Текст книги "Русская красавица. Антология смерти"

Автор книги: Ирина Потанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

Близкие принимали это за очередной приступ помешательства. Потомки – не все – принимают болезненное желание поэта уничтожить поэму за мучения совести. Дескать, продался Александр Александрович советской власти, написал пропагандистскую поэму, воспел безжалостное кровопролитье, пал ниц перед коммунистическим правительством, изменяя всем своим идеалам и понятию чести, а потом, дескать, как приближение смерти почуял, так испугался, что в историю, как потворник революции войдёт, и устыдился своего произведения, и решил его уничтожить.

Марина не разделяла такого мнения. Поэму она читала, ещё не зная её истории и пересудов, с нею связанных. Так вот, непредвзятым глазом читая, видишь, что поэма эта – проклятие большевикам, талантливейшая сатира над жестокосердными, искуснейший, горестный стёб.

А то, что на официальных мероприятиях и среди народных масс поэму восприняли, как восславляющую революцию, для Блока, как Марине казалось, было страшным ударом. Конечно, он впадал в буйство, и не мог уже контролировать подорванную психику, когда слышал, как народ лихо адаптировал поэму под своё коммунистическое восприятие. «В белом венчике из роз, Впереди идёт матрос», – декламировали в агитбригадах, вместо /Впереди Иисус Христос/, – как было в оригинале. Конечно, Блок делался бешеным. А ещё Марине казалось, что Блок, почуяв нутром поэта, какие грядут времена, попросту испугался, что написал столь откровенно антикоммунистическую вещь. Побоялся репрессий. Пожалел жену и именно поэтому хотел уничтожить поэму…

– Вы слышите меня? – в то время, как в голове звезды писалась эта странная статья, и Марина с удивлением понимала, что испытывает сейчас к тексту файла то же, что Блок чувствовал к поэме «12»: «уничтожить, стереть – с диска, из памяти, из жизни, потому что страшно, что это выдаст, ужасно будет, если прочтут», в это время Пашенька тщетно пытался что-то объяснить и выяснить.

В коридоре у соседей распахнулась дверь, и чужой телевизор разнёс по коридору обрывки Марининого интервью:

– Агузарова? А кто это? – совсем не Марининым, обработанным чёртовыми Артуровыми машинами голосом, спрашивала звезда в телевизоре. Потом задорно хохотала отрепетированным смехом, потом объяснялась, – Шучу. Агузарова – это круто, но мы с ней совсем разные. Нечего сравнивать. Она – марсианка, со всеми положенными странностями: то в воздухе из самолёта выйти пытается, то с диким медведем, выскочившим на дорогу тургруппе, мило беседует, то вдруг бросает всё и американским шофёром устраивается работать. И ей ничего за это не делается. Им, марсианам, можно. А я совсем другая. Медведей, самолётов и автомобилей боюсь, зато душу человеческую насковзь вижу и каждая тропка в поле узнаёт меня по походке. Жанна – из будущего, я – из древности. И впредь попрошу нас не смешивать!

– Вы слышите меня? – повторял Пашенька, кажется, испугавшись даже за Маринино самочувствие.

– Слышу, – ответила звезда сквозь пелену небытия, не желая причинять лишнее беспокойство.

Соседи внезапно захлопнули дверь и воцарилась напряжённая тишина. Пашенька осуждающе высматривал что-то в Маринином лице и молчал.

Звезда давно решила, что оправдываться не будет. Да, лгала, да наворотила тонны абсурда, но поступала так не от желания унизить всех, а из самого, что ни на есть, рвения сделать что-то стоящее. Не получилось. Но это ведь /беда, а не вина/. Мудрый догадается обо всём этом сам, а глупый не поймёт, сколько ему ни объясняй. Пашенька, кажется, не понял. Он смотрел влажными глазами, полными осуждения и горести. Он собирался уходить. Что ж, скатертью дорога! И неважно, что неделя целая прошла с их последней встречи. Неважно, что всю неделю Марина жила в диком напряжении, в тылу врага, и что ни одни тёплые ладони не касались её за это время, если не считать рук массажистки, которые безусловно дружественные, но любви нести не могли, по причине отсутствия у звезды таких наклонностей и опыта. Не важно, что заслышав вчера Пашенькин голос в трубке, Марина вспыхнула, как дурнушка подросткового возраста, которую, таки да, пригласили на свидание. Вспыхнула и ощутила в груди что-то тёплое: вот ведь как хорошо, есть ещё люди, что меня любят, и как важно это, чтобы кто-то тебя любил…

– Ну? – Марине надоело напряжённое затишье перед бурей, и она резко вскинула лицо навстречу обвинениям, – Ты разочарован? Лучше было бы, если б я действительно работала проституткой? – от волнения Марина нечаянно озвучила свои домыслы о Пашенькином о ней мнении.

– При чём здесь? – фыркнул Пашенька, поморщившись, – Я и не думал никогда, – по тому, как он смутился, Марина утвердилась, что именно так и думал, – И вообще, важно ли это? Важно, что между нами. Вокруг – меня не касается. Это за пределами моей жизни. А то, что в ней – важно.

– И что же в ней? – звезда ничего не поняла. Она ожидала возмущения: «Как ты могла так лгать! Втемяшивать в головы легковерным душам идеалы, в которые ни капли не веришь? Как ты, имея на руках так тщательно составляемый поэтический сборник, могла запустить в эфир эти, далеко не лучшие тексты? Как могла наврать о себе столько ужасной попсы, тем самым отрекаясь, предавая свой собственный образ и опыт и даже возраст?!» – вот чего ожидала звезда, и чего боялась, и под чем склонила бы понуро голову – и даже, если б на плаху, всё равно покорно склонила бы – потому как и впрямь виновата.

Но Пашенька говорил о чём-то совсем другом.

– Если я так неприятен вам, – он выдавливал слова через силу. Видно было, что ему стоит огромного труда не закричать. Его «вы» звучало насмешкой, лишившись былой нежности и многозначительности, – Отчего нельзя было сразу сказать мне об этом? К чему было мучаться? И как я после всего этого должен к вам относиться… Не к вам даже, к тому, что было между нами…

Марина как-то совсем растерялась.

– Подожди, – нервно хмыкнув, попросила она, – Ты до конца прочитал текст?

– До конца, – Пашенька упрямо склонил голову на бок и, насупив брови, упёрся в них кончиками ресниц.

– И тебя всерьёз возмутили в моих записях только отзывы о тебе?

– Не отзывы, а то, что вы мне сразу ничего не сказали. Я всё это время, как лох, ходил сюда, и не подозревая даже, что вы мысленно меня обсмеиваете. Я вам доверял, открывался, а вы…

Звезда лихорадочно попыталась вспомнить, что же такое обидное писала она про Пашеньку.

– Нехорошо получилось, – признала она, после короткого раздумья. В мыслях уже бесновалась мысль о категорическом незамечании людьми друг друга. – Есть там не вполне хвалебные строки…

– Не строки. Там целые главы, – несколько тщеславно поправил Пашенька, и звезде стало смешно, – Я хочу спросить, – Пашеньке было не до смеха, – Марина, я правда такой, как вы написали?

– Откуда мне знать, – Марина пожала плечами, – Я пишу, как вижу. И про тёплые руки и про загибающиеся реснички. Кто-то другой увидит по-своему.

– Но там ведь не только про это! Послушайте, Марина, – Пашенька, наконец, решился выговориться. – Когда-то давно – помните? – вы говорили «мне страшно оттого, что я не знаю, для кого живу». Вы меня просто сразили этой фразой. Раньше я слышал вопрос «для чего я живу?» – Марина вспомнила, что когда-то оговорилась. Хотела спросить «для чего», но произнесла «для кого», а потом было неловко разочаровывать восхищенного Пашеньку, – Так вот, – Пашенька продолжал, – Я страшно хотел стать тем, «для кого». Причём, именно тем, для кого вы…Представляете, такая женщина и вдруг живёт для вас? Я ждал перемен. Я рассчитывал. А вы всё это время насмешничали и презирали за спиной. Теперь я прочёл ваше мнение обо мне… Хочу сказать: вы не умеете любить, вы слишком заняты тем «для чего жить», «для кого» – не ваш стиль. Для женщины это неправильно… Такая женщина мне не интересна! Кроме того, мне настолько неприятно знать, что…

Звезда вдруг вспомнила, что Пашенька и раньше проявлял признаки повышенной ранимости. Когда-то от звезды он обзванивал своих друзей-gaмеров, чтобы зазвать их на какой-то там турнир. Он обзвонил человек пять, и разговор с каждым начинал с приветственного: «Салам!» Говорил он это с такой претензией на стильность, что Марина не удержавшись, съязвила. «Пашенька, а почему у тебя всех друзей зовут Салам?» – не слезая с его острых, но привычных уже и почти родных колен, поинтересовалась она. Пашенька сначала всерьёз кинулся объяснять, что это он так здоровается, а потом, наткнувшись на смех, обиженно замолчал. Причём дулся он тогда целый час. И обижался б ещё дольше, если бы у Марины не обнаружилось тогда слишком шаловливое настроение, которым она быстренько привела Пашеньку в чувства. Сейчас у звезды такого настроения не было.

– Послушай, я чуть не умерла, а ты разглядел в этом только повод для личной обиды!

– Но не умерла же… – Пашенька не хотел задеть, он говорил то, что чувствовал, – Самоубийство не состоялось

– Много ты понимаешь! – выкрикнула звезда, на миг сорвавшись – Состоялось! Состоялось! Сейчас, перед тобой, совсем другая я. Я прежняя закончилась, сломалась, умерла! И никому нет до этого дела! – она выкричалась и резко замолчала, взяв себя в руки.

«У тебя с Пашенькой не настолько близкие отношения, чтобы можно было на него кричать. Держи дистанцию», – приказала она себе и пошла выполнять. Приблизилась вплотную, пробежалась кончиком языка по обветренным губам, дождалась ответа. Не быть ответа – она знала – не могло. Обиды обидами, но этим двоим хорошо было вместе, и глупо было бы не поддаться… Звезда широко распахнула глаза, поплотнее запахивая душу. Откуда-то извне пришло ощущение последнего раза.

– Мы расстанемся сегодня, Пашенька, – твёрдо сказала звезда, – Расстанемся навсегда.

– Я знаю, – ответил он, и оттого всё дальнейшее происходило торжественно и с надрывом.

Несколько позже, вжавшись друг в друга, как две совокупляющиеся улитки – такие же мокрые, прилипшие и уже расслабленные – они играли в свою любимую диффузию. Губы в губы, ладошки к ладоням, лоб ко лбу, пузо к пузу. Это было отдыхом и выражением взаимной благодарности. Марина выпутала ступни из цепко держущих Пашенькиных (у него было потрясающее умение с одинаковой ловкостью пользоваться пальцами всех конечностей) и плотно свела ноги, не забыв при этом прихватить часть временно размякшей Пашенькиной плоти.

– Я взяла тебя в заложники! – улыбаясь, шепнула она.

– Меня? – удивился Пашенька, и поправил, – Себя. Он такой же твой, как и мой. Общий…

Звезда плотнее сжала мышцы и почувствовала, как заложник зашевелился, наливаясь новой силой и готовностью к глубоким погружениям…

* * *

Выписка из дневника:

Эх, Пашенька, Пашенька, милый мальчик с тёплыми ладонями, загибающимися кверху ресничками и послушным моим желаниям общим на нас двоих членом… Зачем ты разрушил всё? Наше «мы» было хрупким и невсамделишным. Пока оно не знало об этом – жило. Но ты объяснил ему его недостатки, и оно скончалось, проткнутое в самое сердце собственным несовершенством.

Ночь полна была страсти и сумасшествия. Давно уже мы не хотели сказать друг другу столько, и давно уже столько не говорили. Это первоклассное прощание. Это запомнится.

С предрассветным звонком будильника я сказала: «Уходи». Пашенька закурил, моментально помрачнев. Час назад мы заснули, обнявшись – так не засыпали раньше ни разу. Всегда порознь, всегда каждый своим сном. «Почему?» – спросил так, будто не он накануне нашёл в этом уходе единственное своё спасение. «Ты хочешь больше, чем я могу дать», – ответила пафосно и подтолкнула к двери. Он мгновенно вспомнил все обиды и принялся одеваться. Я решилась спросить про Черубину, про то единственно-важное, что так напугало меня вчера и что оказывается, только для меня играло какую-то роль. Пашенька пожал плечам:. «Ну и что? Это за пределами наших встреч. Мне-то какое дело…»

Я так и не поняла, дошло ли до него. Скорее, решил, что преувеличиваю для литературного оформления. Артур бы меня убил. Вот будет смешно, если Пашенька догадается выиграть приз…

Прощай, моя последняя связь с прежней жизнью!

А вообще жутко: каждый хочет, чтоб его любили, при этом совершенно не желает любить сам. А точнее – не умеет. И я в первую очередь.

* * *

Если б было возможно, звезда скинула бы с себя и кожу. Распахнутое окно, откинутое покрывало, лёд из холодильника… Всё это не помогало. Несмотря на раннее совсем утро, в городе стояла ужасная жара. Вместе с асфальтом под окнами плавились Маринины мечты о хорошем настроении. Духота тисками сжимала виски, и воспоминания о вчерашнем расставании с Пашенькой подливали масла на жаровню плохого настроения. Марина решила немедленно мчаться в офис, то есть в Рыбкин дом, где спасительные кондиционеры могли привести в себя, а разговоры с массажисткой отвлечь и дать повод не слишком переживать из-за разрыва с очередным другом… Кроме того, там был Артур, который, после вчерашнего приступа откровенности казался чем-то похожим на человека, а значит, начал, наконец, открываться, и уже мог, наверное, что-то по-че6ловечески прояснить относительно грядущих концертов.

Марина потянулась к сотовому, вспомнив, что где-то в глубине ночи он пищал.

«Про «ты поэт» говорил тебе я, а вовсе не гадалка. Зачем народ дуришь?» – гласило СМС, пришедшее от Свинтуса ещё вчера, когда Марине недосуг было смотреть на телефон.

– Второй! – вслух сказала Марина, массируя мокрые от пота виски. Свинтус уже три месяца как находился в далёкой командировке, поэтому скрывать от него свою черубиновскую деятельность было очень легко. И угораздило же его, в далёкой Германии, включить телевизор в такой неподходящий момент. Здесь, на родине, он всегда несколько презрительно относился к говорящему ящику. Соединение произошло моментально. Слышно было так, будто Свинтус сидел рядом.

– Я перезвоню тебе, у нас льготные тарифы! – с подозрительно нескрываемой радостью проговорил он. И тут же перезвонил. Что тоже удивляло, потому что высокой скоростью выполнения обещанного Свинтус никогда не отличался.

– Мой телефон, вероятно, прослушивается, – сходу сообщила звезда, – Поэтому давай без конкретики. Ты презираешь меня теперь?

– Что за ерунда? Я ж понимаю, что у тебя далекоидущие планы…

Этой своей верой в Марину, Свинтус ранил ещё больнее, чем Пашенька, своим равнодушием. «Ну вот, теперь я буду думать, что обязана… Не могу ж обмануть того, кто в меня верит. Теперь придется, во что бы то ни стало видоизменять стиль Черубины…»

– Не верь в меня, я плохая…

– Не буду, – покладисто согласился Свинтус, и раскатисто зевнул, – А у меня тут патриотизм проснулся. Смотрю ОРТ, тусуюсь на русских конференциях, тебя вот страшно рад слышать, болею за Динамо…

– При этом в банкомате получаешь евры, набиваешь пузо чуждым пивом и смотришь немецкую порнуху. – звезда наигранно смеялась, а сама, вместо облегчения, испытывала болезненную обиду. Разоблачение Черубины, как выяснилось, ни для кого ничего не значило. То есть, хорошо, конечно, что за него не осуждали… Но полное равнодушие оказалось больнее любых укоров. /Когда говорят, что меня любят – удивляюсь. Когда говорят, что не любят – тоже удивляюсь. Но больше всего удивляюсь, когда говорят, что ко мне равнодушны./ – по-цветаевски подумала она.

Вспомнился вдруг очередной пострасставальный диалог со Свинтусом. Марина хандрила тогда, не столько из-за ухода Свинтуса, сколько из-за своей неспособности грамотно распорядиться одиночеством.

– Я совершенно запуталась, – говорила она заскочившему «на пять сек» Свинтусу. – Я так хотела, чтобы все оставили меня в покое, столько сил и времени тратила на борьбу за свободу от тебя, что теперь, когда ты всё же ушел, не знаю, куда себя девать. – при Свинтусе Маринка никогда не смущалась собственной гадостности и капризничала, не скрываясь. Собственно, это и было самым главным, самым нужным в Свинтусе – он ценил откровенность, и совсем не интересовался хорошестью. С ним можно было быть сколь угодно дрянной, совсем не опасаясь последствий. Вот и сейчас Марина совсем не стеснялась признаваться в собственном эгоизме, – Я думала, вот расстанемся с тобой, и жизнь сразу окружит меня чем-то непревзойдённо ярким. Думала, это твое наличие всё это яркое от меня отпихивает… А оказалось, нет. Ты ушёл, а жизнь от этого не сделалась ни капельки лучше. Хоть обратно тебя возвращай, честное слово…

– Никаких обратно! – в голосе Свинтуса мелькнул испуг – то ли наигранный, то ли настоящий. Ничего удивительного, за то время, что Марина и Свинтус мотали друг другу нервы – звезда знала по себе – можно было накрутить себя до чего угодно и даже до мысленного обета вечного безбрачия.

«Ну вот, не только себя переиначила, но и испортила Свинтусу представления о семейной жизни», – грустно вздохнула Марина, – «Кажется, он действительно всерьез боится рецедива наших отношений. Балбес! Неужто он всерьёз думает, что я смогу решиться на такой бред?»

– Обратно нельзя, – Свинтус не замечал задумчивости Марины. Он сидел на полу, по-турецки сложив ноги, смотрел прямо перед собой, и речь его казалась элементом какой-то медитативной практики. – Обратно нам не положено. Мир приспособлен для одиночек. Есть дно – ил, грязь, бытовая возня, работа на собственный желудок, а не жизнь. Есть поверхность – там каждый личность, там ты оптимально дееспособен и умудряешься воплотить в жизнь самые дерзкие замыслы. Между дном и поверхностью – дуршлаг. Да, самый настоящий. Дырочки в нём очень тонкие. Такие, что пролезть может только одна душа. Пока мы барахтаемся снизу от дуршлага, мы – тесто. Переминаемое, премешиваемое. Можно слепиться, как мы с тобой когда-то, стать одним куском и кайфовать от безграничности такого соединения. Но на поверхность такие куски не проходят. Чтоб уйти подальше ото дна, нужно выдавить себя через дуршлаг, т.е. стать отдельной фигурой. Хуже того, проходящие сквозь этот дуршлаг обрабатываются специальным составом, – людеотталкивающим. То есть дружить, любить, говорить с другими прошедшими сквозь дуршлаг – это пожалуйста, это сколько угодно… А вот соединится с кем-то – никогда. Людеоттакливающий состав чутко оберегает от плотных контактов с чужими душами. Увы, только покрытые им люди становятся личностями. Состав этот частенько называют самоуверенностью или даже внутренним стержнем. Без него невозможно чего-то достичь. Вот и выходит, что мир для тех, кто умеет быть один. Мы с тобой теперь умеем и обрели шанс вырваться на поверхность.

– Какая-то излишне кухонная философия… – хмыкнула Марина, – Сразу видно, что тебе теперь приходится самому себе готовить ужин… Вырывайся на свою поверхность, никто тебе не мешает. А я не буду. Кажется, я конструкция для глубоководных работ…

Сейчас, столкнувшись с таким апатичным отношением к Черубине, звезда вспоминала тот разговор, и с ужасом подмечала, что, кажется, и она, и Свинтус, и вообще все знакомые ей люди уже прошли через этот злополучный дуршлаг.

– Свинтус, тебе не жутко от всего этого? – ничуть не боясь шокировать резкостью смены темы, спросила она. – Мы живём в бессмысленном мире, где никому ни до кого нет дела… Самодостаточность и отсутствие интереса к другим сейчас культивируется, считается достоинством… Тебе никогда не казалось, будто ты совсем никому не нужен?

– Нет, – спокойно ответил Свинтус, немного подумав, – Как может казаться то, что знаешь наверняка? Я знаю, что никто на самом деле никому не нужен. Также никому не нужен и я. И это ничуть не пугает. Как можно бояться устройства мира, который тебя создал? А что это тебя вдруг на пафос потянуло?

– Меня из него и не вытягивало.

Скомкано попрощавшись, звезда отключила связь. Не со злости – просто не хотела, чтобы Свинтус сделал это первым. А он бы сделал непременно, потому что это был его метод борьбы с плохими настроениями звезды. Он всегда себя от них отгораживал.

– Мы под твоим домом, – внезапно и тотчас, едва Марина заставила себя умыться, телефон заговорил голосом Артура, – Выходи.

Звезда удивилась. «Кто это мы? Отчего под домом? Какие-то странные приёмы конспирации и субординации…» На приведение себя в порядок ушло ещё пятнадцать минут.

– Можно позавтракать в какой-нибудь забегаловке, если в такую рань хоть одна открыта, – бодро сообщил Рыбка вместо приветствия. – Я уезжаю, и потому считаю своим долгом наметить краткий план действий. А в офисе слишком официально. Там мне всё уже надоело…

Звезда почувствовала даже что-то вроде благодарности за такую перемену отношения.

– Мы что, вышли из подполья? – захлопала ресницами она, из последних сил изображая приподнятость настроения.

– Нет. Мы просто помудрели, – подмигнул Артур. Сейчас он не казался уже Марине таким надменным, и подножка от него казалась неожиданной.

– Да, Артурка, про дублёра, это ты здорово придумал, – сам того не желая, Рыбка закладывал Артура с потрохами, – Никто, Марину ни в чём теперь не заподозрит. Потому как Черубина со свитой сейчас демонстративно отправилась прогуливаться по парку. Лилия всегда любила быть центром внимания. Но всё же, мне кажется, Лиличка не очень похожа…

– Не заметил разницы, – невозмутимо ответил Артур, – В этот наряд хоть меня одень – всё равно Черубина получится…

Подкосившиеся ноги мягко опустили звезду на заднее сидение: «И зачем было врать? К чему было изображать намерения подружиться вчера? Какого чёрта откровенничать, если ведёшь войну?!» – негодовала она, – «Итак, не Лиличка изъявила желание переодеться в Черубину, а Артуру захотелось её переодеть… Чтобы поддеть меня хорошенечко! Хоть бы не врал уже, что не понимает, зачем Лиличке это нужно… Поддел? Ладно, теперь уж я тоже молчать не буду. Теперь мой ход.»

Звезда не уверена была в силе воздействия своего метода, но всё же решила попытаться отомстить Артуру. За всё: и за унизительное подслушивание разговоров, и за надменный тон, и за бесконечное враньё, даже за Пашенькин уход, хотя за последнее, скорее, стоило бы благодарить…

– А у меня для вас новость. – звезда улыбнулась, невинно и совсем, как ни в чём ни бывало.

Оказалось, кстати, что бредни Рыбкиного психолога действуют.

– Марина, не хмурься! – напирал Артур когда-то, – Психолог Геннадия дал нам недавно один роскошный совет: От мрачняка есть верное проверенное средство. Заставь себя улыбнуться, растяни губы, ну… сразу почувствуешь, как настроение само улучшится.

– Давно пора её уныние ампутировать. Не человек – сплошное недовольство. – насмешливо поддакнула тогда присутствующая при разговоре Лиличка.

– У нормальных людей, улыбка от настроения, а у вас – настроение от улыбки! Вечно у вас все наоборот и через заднее место! – парировала звезда.

А сама расстроилась. Это ж во что её – жизнерадостную девочку с огромными праздничными бантами, бодро шагающую в класс и королевским жестом указывающую Карпушке, куда сегодня положить её портфель, а много позже, искромётную короткостриженную блондинку, смело восседающую на подоконнике своей уютной коммуналки, и, бесшабашно свесив ноги за окно, хохочущую от прекрасностей мира и Свинтусовских скептических замечаний, а совсем недавно ещё лихую редакционную хулиганку, все законы дисциплины поправшую и беззлобно подшучивающую над коллегами и Вредактором… – во что её жизнь превратила, если кажется она теперь окружающим «вечным недовольством» и «унынием». Жалко ей себя тогда стало совсем. Почти также, как сегодня, когда оказалось, что никому, даже Свинтусу, никакого дела до Черубины нет.

А в методы искусственного поднятия настроения звезда не верила. Вообще отвергала всё искусственное. А тут, когда перед своим ответным выпадом губы в улыбке растянула, сразу почувствовала прилив внутренних сил и бодрости. Прибавилось сразу настроеньица. Выходит, зря не верила…

– Так вот, – звезда закурила, – Я тут ещё кое-что надумала. Я пишу книгу.

– Этого ещё не хватало, – настороженно фыркнул Артур. – Ты ж её уже писала когда-то.

Артур, видимо, подумал, что звезда собирается продолжить «Анталогию смерти».

– Ты не понял, – Марина еле сдерживала победный блеск в глазах, но некоторые блёсточки, всё-таки, выскочили и вышло, будто звезда собирается сообщить что-то очень радостное. – Я буду писать новую книгу. О нас с вами. «Откуда есть пошла Красавица Русская» – такое будет название. Честная книга про честных людей, которые, вынуждены были лгать, чтоб прорваться сквозь кордон всех заморочек шоу-бизнеса, а теперь, прорвавшись, хотят рассказать миру, как всё оно было на самом деле. И как Черубину придумали, и как Генку в неё влюбили, и как альбом писали, маски не снимая… Понимаете зачем? Лицо-то ведь рано или поздно придётся открыть, и всплывёт тогда всякое… И лет мне далеко не восемнадцать, поэтому вы не убеждайте, что все наши ложные фишки останутся необруганными. Так что книга – отличный выход. Ею мы помиримся со слушателем. За многие наши обманки таким ходом мы легко оправдаемся. Вы хотели нас разоблачить, господа журналисты? Акцентировать внимание на допущенных Черубиной в интервью ляпах? Поздно! Мы опередили вас. Читайте исповедь Черубины, там всё описано. И ляпы, и их оправдания, и новые ляпы в оправданиях. Здорово? Кроме того, это подогреет к нам интерес, станет отличной рекламной поддержкой проекту!

«Ну что, мальчик, догадался, где я тебе дорожку перебежала?» – мысленно припёрла Артура к стенке она, – «Сможешь теперь заменить Черубину? А как же то, что я своё настоящее имя в книге укажу? Незаменимых не бывает, говоришь? Посмотрим.»

– Мариночка, но подожди… – первым опомнился Рыбка. Он не воспринимал звезду воинствующей амазонкой поэтому особо всерьёз этот выпад не воспринял. Отмахнулся, как от комара, – В первый раз слышу, чтобы группа популяризировалась с помощью книжки. Фильмы по книгам снимают, а группы по ним не создают. Ты ж понимаешь. История знает миллион примеров, когда неизвестные авторы обретали популярность за счёт издания книг об известных группах. А вот, чтоб группы привлекали к себе внимание за счёт чьих-то книг… особенно известные, в сущности, группы, за счёт совсем неизвестных авторов… Это просто смешно! – для наглядности Рыбка пару раз хохотнул, не слишком естественно, – Написание книги, мне кажется, никакой пользы проекту не принесёт. Не растрачивайся на пустые дела. Копи энергию на концерт. Концерт – это вам не перед камерами поплясать, это посерьёзнее серьёзных будет.

Наивный Рыбка объяснял звезде азбуку. Он не понимал, что говорит с воином. А вот Артур понимал. Он хмурился долго, потом обернулся к звезде лицом и вытянул перед собой узкое запястье, протянул звезде руку ладонью вверх. Марина растерялась, не понимая за истиной тянет, или за подаянием. На всякий случай твёрдо отчеканила:

– Менять решение не стану, не проси… Буду писать книгу.

– На здоровье, – Артур не убирал ладонь, – Не о снисхождении прошу, а восхваляю. Руку дай.

Марина отделалась его помпезным поцелуем в тыльную сторону ладони.

– Теперь по существу, – Артур принялся за нотации, – Решение о книге стрёмное, и звучит весьма вызывающе. Хотя ход гениальный. Но, Марина, – Артур надменно растянул губы, – Ты хочешь писать правду? А ты её знаешь? Мы с Геннадием берегли твои нервы и столького тебе не рассказывали… Найдутся свидетели, – заметь, не я их найду, а сами они начнут тявкать, едва осознают, как это выгодно – утверждающие, что масса фактов в твоей книге замалчивается, а иные и вовсе подаются с точки зрения некомпетентного человека. Тебя заклюют попросту…

«Нет, детка, таким дырявым мизером ты меня не запугаешь», – Марина продолжала корчить из себя наивную идиотку.

– Артур, что ты такое говоришь?! – захлопала ресницами она, – Есть что-то, о чём вы мне не сообщили? Так расскажите немедленно. Это же важно!

Звезда надеялась на поддержку Рыбки. У того, как думалось звезде, было обострённо-болезненное чувство справедливости и по Марининым подсчётам, он должен был вставит своё веское: «Да, пора открыть ей глаза на происходящее». Звезда просчиталась.

– Есть, – сообщил Рыбка, учтиво, – Есть такие вещи, Мариночка. «Чем больше познаю мир, тем больше понимаю, что ничего не знаю о нём», – помнишь?

– Что ж, – Марина и не думала сдаваться, – Не хотите мне помочь? Буду писать сама. Изложу всё, как знаю. На объективность претендовать и не буду. Как тот чукча: «что вижу, о том и пою». Вы не хотите открыть мне глаза, значит буду писать вслепую. Не будете же вы возражать против моего права на собственное мнение о необходимых мерах раскрутки.

Вопреки ожиданиям звезды, мнения разделились.

– Будем, – твёрдо сказал Рыбка, – Будем, есть и были. То есть возражаем и возражали…

– Не будем, – вынес вердикт Артур, и (прямо при звезде, ничуть не стесняясь) объяснил Рыбке причины, – Чем бы дитя не тешилось… Без фактов и документов, ей всё равно никто не поверит. Как художественное произведение сгодится, но на документальную прозу претензий быть не может. Никаких вещ. доков у неё на руках нет. Ещё и в суд подадим, если слишком будет шуметь. А суд – это всегда привлечение внимания, – после этого Артур снова обратился к Марине, – Так что пиши, Мариша, что хошь. Перечить твоему творческому усердию не станем. Только, знаешь, – нехорошо это… Ты ведь подписывала договор, обещалась соблюдать наши требования… Нет-нет, про книгу – это не трбование. Это просьба просто… Обидишь ты нас этой своей книгой… – Артур неодобрительно помотал головой. Рыбка подключился, осуждающе зацокав языком. Марина намеренно не замечала напряжения. Артур продолжил: – Мой тебе скорее совет, чем наказ – не стоит этого делать. Не впутывай нас в невесть что…

– Вас – не буду. А сама впутаюсь, – твёрдо заявила звезда и демонстративно потянулась к блокноту, где добросовестно записала: «С этого момента книгу писать так, чтоб было ясно – лишь своё мнение выражаю…»

От блокнота я оторвалась одновременно со всеми. «Интересно, какие «каляки» Артур нацарапал в склерознике на этот раз?» – подумала, стараясь заглянуть врагу через плечо. Чтение чужого интима во время военного положения не казалось мне подлостью.

Дура! Не туда смотрела. Смотреть надо было в Рыбкин блокнот. «Убрать скорее!» – твёрдым почерком, совсем не подходящим для розовощекого крепыша-оптимиста, было написано там. Запись эту Геннадий сделал, едва я отказалась останавливать написание книги. Увы, об этом я узнала значительно и непростительно позже.

* * *

Выписка из дневника:

25 августа… Замоталась, перемололась в мясорубке репетиций, почти до полного отсутствия желаний и мыслей. Не писала почти месяц. Теперь всё смешивается в кучу. Дневник плавно перетекает в книгу, а она, в него. По сути ведь изветсная мне история группы – это и есть моя история. Что рассказать о своём последнем месяце? Всё муторно и плохо. Исчезла Марина-массажистка. Месяц назад, причём абсолютно. При всей внешней учтивости наших с Артуром отношений, на эту тему наложилось непробиваемое табу. Скорее всего, ничего страшного не произошло. Вероятно, Артур просто уволил Марину, из-за того, что я назвала ей своё настощяее имя. Как только выдастся свободная минутка, обязательно разыщу Марину, что бы хотя бы извиниться.