Текст книги "Русская красавица. Антология смерти"

Автор книги: Ирина Потанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

Я поплыла куда-то и, кажется, немного заснула. Проваливаюсь, лечу, кричу о блаженном чувстве свободы. Как я хочу вырваться, как мне нужна помощь!

– Ты чего? Эй?! – надо мной взволнованная физиономия Артура с нимбом. Нашли, кого ангелом в сновидения засылать?! Жмурюсь, резко открываю глаза, выбиваю ресницами остатки сна из взгляда.

– У тебя голова светится! – тычу пальцем в Артуровы волосы, превратившиеся в нимб из-за повышенной взлохмаченности и подсветки яркой автобусной лампочки.

– А у тебя глаза, – звучит неожиданно серьёзно. – Ты кричала сейчас. Я перепугался.

Его лицо совсем близко, и меня в него буквально засасывает. Хочется тепла и отсутствия войны. Верится в это… Уже открываю губы, уже поощряющее кладу руку на его ладонь, озабоченную пульсом моей шеи. Артур реагирует мгновенно: впивается зубами в губы, потом отрывается, напористо набрасывается на пальцы, заглатывает губами… Оба тяжело дышим. Оба понимаем неуместность этого сумасшествия, но липнем друг к другу, как жвачка к пальцам… Уже прижалась всем телом, уже чувствую, как горячо под его брюками, уже руки ищут змейку, уже не слышу раздающиеся из соседней части автобуса голоса… И тут меня спасают Марина и проститутки. Вспоминаю о них одним махом, вскакиваю, отпихиваю двумя руками Артура.

– Что это мы? – оправляюсь и отвожу глаза за окно. Впервые физическое влечение не сопровождается у меня душевной завороженностью. Злюсь на свою животность, на Артура – за то, что позволяет, на Рыбку – за то что куда-то смылся и оставил нас тут наедине.

– Отсутствие столичных проституток тяжело переносится в дороге, да? – едко набрасываюсь на Артура. Не говорить же ему, что я знаю про Марину…

– Отчего ж тяжело? Ты же есть! – мгновенно обретя ледяной тон, выпрямляется Артур. Раз хамит столь грубо, значит, я всерьёз его задела. Поделом… Садится рядом, смотрит насмешливо, – Впрочем, ты права. Тобою их не заменить. Они, в отличие от тебя, не заморочистые. Я знаю, чего хочу, рассказываю, плачу – и получаю, что нужно, по полной программе. А здесь что? И не знаю, и не получаю, и платить в сто раз больше надо…

Это он, я так понимаю, пытается первую грубость в шутку свести.

– Фу, Артур! – я и сама виновата в происшедшем, поэтому соглашаюсь подыграть и громко ёрничаю, – Сначала пальцы мне лижешь, а потом грязью поливаешь!

– А ты б хотела бы, что б наоборот! Сначала полил грязью, а потом эту же грязь слизал…

– Что это у вас там за общество лизунов? – Рыбка просовывает голову в наше зашторье, убеждается в корректности своего вмешательства и опускается на сидение, – Кричите, между прочим, так, что даже Лиличка отголоски слышит…

– Артур сделал мне непристойное предложение, я отказалась, а он теперь глумится. Рассказывает о своих удачах с проститутками, и пытается доказать, что я хуже…

Я обиженно надуваю губки и одеваю маску в знак нежелания разговаривать.

– Между прочим, мы договаривались, что ты всю дорогу в маске будешь, – не принимает шутливого тона Рыбка, снова выскользает за занавеску.

– Буду, – соглашаюсь я вслед, – Это я её во сне сняла, не хотела… А Артур, гад, воспользовался, а теперь проститутками своими меня пугает… Нашёл, кому уподоблять! – я несу несусветную чушь, с одной лишь целью – забелить, заклеить, замазать эту глупую дыру в моей дистанции с цербером. Надо же, как меня развезло в этой качке, любые ласки принять готова…

Кстати, в принципе, проститутки – бабы хорошие. Умеют дружить, умеют веселиться… Когда-то меня пристрастил к ним Карпуша, он тогда только приехал в столицу, жил у меня, а работать устроился шофёром – развозил девочек по клиентам.

– Глупые оторвы, живущие, чтоб пищу на говно перерабатывать, – характеризовал он „девочек” после первого дня работы, – Все разговоры только „что?где?почёмные”… Типичные ротожопы и потребители. И эти люди считаются в нашей стране жрицами любви?!

– А что ты хотел? – смеялась я, – Чтоб они только о любви, назовём это так, и говорили? Да их тошнит, наверное, уже от всех мужиков вместе взятых.

– Не-а, не тошнит, – на следующий день Карпуша навёл справки и рассказывал мне о результататах, – Таких, что не любят свою работу, в эту фирму не берут. Девки реально поведенные. Хохочут всё время, о шмотье шушукаются и совсем не жалуются на профессию. „Мы,” – говорят, – „Как сёстры милосердия. Растрачиваем свою молодость на благо человечества. Такой работой гордиться надо!” А у самих лица перед каждым выездом напряжённые, у той, что на телефоне, про голос расспрашивают, жалобно так… По одной к клиенту не ходят. Зайдут обе, одна деньги возьмёт и ко мне в машину возвращается. Я им: „Так, может, мне лучше с вами подниматься, что вы вдвоём поделать-то сможете?” Они: „Не, клиента обижать не гоже, демонстрировать недоверие… Одно дело, я с подружкой заглянула, другое – с секьюрити. Впрочем, ты на охрану не тянешь вроде…” А другая захихикала: „Не боишься, что приглянешься кому из клиентиков? У нас, они, знаешь, такие выдумщики… Понравишься, попросят остаться, отблагодарят щедро…” Тьфу! – Карпуша негодовал, но продолжал рассказывать, – И, кстати, в этот же день поднялись две в нужную квартиру, потом одна спустилась, передала мне деньги, а сама снова наверх поднялась. Говорит: „Доплатил за обеих. Езжай пока в офис, это хозяйке передашь.”

А спустя неделю, Карпуша официально пригласил меня на пятилетие фирмы.

– Гулять будем, шуметь будем, веселиться будем, – передразнил он грузинскую интонацию хозяйки заведения. – Если жена есть – приводи. Если подруга – тем более. Не боись, даже если понравится, не заберу. У меня своих красот полон офис.

И всё на удивление сбылось. Гуляли, пили, веселились. И потом долго ещё, когда у меня на душе паршиво было, я к девочкам шла. Потому что никто не умеет так бесшабашно веселиться, как они, и никто не отличается такой прямотой в разговорах:

– Оргазм?! – иссиня чёрная коса Светки нечаянно падает в бокал, – Нет, это непрофесссионально. Ты же на работе. Ты должна контролировать процесс. Сделать вид – это да, это нужно. А свой оргазм я потом в нерабочее время найду. Ты не переживай. Противно?! Бывает противно. Особенно в первые секунды, когда без подготовки, сразу к делу… Ничего, расслабляешься, впускаешь его, как впускаешь зеркало у гинеколога. Противновато, но не больно. А потом уже начинаешь заводиться потихонечку и включаешься в работу.

– Они все лесбиянки, – шепчет мне на ухо пьяная уже Оленька – самая младшая и самая глупенькая девочка из всего офиса, – Ты их бойся. Поговорят, поговорят, потом напьются – хвататься начнут. Они всегда так.

Но ничего подобного не происходило, или я просто всегда уходила слишком рано. Знаю одно: если б не мой тяжеленный характер, стала бы и я проституткой, так всё это со стороны выглядело легко и весело. Но с моей вредностью, увы, дорога туда, где нужно притворяться, закрыта. Я ж честно скажу первому же старому козлу, кто он такой, и что никаких мне денег его не надо… Так что зря Пашенька подозревал меня в причастности к древнейшей профессии. В этом смысле, милосердие мне совсем не свойственно. Мне совсем не жалко похотливых неудачников. Не умеют – пусть не берутся, есть же куча других способов удовлетвориться. А умеют – так им проститутка не потребуется. Они всегда и бесплатно смогут договориться по обоюдосимпатии. А такие, как Артур, исключения, которые договориться могут, но жалеют времени, и хотят свести всё к купле-продаже, такие, которым жалко лишний раз задницу от стула оторвать, когда женщина входит в помещение, и лень растрачивать душевные силы на ухаживания… – такие у меня вызывают глухое бешенство и, если б я решила таки пойти с таким на сделку, то после первых же „я знаю, чего хочу”, разорвала бы все его деньги на мелкие кусочки и сбежала бы, возможно даже несколько раз залепив по морде. Потому что я знаю чего я не хочу – низведения чувств на обычный бытовой уровень. Не терплю нелепых телодвижений, нацеленных на обеспечение того самого, необходимого для удовольствия, трения. Потому что не в трении удовольствие – а в чувствах, которые всегда убиваются понятиями. Оттого и книг на эту тему не читаю, и камасутру не признаю.

– А вы в курсе, что своей безалаберностью лишили нас балетмейстера! – в моём лежбище новые гости. Лиличка усаживается на край сидения, Рыбка нависает над ней, периодически мягко ударяясь головою о лампочку, – Сколько раз просил, будьте внимательней! – Рыбка говорит не мне – Артуру.

– До себя или проекта дела нет, так хоть людей жалей, – ну хоть Лиличка, спасибо, обращается непосредственно ко мне.

– А что произошло? – видя упорное висение в воздухе Рыбки, Артур тоже встаёт.

– Палыч что-то хотел спросить у меня.. Я как раз спустился в туалет… Понятно, Палыч решил, что я здесь и, по рассеянности не смекнув, что нельзя, заглянул сюда за занавеску. Результат – увидел Черубину с маской в руках и бесстыдно голым лицом.

– Я следила за его передвижениями. Видела, как подходил к занавеске, видела, с какими глазами от неё отходил… Великолепно, накануне концерта лишаемся балетмейстера!

– Он что, так меня испугался, что отказывается дорабатывать тур? – мои шутки, как обычно в этой компании, никого не веселят.

– Нет, – Лиличка тоже подскакивает и теперь вся троица высокомерно нависает надо мной с осуждением, – Просто мы настолько боимся тех, кто знает истиное лицо Черубины, что убираем их. Неужели ты ещё не привыкла?

Голос её достигает самых высоких нот, и отчего-то звучит очень зловеще.

– Куда убираете? – я не отвожу взгляда и спокойно выдерживаю её истерично-надменное фырканье. Лично я не вижу особой беды в том, что кто-то из команды увидел лицо. Поговорить, предупредить, посоветовать не участвовать в акции. Всех-то дел. Это ж не посторонний, это ж – член команды.

– Туда, где соблазны уже не имеются, – скалится в ответ Артур.

Все трое разворачиваются и уходят. Сорванная Рыбкой в порыве гнева занавеска сиротливо болтается на одном гвозде в такт автобусной качке. Я встаю, чтобы поправить страдалицу. Любопытные взгляды автобусовцев моментально переключаются на окна. Все демонстрируют свою непричастность. Все делают вид, мол не догадались, что сейчас, практически при них, великую звезду отчитали, как нашкодившего ребёнка и поставили на место.

До чего же всё это гадко! И как узнать, зачем он приезжал к Марине?

* * *

– Артурка! Артурик! Артурочка! – я вишу на своём Цербере и колочу его босыми ногами, – Это важно, Артурка! Не порть мне праздник, не ломай настроение… Ну, пойдём! Никто меня не узнает!

– Тише, тише, – Артур пытается одновременно сделать две вещи: стереть со лба целомудренный поздравительный отпечаток Лиличкиных тёмно-красных губ и успокоить меня, – Праздник будет в гостинице. Посидим, отметим, как люди! (Да что ж оно не стирается?!)

– Артур! Я в этот город всё детство приезжала. (Попробуй кремом снять.) Он мне ночами снится. Я тут первый раз поцеловалась! Я уж молчу о Маминомаме, которая никогда не простит, что я в гости не зашла… Но не прогуляться по родным улицам? Ну, как же так, я здесь – и не пройдусь по Сумской… Артур, я ж не бегу никуда. Я цивильно предлагаю пройтись. Часик погуляем, и вернёмся в гостиницу.

– Ты и так была чёкнутая, а после концерта, так и вовсе крышей поехала, – Цербер вздыхает, ворчащий, но укрощённый, – Ладно, пойдём. (Посмотри, на свету, у меня красный лоб?) Только ни к кому заходить не будем…

– Клянусь! – счастливо воплю я, стираю с Артура остатки Лиличкиного яда, и кидаюсь уламывать остальных, – Лиличка, Лилипулечка, Лилипулепулечка…

Её долго упрашивать не нужно. Побыть в центре внимания – нет занятия приятней. И вот уже она переоделась Черубиной и выходит в сопровождении Рыбки к автомобилю. Толпа, успевшая уже переместиться к чёрному ходу, требует автографы. Лиличка благосклонно раздаёт.

Зря! Я б не давала! Потому что очень хорошо понимаю, что это за люди. Всю юность, гостя у Маминомамы, я приходила сюда на концерты, потому знаю: те, кто исполнителем и впрямь интересуется, кто слушает, орёт, подпевает, за автографом поспеть просто не успевают. Они до последней песни в зале толкутся, и после ещё толкутся, потому что выхода на бис требуют. Будто не понимают (впрочем, не понимают, и я когда среди них была, тоже не понимала), что с администрацией Дворца Спорта строго оговорено время ухода со сцены, и хоть разорвись ты от крика и просьб, на бис никто не выйдет, если специально под этот «бис» время не было отведено. А те, кто успевает к выходу звезды у чёрного хода столпиться – те не настоящие зрители. Пустые охотники за автографом, с середины последней песни зал покинувшие. Так зачем же им внимание уделять, если они песни не дослушивают?!

Но Лиличка этого не знает, потому расшаркивается направо и налево, тянет руки сквозь подмышки охранников в милицейской форме, расписывается нашей с ней общей придуманной росписью на плакатах, календариках и прочих бумажках.

А мы с Артуром спокойно выходим следом и направляемся к метро. Ветер треплет парусиновые полы наших широченных брюк, Тончайшая подошва почти не разъединяет с тёплым асфальтом. Я иду, без каблуков, почти не накрашенная, и в груди клокочет праздник.

– Артур, неужели это правда? – как бы там ни было, он тоже виновник торжества, а значит, с ним можно делиться ощущениями, – Знаешь, когда я только вышла на сцену, когда ослепла от прожекторов, то загадала себе на секунду, что никакой это не концерт, просто репетиция… Ну, чтоб расслабиться…. Но тут … Зал загудел… У меня просто волосы под маской дыбом стали. Ничего себе гул! Это сколько же здесь людей?! Я им кричу приветствия, а они мне в ответ. Как живые прям! Знаешь, с этим их ором в человека входит столько энергии… Артур, я правильно понимаю, это значит, что мы звёзды, значит, что нас любят?

– Значит, – Артур пытается голосовать, я висну на его локте и тащу к метро. Не нужно всего этого, я хочу, как люди, ножками этот город, ножками исходить!!! – Значит, что мы добились цели. Концерт действительно прошёл круто. Ты молодца! Два раза, правда, выбилась из синхрона, но этого, мне кажется, никто не заметил. А вообще идея с экранами работает потрясно! Тут уже я молодца.

– Вы ж засняли, засняли? – отчего-то я только сейчас понимаю, что могла бы просмотреть запись концерта, – Ой, давай вернёмся, просмотрим, а потом уже гулять пойдём… Я не переживу, если…

– Нет! – на этот раз Артур неумолим, – Если гулять, то гулять. Если смотреть, как ты из синхрона выбиваешься, то…

– Ладно, спускаемся в метро…

Идея с синхроном и экранами мне нравилась. Тем обиднее было её завалить. Впрочем, всего в двух местах… Может, и впрямь никто не заметил. В глубине сцены по бокам от Черубины стояли два проекционных экрана. Иногда на них показывали отрывки из клипа, иногда рекламу спонсоров тура (Рыбка в такие моменты раздувался от гордости и не взлетал лишь потому, что на локте его висела Лиличка с тяжёлым сердцем – она физически не могла радоваться чужим успехам), иногда крупные планы Черубины, отснятые разными камерами. Вот эти последние моменты и были самыми сложными. Сначала шли обычные съёмки и трансляция на экраны. Черубина танцует, Черубина принимает цветы, Черубина читает записку… В определённых местах на экраны пускали две разные плёнки с записями. На них – девушка (на каждом экране своя) в костюме Черубины, но без маски. Танцевали все мы синхронно. Я на сцене, они на экранах. У зрителей должна была слегка съехать крыша: из-за слаженности наших движений, схожести фигур и освещённости, складывалась полная иллюзия съёмок в прямом эфире. Сознание фиксировало, что транслируется то, что снимает сейчас камера, и спотыкалось, обнаруживая, что на экранах Черубина с двумя разными открытыми лицами. «Какое истинное?» – появлялась вдруг надпись, успокаивая обалдевший зал, – «Есть ли среди них настоящее?» – шёл следующий титр, пока мы с двумя Черубинами продолжали наш одинаковый танец, – «Акция продолжается!» – сообщали титры, наконец, и на обоих экранах снова была я, на этот раз настоящая и действительно отснятая на этой сцене. Эффект получался потрясный (я смотрела съёмки с репетиции), но мне ни в коем случае нельзя было сбиться и хоть на долю секунды ошибиться в движении, или хоть на сотую градуса в повороте. Наш балетмейстер, страшно волновавшийся, когда ему приходилось делать мне замечания, сотворил чудо, всё-таки выдрессировав меня на этот синхрон.

– Кстати, – вспомнив о балетмейстере, я набрасываюсь на Артура, – Ну не бывает так, чтоб человека сняли с тура за день до первого концерта! Куда вы дели Палыча? Отчего его не было на репетиции? Он видел концерт?

– Нет, – Артур твердо стоит на своём, – Ты сама виновата. Не надо было снимать маску…

Напряжённо замолкаю. Нет! Я не верю! Такого просто не может быть. Человек душу вложил в эту постановку, и его сняли с гастролей? Даже Рыбка на такое не способен… Артур попросту запугивает, чтоб впредь следила за маской.

Невольно вспоминаю предконцертную репетицию. Сейчас всё в другом цвете. Сейчас – торжественно оранжевое. Тогда казалось – мутно-серым. Эту репетицию я еле выторговала.

– Обычно балет или музыканты репетируют перед концертом без звезды, – за время подготовки к концертам Артур стал большим профи в этих вопросах, – Главный герой присоединяется к команде только во время выступления…

– Мне всё равно! – возмущалась я так отчаянно, что со мной решили не связываться, – Я хочу попробовать зал!

И вот, дали попробовать. Не зря, кстати. Сцена, как сцена, да только пространства для работы в два раза больше, чем я привыкла на прежних репетициях. Впереди мелом очерчены какие-то полосы.

– Это чего? – спрашиваю подозрительно.

– Это ограничения. За них заходить нельзя. Снопы искр пускать будем во время первой песни и перед финалом.

Понятно. Мне, как животному неотёсанному, словами ничего не объясняют, а попросту рисуют красные флажки. Об искрах, кстати, тоже ни слова не сказали, сволочи. Я, между прочим, натура чувствительная, могла перепугаться их и позорно покинуть сцену… Но я уже была наученная, скандалить не стала. Настроилась, отработала пару песен. Всё на музыке, фонограмму с голосом раньше времени светить не хотят. Прерывались для обсуждения. Слова нового балетмейстера – мальчика-танцора, который временно выбыл из композиции и смотрел на всё со стороны, – всерьёз как-то не воспринимались. Мальчик, он мальчик и есть. Даже пукнуть против меня боится.

– Отлично! – сипло хвалил он, явно стесняясь микрофона, – Всё очень хорошо получается, как Валерий Палыч и задумывал… – и слышалось в упоминании постановщика столько трагедии, что я как-то совсем растревожилась. Что со стариком сделали?! – Линка, только диагональ держи… – мальчик переходит на сведение личных счётов. По слухам, долговязая Линка ушла от него к какому-то другому танцору, и наш мальчик с радостью журил её, – Да, Черубина выбивается! А ты, Линка, сразу перестраивайся на новую диагональ. Твоя задача подстраиваться под солиста, а не его – под тебя… – тут мальчик, видать, осознал, что сболтнул лишнее и судорожно сглотнул, – Простите, Черубина х-м-м-м…

По привычному мальчику этикету положено было произнести отчество, но у меня его не было, и оттого вышло глупое затруднение.

– Черубина Рыбовна, – невозмутимо представилась я. И стала ждать реакции: «Нет, не может быть. Такой стёб всерьёз не воспримут. Сейчас рассмеются… Перейдём на внеофициальные отношения…» Не дождавшись смешков, спросила, – А из какой диагонали я выбиваюсь? Вы говорите, я ж со стороны не вижу…

– Черубина Рыбовна, – новое имя было принято без тени улыбки, – Вы уж, извините… Два шага влево. Нет, в ваше лево. Да. И вот тут и работайте…

Я делала необходимые шаги, смущалась, что дрожь моих коленок сотрясает пружинящую под ногами площадку, и ни секунды не верила в успех предстоящего мероприятия. Артур сообщал подбадривающе, мол за первый же день продаж, билетов ушло на два десятка тысяч чужих самостийных денег. А я лепетала вместо „ура, на нас хотят идти!” паническое: „Во перед каким количеством народа опозорюсь!” Артур шептал мне на ухо о том, что за такую кислую физиономию Рыбка б меня давно уже придушил, а во всеуслышанье горланил о моей чудесной скромности.

А потом был концерт. И неведомой мне до этого силой от первого же приветствия толпы пронзённая, поняла – меня знают, любят и слушают… И несла себя всю с полной отдачею, и отрабатывала их дурацкий сценарий так, будто не презирала его никогда и орала в микрофон басовитое “спа-си-и-и-бо!”, в заранее оговоренных местах, когда голос с фонограммы звукорежиссёром убирался и я изображала запыхавшееся общение со зрителями. Вспоминала, как по-уродски смотрится неоправданное многоголосье на выступлениях одной украинской поп-дивы, и с незапланированными текстами в эфир не лезла. Впрочем, ту поп-диву, видимо, так любили (или она так любила кого-то из спонсоров), что раскрутили крепко, и даже когда синхронно с собственным голосом на фонограмме, она начинала кричать залу: “Я вас люблю-ю-ю!”, зрители в восторге отвечали взаимностью, не обижаясь, потому что и не предполагали даже, что надпись “живой звук” на билетах должна соответствовать истине. А я – существо на сцене ещё новое – строго следовала запланированному, и только когда страшно захотела, чтоб зрители мне подпели, маякнула нужным движением запультовым сотоварищам и, дождавшись нужной реакции, направила микрофон в зал. И зал пел! В стократ лучше, чем я сама, почти так же здорово, как моя фонограмма… Представляете?!?! Не скрою, посещала шальная мысль, что Артур подкупил пару десятков зрителей, согнал их к живой солдастко-милицейской изгороди, приказал заучить заранее мои тексты… Но Артур, морщясь, божился, что ничего подобного ему и в голову не приходило, и что я такой недооценкой популярности проекта попросто оскорбляю его патриотические “Русско-красавичные” чувства…

– Давай переждём, – Артур тормозит меня возле турникетов метро. Я в мистическом каком-то трансе наблюдаю за происходящим. Неужели это мы такое с людьми вытворили?! Платформа кишит поющими головами.

– Разойдитесь, не толпитесь, усаживайтесь в поезда, – бубнит женским голосом репродуктор. Но его не слушают. Два поезда уходят, не отобрав у станции ни единого голоса. Дружно, весело, как гимны на сумасшедших каких-нибудь митингах, народ поёт мои тексты.

– Господи, – шепчу, впиваясь в узкую ладонь Цербера, – Если нас так всерьёз воспринимают, может лучше писать для них что-нибудь более осмысленное…

– Наш конёк в абсурде неосмысленного, – заученно бубнит Артур, – Людям нужно много и не тяжело. Думать сейчас не модно. Ох, зря ты меня сюда потащила, – за каждой колонной Церберу мерещится по снайперу. Он недоволён и напряжён. Он не боится толпы, но брезгует… Как я когда-то… Но я уже на следующей ступени. Я понимаю механизм, я знаю, как управлять. Я знаю, чем направить взвинченность толпы в нужное русло. Говорю об этом. Артур, как обычно, попускает:

– Чем? Уж не Рыбкиными ли деньгами, да моими идеями?

Молчу. Глотаю насмешку, хотя могла бы и взорваться. Не хочу портить вечер склоками. И тут…

– Началось, – Артур обречённо вздыхает.

Пятеро в милицейской форме появляются на противоположном выходе и сходу ныряют в толпу. Неужели станут разгонять? За что?! Ведь это дети! Они ничего не делали, просто пели…

– Менты сволочи! – громко кричит кто-то. Одновременно с этим подъезжает поезд и вся толпа, в нормальных условиях не вместившаяся бы и в три поезда, мигом утрамбовывается в вагоны. Милиция слаженными поспешными шагами покидает станцию.

– Странно, – я кидаю смешной зелёный жетончик в турникет, – Что стоишь, пойдём на платформу, – вальяжно тяну Артура за шейный платок. Платформа постепенно наполняется новыми пассажирами. Несколько компашек, явно с концерта, решивших обождать, пока схлынет народ. Женщина с двумя детьми, спустившаяся с противоположного входа. Старушка с двумя огромными корзинами…

– Потрясающая архитектура, между прочим, – хочу вспомнить что-то об истории харьковского метро, но невольно закашливаюсь, видимо, от избытка чувств.

– Что я, метро, что ли, не видел, – осаживает Артур. Как обычно бывает с зевками, кашель идёт по кругу. Теперь закашлялся Артур, и рядом стоящие дети тоже заходятся кашлем.

– Вот тебе и собрали толпу, – Артур уже всё понял, он прикрывает рот своим платком и тянет мне другой его конец, – Газ, – поясняет глухо, – Обычный, слезоточивый, из баллончика… Доблестная милиция всегда знает, как разогнать пьющих и поющих…

– Не может быть! – внезапно захожусь слезами, то ли от обиды за моих слушателей, которых, как последнюю скотину, ни за что, ни про что травят газом, – Это же вредно! – всхлипываю, – Из баллончика же нельзя в закрытом помещении. И почему новых пассажиров не предупредили, они-то чем виноваты? – беспомощно оглядываюсь, на посмеивающихся сквозь спазмы кашля и слёзы граждан. Они, видимо, к такому обращению привыкли, и вместо возмущения, покорно ждут своего поезда и ёрничают: «Наша милиция, мать её, снова нас бережёт!» – А вдруг аллергия у кого? – растерянно спрашиваю я в пустоту. Артур меня не слышит. Ему не до меня, потому как именно у него аллергия. Мгновенно краснеет, с головой ныряет под платок… Тут приезжает спасительная электричка. Сматываемся, как недобитая дичь, вместе со всеми гражданами платформы. Пытаемся надышаться затхлым воздухом вагона, наблюдаем из окна, как по лестнице на платформу спускается юная девушка с грудным ребёнком в кенгурятнике за спиной.

– Сволочи!!! – начинаю орать, стуча кулаками в стекло. Одной рукой Артур зажимает мне рот, другой цепко сковывает оба моих кулака.

– Заткнись немедленно, заткнись и успокойся! Мариночка, милая, всё в порядке…

Вот и прогулялись по мощёной мостовой ночного Харькова. Вот и глотнули воздух свободы…

* * *

– Так не может продолжаться! Мы ни во что не вмешиваемся, ничего не несём! – жалуюсь Рыбке, подсознательно веря в его наносную всесильность, – Ну хоть сейчас, когда затронули лично нас, мы можем разобраться? Ведь это были мои, НАШИ, слушатели… Они ничего не делали, просто песни пели, они НАШИ песни пели, а их за это, как в концлагере, газом… У Артура, вон, до сих пор глаза на мокром месте…

– Это они у меня от умиления твоей категоричностью такие, – пытается загладить мою наглость Артур, – Ну что ты, в самом деле. Люди сидят, веселятся. Ты врываешься, скандалишь…

Понимаю, что заявилась слишком рано. Рыбка ещё не достаточно пьян. Слишком мало мы с Артуром гуляли. Да какое там «гуляли» – всплыли на поверхность, глянули на центральную площадь, ни слова друг другу не говоря, поймали канареечное такси и погнали его в гостиницу. Никаких прогулок мне уже не хотелось… Дура! Поводи я Артура по Харькову на сорок минут дольше, возможно, застала бы Рыбку уже «готового», а оттого легко сподвигла бы его на любые революции. Он ведь так всегда ищет врага, он ведь так страшно любит искать справедливости… Тяпнул бы Рыбка тогда очередную соточку, зашуршал бы пухленькими пальцами по телефону, напряг бы связи, вооружился бы самым главным начальником, ворвался бы к этим гадам и настучал бы своим выпяченным подбородком по кумполу, каждой скотине, посмевшей живых людей из баллончика травить, как тараканов каких-то…

– Маринка, присядь, выпей, – подмигивает Лиличка, и стреляет глазками в Артура, намекая, мол: отличный повод к междусобойчику обозначился. Её столичная улыбочка отдаёт сейчас пошлинкой. Рыбка любит такую Лиличку. Он одобряюще причмокивает губами в знак восхищения её шармом и снова переключается на нас.

– Присядьте, – широким жестом он дарует нам стол. Здесь, в Рыбкином номере, явно ждали другого нашего настроения. Столик сервирован на четверых, освещение приглушено, музыка вкрадчиво завораживает. Моя маска болтается на углу шкафа, значит, визиты обслуживающего персонала больше не предвидятся. Артур закрывает дверь на задвижку.

– Ну, как же так! – бессильно плюхаюсь в мягкое кресло, сходу опрокидываю нОлитое. – Неужели мы ничего не станем делать? Эдак они своей безнаказанностью всех перетравят.

– Слушай, мы в чужой стране. Что нам тут доказывать? Ну, позвоню я… Мне ответят, что ничего такого не было. Или скажут, кто-то из толпы баллончиком в азарте песнопения воспользовался. Эта страна, сбивая самолёты, перво-наперво делает заявление, что ничего такого не происходило, а ты хочешь, чтоб они в такой мелочи признались и посовестились. – лимит благосклонности Рыбки я явно исчерпала, и он добавляет уже сухо и с напором, – Отбой паники! Сбросили эту тему и празднуем! Для успокоения души, опиши это в своей дорожайшей книжице и успокойся. – подобный выпад кажется Рыбке крайне удачным и он переходит на смех, – Удобная у нас звезда! Другим личного психоаналитика подавай, а этой и белого листочка хватает!

– У других просто, опасность извне приходит, им потому что-то внутрь принимать прописывают, а у нашей – внутри гадость всякая копится, вот ей и приходится её из себя писательством выплёскивать. Да, Маринка? – подхихикивает Артур.

«Чёрт с вами! Проехали!» – сдаюсь я, – «Не портить же и впрямь отмечания первого концерта!»

* * *

Как и следовало ожидать, после парочки тостов с поздравлениями самим себе стало скучно. Цивильно попрощавшись и сославшись на боли в голове (от газа, разумеется) отправляюсь спать.

Непогостиничному мягкая постель топит в неге. Мгновенно проваливаюсь. Приходит Свинтус с повадками Пашеньки. Понимаю, что сон. Проклинаю себя за глупую человекозависимость. Нинельке-вон как-то приснилось, что она занимается сексом с бурильной установкой. А мне, что ни эротический сон – так стандартная, женско-мужская композиция… Улыбаюсь, смирившись. Молча принимаю его влажные ласки. Горячие губы скользят по моей шее, просачиваются под одеяло, приближаются к соскам. О, сладостный момент приближения! Не останавливайся, милый: бери их, кусай их, терзай… Вздрагиваю всем телом, пронзённая моментальным желанием. Бред! Свожу ноги крестиком, сжимаюсь, чтоб успокоиться, отчего завожусь ещё больше… Ледяные пальцы Свинтусо-Пашеньки, дразня, мимолётными касаниями шелестят по внутренней стороне моих напряжённых бёдер. Стоп! Отчего у него такие холодные руки? Рывком распахиваю глаза. Линзы Лиличкиных глаз фосфорицируют в темноте. Усилием воли заставляю себя не шарахнуться. Она в глупом хэбешном топике и широких пижамных штанах. Сидит с ногами на краю моей постели и усмехается, исследуя. В симпатии её я не верю. Торжественно и серьёзно склоняется над моим лицом. Дышит алкоголем и острым запахом спермы… Да она только что из Рыбкиной постели! Пассивно принимаю в себя её поцелуй. Долгий, томный, смачный, высасывающий. Она слишком любит себя, чтоб восхищаться мною. Извивается змеёю, возбуждаясь от собственно распутства. Противно? Нет. Азартно! Уверенно отвечаю на поцелуй, отодвигаюсь, распахиваюсь, изгибаюсь, намеренно однозначно, открывая ей простор для действий. Хотела – на! Лиличка удивлена.