня всякий раз так усердно отсылает к Артуру? Может, у неё миссия такая, заставить меня ему доверять и видеть в нём последнюю инстанцию? Может, сделать вид, что ей это удалось? За всеми этими склоками я настолько потерялась, что, кажется, сама теперь превращалась в главную склочницу и интриганку.

– Этот тур окончательно добьёт меня. Двадцать четыре часа в сутки под обстрелом всеобщей недоброжелательности! – вслух сокрушалась я, – И ведь с нормальными людьми не поговоришь – для всех я просто маска. Загадочная звезда с табу на общение…

Я вспоминала, как шарахаются от меня на репетициях люди, и злилась. Все попросту боятся со мной пересечься. Это ж видно! Их накрутили! Предупредили, что каждый, вошедший в контакт будет уволен или ещё что-нибудь… Даже не знаю, чем можно было оттеснить нормальный живой народ на такую дистанцию.

Терпеливо выслушав мои жалобы, телефон расчувствовался и зашёлся плачем. Сто раз собиралась сменить мелодию звонка, да всё руки не доходили! Хватаю трубку, молчу, как обычно. Вслушиваюсь. В коридоре к телефону подошла Волкова.

– Слушаю. Кто вам нужен? – все соседи выдрессированы и стойко выдерживают натиски врагов.

За ежемесячный солидный взнос «в фонд благополучия квартиры», мне позволили выделиться и окомфортиться. Взнос этот плачу я одна, и фонд придуман Волковой именно для меня. Удивляюсь, как она решилась не настаивать на официальном оформлении дела. Впрочем… Официоз ей тут был бы не выгоден. Потолки в коридорах так и остались не побеленными, стены в ванной всё шелушатся… Прям интересно, на что соседи тратят мои вливания? Полагаю, попросту делят на количество жильцов и раздают на руки. Иначе, чем объяснить такую слаженность в смысле телефонного обслуживания? Все знают, что у меня параллельная трубка, и что я, если дома, тихонечко снимаю её на каждый звонок. Если звонят не мне, то незаметный щелчок в аппарате оповещает, что я отключилась, и соседи могут спокойно разговаривать. Если же к телефону требуют меня, то – соседи знали и выполняли с радостью – звать меня не следует, а следует перекинуться с трубкой парочкой ничего не значащих фраз. Если за это время я не вмешиваюсь в разговор, значит, не желаю разговаривать, и можно смело сообщать звонящему о моем отсутствии дома. Не знаю уж, что про меня теперь думали соседи – «бандитка-эксплуататорша-спекулянтка» – я слышала вслед только один раз, когда нечаянно наступила на ногу Масковской. Но, что бы там ни было, нынешнее положение телефонных дел меня вполне устраивало.

– Здравствуйте! – весело и по-детски булькает словами трубка, – Мне бы Марину. Ту, что в дальней комнате живёт. Пригласите к телефону, будьте добры!

Сердце на миг замирает, а потом накатывает приступ бесшабашной радости. Надо же, не забыла про меня, вспомнила таки!

– В какой-такой дальней комнате? Это откуда надо смотреть, чтоб эта комната была дальней?

«Чего это Волкова крутит? Всю жизнь мою комнату дальней называли! А… Ясно, она тянет время, чтобы дать мне возможность сориентироваться. А я, дура, молчу…»

– Всё-всё! – почти кричу в телефон, лишь бы Сонечку не напугали, и она не повесила трубку, – Спасибо, я взяла уже… Сонечка!!!

* * *

Перед Сонечкой мне страшно неловко и, если б не обуявшая меня вдруг радость от её звонка, я бы, наверное, уклонилась от разговора. Что говорить? Не объяснять же, что я ни разу не зашла к ней в больницу вовсе не от невнимания, а из-за собственных суеверий. Из-за того, что была уверена, будто любое моё вмешательство, любая моя мысль о Сонечке может всё испортить и операция окажется не успешной. Я раз десять звонила Карпуше, интересуясь, как чувствует себя наша больная, но ни разу не зашла к ней сама. Потом, когда Сонечка была уже в безопасности, распорядок новой жизни скрутил меня, и на старые связи совсем не осталось ни времени, ни сил, ни, что самое главное, возможностей разговаривать честно. Я перестала звонить даже Карпуше и думала, что все давно уже забыли обо мне. И вот теперь, спустя полгода, Сонечка звонила сама… И я, не успев разглядеть в её звонке ничего настораживающего, радовалась ей, как ребёнок сказке…

– Ах, Мари-ина! – по голлидеевски растягивая моё имя, тараторит Сонечка, – Мне так стыдно, так совестно… Я такая бесстыжая и невнимательная…

Я, не выдержав, хохочу в голос.

– Позволь, Сонечка, но ведь это я бесстыжая и невнимательная… О чём ты говоришь?

– Ах, я ведь знала, что у тебя неприятности, что ты ушла из редакции, что ты заперлась ото всех и страдаешь в одиночестве, но я ни разу не зашла и не позвонила даже… Но у меня есть уважительная причина…

– Знаю. Ты лежала в больнице и находилась одной ногой на другом свете…

– Что? – Сонечка смеётся, – Это как раз не считается. Находясь одной ногой на том свете, имеешь столько свободного времени! Сутками можно на телефоне сидеть! У меня такая палата была! Эх, жаль выписаться пришлось… А я, свинья, даже в гости тебя не позвала. Просто я была очень занята. У меня, понимаешь, была любовь! С врачом из соседнего отделения. Когда он до меня дотрагивался, мир переворачивался вверх дном… Но он оказался слишком женат. Понимаешь? Всё оборвалось. И я страдала, и тем была страшно поглощена, и позвонить не решалась. А теперь больше не страдаю. Нашёлся один юноша избавивший меня от уныния.

Вечновесенние проблемы, вечнозелёные от недосыпа лица… И отчего я свернула с этой милой дороги? Интересно, как остальные?

– А Нинель с Карпушей там как? Я о них триста лет ничего не слышала…

– Остались в редакции. Карпуша дизайнерит. Неприступная Нинель его всё отшивает. Правда, живут они уже вместе, поэтому смотрятся эти отшивания очень комично. Я теперь в редакции редко бываю. Вернулась к актёрской деятельности. Собственно, поэтому тебе и звоню. Но ты послушай с самого начала.

Понимая, что разговор предстоит долгий, я залажу с ногами на подоконник, подтягиваю туда же пепельницу, и любовно прижимаюсь к трубке. Плевать! Даже если телефон прослушивается… Ничего предосудительного Сонечка не скажет… А мне так приятно послушать о её инопланетных, совершенно отличных от моих, проблемах.

– Захожу это я как-то в трамвай. Бегу, опаздываю, ног под собой не чувствую… Шлёпая себя то по карманам, то по лбу, потому что понимаю: кошелёк дома забыла. В кармане мелочи на полбилета. Подхожу к контролёру. «Вот» – говорю, – «Больше нету. Начнёте ссаживать, стану упираться, потому что спешу очень». Контролёр молча берёт мелочь. И тут – Марина, не поверишь! – выглядываю в окно и понимаю, что мы не туда поворачиваем. То есть села я не в тот трамвай!!! Нормально?! Снова подхожу к контролёру. «Это пятый маршрут?» – спрашиваю. «Пятый», – подтверждает он мои самые худшие опасения. «Но ведь мне же нужен второй?!?! Немедленно нужно выходить и пересаживаться. Ой,» – тут я вспоминаю, что у меня нет денег на другой трамвай, и дохожу до верха наглости, – «Знаете что, верните мне мою мелочь!» Контролёр невозмутимо склоняется над горсткой монет и начинает их перебирать. «В чём загвоздка?» – спрашиваю. «Он, видимо, ищет именно ваши монеты», – отвечает за контролёра какой-то молодой человек. Тут уж все мы не выдерживаем и прыскаем со смеху. Выскакиваю из трамвая, а тот парниша, что про монеты шутил – за мной. Понравилась я ему, оказывается… Так вот и познакомились. Павлуша мой – мальчик восторженный и придерживающийся строгих правил. Приходится подыгрывать… влюблённость у меня, конечно, не всмаделишная, но такая огромная… Аж самой смешно. Связалась с мальчишкой и радуюсь…

– Стоп, стоп, стоп! – начинаю обрастать смутными догадками, – А где он работает?

Выясняется, что речь о Пашеньке. Ну и дела! До чего же мир, оказывается, тесен…

Смешно, Пашенька дурит Сонечку, прикидываясь человеком строгих правил, Сонечка дурит Пашеньку, соглашаясь соответствовать его вымыслам о чистой и невинной, и оба используют меня для душеизлияний…

При этом у Сонечки в шкафу – она сама неоднократно рассказывала – резиновый член для удовлетворения подружек-лесбиянок и плётка с наручниками. «Потому что просто так сейчас не модно, скучно и уже «не вставляет»», – комментировала мне когда-то Сонечка, навязчиво делясь описанием своих «шаловливых опытах». Я отмахивалась, кричала, что рассказы о всех её «динь-динях в попку» меня совсем не интересуют… Но всё равно жадно слушала, коря себя и за то, что слушаю, и за то, что наигранно отмахиваюсь, как пенсионерка от порножурналов.