Текст книги "Русская красавица. Антология смерти"

Автор книги: Ирина Потанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)

… – Что тут Басик делает? – ещё раз переспросила я.

– Для кого Басик, а для кого и Евгений Александрович, – хитро щурится Артур, и в глазах его, подмигивая, светится «я вас таких насквозь вижу».

– Попрошу без намеков. Мы с Басиком давняя по фуршетам спитая дружеская пара, – констатирую я, и тут же злюсь, что ни с того, ни с сего, кинулась оправдываться.

– Понимаю, – легко сдаётся собеседник, – А это моё поздравление к одному из их праздников. Евгений Александрович, когда идею услышали, чуть в обморок не грохнулись. Но потом взвесили всё здраво, и, не без моих подсказок, догадались, что подобный фильм – вещь полезная. Поддержка командного духа и привлечение внимания покупателей. Короче, этот фильмец мы с ними зачудили к пятилетию фирмы. Начинать просмотр лучше сначала.

Через минуту я безудержно хохочу и не считаю больше утро пропавшим. На кассете записаны эдакие «Старые песни о главном», только в исполнении коллег Басика. Владелец сети магазинов – известный бандит и депутат, баснословно богатый деятель, великий и ужасный, о котором даже пресса – и то писала только положительное – поёт! Представляете, поёт песню! Он мягко признаётся, исполняя пугачёвскую «Так же как все, как все, как все. Я по земле хожу, хожу». Когда он жалобно выводит своим сиплым басом: «Кто, не знаю, распускает слухи зря, что живу я без проблем и без забот…», я в восторге кричу «Браво!». Сам Басик в следующем клипе с невесть откуда взявшейся голливудской улыбкой, поёт многообещающее: «Если долго мучаться, что-нибудь получится». Я в восторге. Я мгновенно прощаю собеседнику всю его вампирообразность, и даже глазки-щелочки кажутся мне уже не такими противными. Я хочу смотреть ещё, но, кроме меня, на это здесь никто не настроен.

– Как видишь, мы люди серьёзные, – он снова начинает мотать кассету, – Занимаемся стоящими проектами… Если потянешь (в смысле работоспособности) – будешь в команде. А если потянешь время – не будешь. Сейчас главное – оперативность. Чтоб идея не перегорела. Понимаешь? Но помни, это работа, работа и ещё раз работа, – теперь его речь воспроизводится аналогичным видео способом, с частыми перемотками мыслей, урывками, – Эти вот клипы фигня, ты на них не смотри. Это делалось под контролем заказчика. Когда цель – угодить безвкусице бездарного дяди, настоящей работы не получится никогда.

Может, всё это и интересно, но совершенно непонятно. Меня порядком достал весь этот психодел!

– Так! – беспардонно и требовательно перебиваю я, – Где здесь кнопочка с квадратиком?

– Чтобы пробиться, нужно быть, прежде всего, маркетологом, – продолжает он, не слыша, и тут я понимаю, что мне твердят заученный, произносимый неоднократно текст, – Сейчас я попрошу тебя пройти пару тестов, результаты отсмотрят специалисты. Не нервничай…

Это уже совсем смешно. «Надо или убираться отсюда, или сделать что-нибудь немедленно. Потраченное утро, идиотский тинейджерский вид, да ещё весь этот маразм», – проскакивает в мыслях..

Я не выдерживаю. Перехватываю пульт. Выключаю видео, наставляю пульт на собеседника, решительно целюсь, и нажимаю кнопку «стоп».

– Пух! – озвучиваю содеянное, – Я тебя выключила.

И, надо же, он понимает! Замирает удивлённо. Потом, не меняя позы, начинает исчезать по частям.

«Ни фига себе реакция!» – я на секунду лишаюсь чувства реальности происходящего. Все части собеседника уже исчезли под столом. Я не могу удержаться. Встаю и аплодирую.

Спустя несколько секунд, у нас с Артуром всё уже идёт по-другому. Он больше не похож на механического робота. Он оценил меня по достоинству и теперь говорит по существу. Он, Артур Ордин, стилист и имиджмейкер в одном лице, точнее, если официально, то просто артистический директор, а если по сути – то криэйтор будущего проекта. Ради денег он работает над этими самыми клипами и презенташками, виденными мною только что, а ради души и (он уже всё подсчитал и всё знает) ради больших денег, он собирается запустить грандиозный проект – рождение новой, настоящей, стопроцентно коммерческой звезды на «их эстрадном кумполе».

– Что ж тут «для души», если проект коммерческий? – интересуюсь я.

Тут выясняется, что у каждого своё творчество. У него, Артура Ордина – стилиста, имиджмейкера и артистического директора в одном лице – высшая самореализация заключается в воплощении невозможного. Любые абсурдные идеи, кажущиеся нереализуемыми, служат ему – стилисту, имиджмейкеру и артистическому директору в одном лице – глиной, собственный нестандартный подход – инструментом, скептически настроенные недоброжелатели – площадкой для выставки.

От этих бесконечных «в одном лице» я поморщилась.

– Ну, смотри, – горячился Артур, снисходя до подробных объяснений, – Никому не известная, давно и безрезультатно тусующаяся в кулуарах актриса вдруг пробует себя в амплуа эстрадной певицы и мгновенно – без веления царственных особ шоубизнеса, а собственными силами – становится известной звездой. Звездой, от которой тащится вся страна. Разве такое возможно? Нет! Но я уже придумал, как это сделать… Генке нужны сверхприбыли – они у него будут. Актрисе, то есть тебе – известность, и ты её получишь. А мне нужно мало – всего лишь возможность воплотить этот проект. Это и есть моё творчество…

– Я не актриса. И вообще, похоже, я «не туда попала». Я совсем по другому вопросу шла. Но он для вас, как я вижу, не актуален…

– Что? – собеседник снова деревенеет, – Не актриса? А зачем Генка тебя на пробы пригласил?

– Я поэт. А работаю журналистом, – не удерживаюсь от ехидного прищура, – Ты же наводил справки…

– Точно, – собеседник искренне огорчается, – А у меня сценарий под актрису заточен. И как я сразу не заметил… Блин, я ж Генке только актрис заказывал, чего он мне нерабочий материал поставляет…

– Он сам – нерабочий материал, – вспоминаю нынешний вид ЗолотойРыбки я.

– Он? Ну что ты, – голос Артура лоснится многозначительными улыбками, – Геннадий Викторович человек очень обеспеченный, и оттого – работать может в любом состоянии. Явилась бы вчера на кастинг – застала бы его в полном бодром великолепии. А так – сама виновата. Они от работы утомились и отпраздновать первый тур конкурса изволили… Бывают у них такие вот странности. Я в нем это тоже не люблю, но, что поделаешь. Спонсоров нужно принимать такими, какие они есть… Вот пришла бы ты вчера…

Понятно, подхалимаж и благолепие процветают. В угоду спонсору готовы мать родную поиметь. Терпеть не могу такую обстановочку.

– Ну и как результаты отбора? – меня это, конечно, не касается, но любопытство сильнее здравого смысла.

– Отсутствуют. Неплохие девчонки, но меня ничто не задело. Плоские они все. Не в смысле сисек, а в смысле широты взглядов. Ни с одной из них в авантюру пускаться не хочется. А в нашем деле главное не внешние данные – всё внешнее это моя уж забота. Главное – взаимопонимание с командой. То есть со мной. Полный контакт. Абсолютно полный…

На что это он, интересно, намекает? Марамз крепчал, деревья гнулись… Вообще-то принцип держаться от сумасшедших подальше, я не соблюдаю. Но именно в данном конкретном случае, пожалуй, можно этим несоблюдением пренебречь.

– Я не актриса. Могу идти? Тогда адьюс. У вас тут дурновато.

– Погоди, – он цепляется за меня взглядом, эти путы ощущаются почти физически, и я не могу уйти, – Понимаешь, в тебе что-то есть. И темперамент и прочее. Идея с пультом хорошая была. Он к ней и так, и сяк, а она кнопкой, клац, и его выключила… Я у тебя эту идею в клип украду. И по образу ты мне подходишь. Эдакая, русская красавица. Не российская, как многие сейчас, а именно русская, оттуда, из Киевской ещё Руси.

Я офонарела. Вот уж, чего никогда в себе не замечала, так это отголосков Киевской Руси. Красавицей не была никогда. Всегда Красоткой. В смысле, взбалмошной, ветреной и карнавальной, а совсем не умиротворенной и вечной.

– Да, да, – продолжал Артур, – Правильные чёткие черты, овал лица этот округлый, скулы, и глаза в разноцветных кристалликах. Глаза цвета северного моря… Как раз то, что мне нужно!

Он говорил приятные, в общем-то, вещи. Но делал это тоном гинеколога-женоненавистника, докладывающего пациентке о правильном расположении её внутренностей. Профессионально, но с оттенком презрения. Так, что чувствуешь себя пристыженной…

– Русская Красавица. Так группу и назовём, – продолжает Артур.

– А что петь будем? – всё ещё потешаюсь я.

– На то специально обученные люди есть, чтоб репертуар сочинить. Генка позаботится. Что-то забойно-развлекательное и не от мира сего. Агузарова, только с современными рейв-прибамбасами. Сечёшь? На самом деле, если в масс-медиа одну и ту же дрянь нужное количество раз прокрутить, она по-любому в сознание к публике влезет. Главное, образ нужный выбрать и денег вложить достаточно.

– А тексты? Тексты о чём будут?

– Что? – Артур зябко ёжится, – Да неважно всё это для нынешней эстрады. Мы ж к эстетам лезть не собираемся, мы ж – к народу. А… Понимаю, к чему ты клонишь. Если хочешь, твои тексты попоём. Если они не слишком у тебя термоядерные.

Вспоминаю наш недавний спор с Анной. Слушают охотней, чем читают. Песни… Времена стадионов на Вознесенских чтениях прошли. Слушать стихи нынче не модно. Модно увлекаться музыкой. Песни… Единственный шанс донести стихи до широкого круга. Это важно. А традицию хождения на задних лапках перед Золотой Рыбкой можно будет и расшатать… И с Артуровской одержимостью можно смириться. Пусть они создают свою «Русскую красавицу», пусть они поют в ней тексты нашего сборника… Или лучше другие тексты моих авторов. Раскрутим имена, глядишь, и к сборнику внимание привлечём.

– Они термоядерные, – говорю задумчиво о текстах, – И петь их тоже должен кто-то термоядерный…

– А что? – осмысливает Артур, – Русская Красавица в кислотном стиле с вызывающими текстовками… Хорошо, но на любителя. Нужно все же что-то не обременяющее людей. Как Сердючка. Вот это проект!

Я представила, что станет с моими или, скажем, Сонечкиными, текстами на этом пути и отрицательно замотала головой. Впрочем, может, я не права? Может, профессионалам виднее?

– Так кто петь будет? – спрашиваю, чтобы получше представить себе задачу. Мысленно, я, конечно, решила уже окончательно, что в проекте участвовать буду.

– Ты будешь петь, дубина! – твердит своё Артур, – Рожа у тебя подходящая. И потом, это же очень важно, что нам поёт не просто кукла, а кукла с мыслями. Которая сама всю эту галиматью написала, и теперь ею делится. – очень захотелось мне придушить Артура за «галиматью», но я сдержалась, умничка, – В сценарии раскрутки актрису на журналистку, в сущности, легко заменить… – продолжал Артур, – Та же фигня. Журналистка точно так же знакома со всеми звёздами, всегда тусуется в их тени… Мы это вывернем так, будто наши звёзды-монстры не разглядели, какой рядом с ними талантище потявкивает. Они спорить кинутся, заговорят о тебе – вот и часть промоушена. Так! Нужно ещё посмотреть, как ты двигаешься. Как на обнажёнках смотреться станешь… Потому что, предупреждаю сразу, проект будет предельно эротический!

– Двигаюсь я отлично, смотрюсь великолепно, – приходится отвечать, – Есть только одна проблема: я не хочу и не умею петь.

– Что? – похоже, Артур решил работать именно со мной ровно в тот момент. Исключительно потому, что я отказалась. В этом самом моём «не хочу» он усмотрел вызывающую сладострастие преграду. – Не умеешь петь? – наседает он, – Это мелочи. Современные технологии в вокальных данных исполнителя не нуждаются. Думаешь, Басик твой петь умеет? Каждую нотку потом на компе до ума доводили. И с тобой справимся.

– Да уж! – я расхохоталась, – Сначала Геннадий звонит мне со своим идиотским «надо поговорить по твоему поводу, по поэтическому», потом перезваниваешь ты с угрозами и демонстрацией доскональных подробностей моей жизни, а теперь выясняется, что я должна стать поп-звездой! Слушай, это всё очень здорово, но я не собираюсь пробоваться на роль певицы. Я не хочу!

– Это тоже мелочи, – точно! моим отказом Артур загорелся едва ли не больше, чем выдуманным образом Русской Красавицы, – Мы тебя переубедим. Найдутся методы…

А вот это уже зря! Мгновенно вспоминаю наш вчерашний телефонный разговор. И про Анечку он знал, и про пожар и про Рукопись… Подскакиваю, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Угрозы? Об этом он ещё пожалеет…

– Найдутся методы?!?! – переспрашиваю презрительно, – Можете быть уверены, на меня – не найдутся.

Можно было бы сказать ещё многое. Сказать, что такие, как он, в свое время своими «методами» довели до безумия и малодушия весь цвет русской интеллигенции, но что от него (от цвета этого) осталось главное – память и истории. И мы теперь так легко не сдаемся, потому что знаем о чужих примерах. Знаем, что даже некоторые ремарковские скелеты – заключенные фашистских концлагерей, обречённые «методами» на животное существование и бесконечные истязания – находили в себе силы не сдаваться. И их пример закалил нас. И никакими «методами» нас теперь не схватить. Тем более, что хватать не за что – события нашего времени настолько мизерны, что и дорожить-то особо нечем. Так что им, со своими «методами», можно смело шагать куда подальше…

Но я ничего такого не сказала. Улыбнулась только, намеренно надменно.

«И никакая раскрутка нашему сборнику не нужна. Кому надо – тот и сам услышит, найдёт в Интернете, почитает», – горько обманывая себя, я развернулась, одела крутку и пошла демонстрировать безграничия своего пофигизма и неуязвимости. То есть к выходу направилась. А идею про тексты было жалко…

«Уходим, без слов, без сомнений,/ Без приторно сладких оваций./ Время погасших стремлений / Лишает нас права остаться./ Честь заклеймили ничтожеством, / Гений – созвучно с гниением./ Время великих возможностей / Нам обернулось гонением./ Уходим – здесь кормят гадливостью, / Только погасший сживётся./ А со своей справедливостью / Мир этот сам разберётся!»

Так я попыталась пройти мимо славы.

В дверях кабинета сталкиваюсь с пьяной дамой. Той самой, что танцевала в белье, и о которой вещал Золотая Рыбка. Сейчас она уже одета. Длинная узкая юбка, кофта с пушистым воротником. Дама не молода, но действительно весьма интересна. Следы бурно пролетевшей ночи отчётливо читаются на её лице, делают его хаотичным, но привлекательным.

"Лицо несвежее, волосы крашеные и на истасканном лице наглые глаза" – писала в своём дневнике Ахматова о Брик, приехавшей в Петербург. Но мужчины всего этого в Лиличке совсем не замечали. «Прелестная, необыкновенно красивая, милая женщина с пронзительным взглядом», – в тот же вечер, что и Ахматова, сделал записки о Лиличке Чуковский.

Интересно, что, она тоже принимает участие в конкурсе на вокалистку?

– Что это? – пьяно кивая на меня, спрашивает дама у Артура, – Одна из ваших кастингиц? – дальше уже мне, – Прорываемся к победе? Уединяемся? Не поможет! Артурчик у нас мальчик стойкий и идейный. Так, деточка? – это снова Артуру.

Артур мгновенно заводится.

– Лиля, езжайте домой, – кажется, он едва сдерживает бешенство, – Вы слишком утомились сегодня. Где ваш муж? Где Геннадий? Отчего они не заберут вас?

«Надо же, и зовётся Лилей!» – поражаюсь я. И так усердно пытаюсь снова разогнать ассоциации, что не слишком слежу за происходящим.

– Да ты боишься меня, деточка, – дама пошатываясь, проводит руками по бёдрам, и приближается к Артуру – Не хочешь с Геночкой ссориться, так? Правильно… Я и сама себя боюсь иногда…

Я резво прихожу в себя и открываю дверь. Ещё не хватало быть свидетельницей чужих разборок.

– Стоять!

Вот уж не ожидала такой прыти от пьяной женщины. Она подскакивает, захлопывает дверь передо мной. Берёт за плечи, толкает к столику. Я ошарашена, поэтому не сопротивляюсь.

– Мне и причудиться не могло ломать ваш интим. Иди к нему, девочка. Иди! – манерно восклицает она.

Я смеюсь, чтобы скрыть неловкость.

– Может вам кофейку? – забалтываю внезапно объявившуюся сводницу я. Та не сдаётся.

– Иди к нему! – истерично вопит дама, натурально свирепея и хватая меня за куртку.

Морщусь от омерзительной смеси перегара и дорогих духов. Вроде, приличная женщина. Что ж такое пить надо было, чтобы так пахнуть?

Убираю её руки, отталкиваю.

– В вашем возрасте лучше о своем счастье подумать, чем для других сводней работать, – говорю брезгливо. Всё-таки ухожу.

– Что?! Что?! – доносится из кабинета, – Что она сказала? Артур, и вы промолчали? Геночка, где вы, мой верный рыцарь? Где вы?

Постепенно крики вытесняются из моей головы уличными шумами.

«Всё что меня окружает – сплошной абсурд», – думаю, сама себя накручивая, – «Бессмысленные угрозы и глупые предложения… Может, я сама всё это притягиваю? Может, что-то надо менять в самой себе?» – волнуюсь всё больше, вспоминая Артуровское «найдутся методы». О пьяной даме-своднице больше вообще не вспоминаю. Надолго ли?

* * *

– В опасные игры играете, девушка… – Нинель, сама того не понимая, попадает в самую точку. Забывая обо всех делах журнала, бледнею, вспоминая Мамочкинско-Анечкинскую эпопею.

– Я не то что-то сказала? – Нинель немного возмущена моей неожиданно открывшейся ранимостью. – Что за люди? Что не скажи – все их задевает. Ты ж, мать, вроде нормальным человеком была…

– Это она на обращение «девушка» обиделась, – отшучивается в качестве разрядки обстановки мой друг Карпуша. – Восприняла, как тайную насмешку. Девушка? В её-то годы? Оскорбительно…

– Сейчас обоих отстраню от проработки идеи, – угрожаю беззлобно, уже вполне совладав с внезапно обуявшим меня ужасом, – Моя обиженность вам померещилась. Вернёмся к делу!

Вот уже минут двадцать, как в нашей редакторской комнатушке невозможно было вставить ни слова – идут баталии. Идея новой рубрики была придумана довольно давно, и вот теперь мы искали средства для её воплощения. Собственно, искала поначалу только я, потому как идея была моей, но делала я это вслух, и все остальные, заинтригованные, вынуждены были подключиться.

– Цензура не допустит, – вздыхала Нинель, очень страдавшая, когда приходилось хоронить фишки, – Ты же знаешь, концепция нашего журнала не допускает отсебятины.. Впрочем, кто вам мешает попробовать подать материал? Вдруг прокатит?

– Мешает нам ни кто, а что, – отвечала я, – Утренняя ограниченность моей фантазии.

– Так совместим же наши ограниченности, чтоб получить в итоге безграничье! – проскандировал Карпушка и, забросив все дела, принялся мусолить идею вместе со мной.

– Сложение ограниченных множеств порождает новое ограниченное, – вздохнула умненькая Нинель, но тоже переместилась к моему столу. – И чего ты, Карпуша, такой амматематичный…

– Это у меня наследственное. От отца. В школе, когда одноклассники диктовали ему подсказки, им приходилось перемежать речь восклицаниями, типа: «Если я говорю, «в квадрате», значит возле числа сверху двоечку надо нарисовать!!!» Зато был гениальным скульптором. И это я тоже от него унаследовал.

– Лучше плохенькое наследство, чем богатая наследственность, – наскоро породила сыроватый афоризм Сонечка, черканула о нём в блокноте, и присоединилась к нам.

Идея была честно украдена мною у Тэффи. Та увлекалась довольно интересной игрой: брала известных писателей, представляла их книжными персонажами и пыталась определить, чьему перу такой персонаж мог бы принадлежать. Гоголя, например, мог бы написать только Достоевский, а самого Достоевского – никто, разве что Толстой, уже после своего отлучения от церкви. Игруха получалась весьма увлекательная. Я давно уже определила, что саму Тэффи могла бы написать только Хмелевская, а Хмелевскую, наверняка написали бы Ильф и Петров, которых, конечно же, мог придумать только Чехов… На страницы журнала такая игра точно бы не попала – Вредактор был убеждён, что нашим читательницам нет дела до литераторов. Зато он считал, что им есть дело до киноактёров и певцов. Вот я и решила провести игру: «Кто писал нам эту звезду?» Ранняя Пугачёва выходила персонажем Маргарет Митчелл, то есть Скарлетт. Варум – девушкой из фантазий Мураками. Агузарова – порождением Пелевина. Подобрав пяток таких вот пар (только очень устойчивых, таких, чтоб ассоциации были совсем однозначны), смело можно было объявлять весёленький конкурс. Ну, и ещё требовалось несколько пар для изложения правил игры и примеров. Проблемы возникли в связи с отсутствием взаимопонимания. Смотришь на нас, людей, – вроде все похожи. Две руки, две ноги, посредине гвоздик… А на самом деле, когда всерьёз мыслями обменяться хочешь, чувствуешь, что общаешься с принципиально другим существом. Инопланетным индивидуумом без логики в мышлении. Сонечке, например, казалось, что Гребенщикова мог бы написать Акунин. Как я её ни отговаривала – «неважно каких авторов обсуждаемая звезда любит, важно, какой автор тяготеет к изображению персонажей, подобных звезде» – она всё равно осталась при своем мнении. Карпуша упёрся в свои личные симпатии и антипатии, не желал видеть объективности и утверждал, будто Филиппов Киркоровых пишет обычно Пауло Коэльо. В общем, моя идея потонула в неоднозначности человеческого мышления. Зато сам процесс обсуждения и дебатов на эту тему – всем пришёлся по душе. Как коллектив воистину творческий, обсуждали мы бурно и с матерком, ничуть не брезгуя участием в споре двух экономистов и одной уборщицы, которым тоже интересно было подискутировать. Всё шло весело и беззаботно, я почти расслабилась, пока зловещим напоминанием не прозвучало вышеприведенное замечание Нинель.

– Да ты просто не умеешь играть в собственную игру! – в пылу спора заявила мне она.

– Если честно, то мои мозги пользуются обычно другими правилами, – без задней мысли сообщила я, – Берут реальных знакомых и идентифицируют их с книжными персонажами. Иногда даже поражаешься, насколько сразу предсказуемым и понятным становится человек. Все мы принадлежим к каким-то типам и потому можем быть идентифицированы…

Я споткнулась, наткнувшись на настороженность во взгляде Нинель. Конечно же, она просто переживала, что я сравню её с кем-нибудь не тем, но упрёк прозвучал устрашающим напоминанием о моей вине.

– Идентифицируете с реальными знакомыми людьми? В опасные игры играете, девушка…

Окончательно в себя после этой фразы я не пришла, и нормально общаться уже не могла. К счастью, тут сварливым ураганом на нас налетел Вредактор, и все разошлись по своим делам, забросив мою идею в небытие, а меня – в редакционную текучку.

Текучка, как ни странно, дружелюбно поглотили меня. Ну, хоть какая-то в ней духовная польза – отвлекает от дурных мыслей. Обычно от нудной стороны своих непосредственных обязанностей я испытываю лишь лёгкий приступ тошноты. В нашем журнале я числюсь штатным поэтом. То есть не редактором поэтических страничек, как изначально рассчитывала, а именно – поэтом. Даже в трудовой так записали, хотя, наверное, нельзя. Поэтических страничек в журнале вовсе нет, а есть… Поздравления, объяснения, пожелания… Страшно прибыльный, но ужасно идиотический раздел. Любой желающий может опубликовать в нём своё обращение к миру. За отдельную плату это обращение превращалось в поэтический памфлет. «Хочу поздравить Зиночку с сорокалетием в стихах! Хочу написать, что ничего страшного в том, что я от неё ушел, нету». Я получаю зарплату за то, что пишу пафосные четверостишья по мотивам таких записок. Ужас!

Это, конечно, плохо, просто кошмарно – так говорить о своей работе. Если не нравится -усовершенствуй, нравится – не жалуйся, неисправимо не нравится – увольняйся. Всё это я прекрасно понимала. И со всех предыдущих мест увольнялась при первых же признаках апатии.

– Когда ежедневно ловишь себя на том, что считаешь, сколько часов осталось до конца рабочего дня, пора писать заявление об уходе, – объясняла я работодателям причины своего бегства, – Скажите, сколько нужно отработать, чтоб никого не подвести, и позвольте мне уйти!

И мне, пусть с неохотой, позволяли. И долго ещё я дружила с прежними работодателями, писала для них небольшие статейки, как внештатник, искала заказчиков на рекламу. Но уже добровольно, и в удобное для меня время.

Я вообще считаю, что регламентированный рабочий день – унизителен для работников. Регламентированным должен быть объем работы и сроки сдачи, а уж когда человек решит выполнить свою часть обязанностей – его личное дело. Соизмерил удобное тебе время со временем работоспособности техники и нужных коллег – теперь распоряжайся собой как хочешь. Тыкая носом в рамки рабочего дня, нам, как бы говорят: «Я тебя не организую – никто не организует». А то, что взрослые люди сами могут разобраться, когда нужно сидеть на работе, а когда в этом для общего дела нет никакой необходимости, отчего-то в расчёт не берётся. В общем, не понимаю, почему человечество до сих пор не упразднило такую дурацкую штуку, как строго отведенные для труда часы.

– Ты идеалистичная анархистка, – скривилась когда-то Нинелька в ответ на такие мои рассуждения, – Тебя послушать, так люди вообще не должны работать!

– Не должны, – я радуюсь, что она правильно поняла мысль, – Не должны, но будут это делать. По собственному желанию. Тем паче, что хорошо можно сделать лишь то, что тебе интересно. Причины заинтересованности не важны: может, оплата, может, самореализация… Главное, что работать можно лишь тогда, когда ты чувствуешь свою нужность делу, а не такому странному понятию, как «дисциплина».

– Что ж ты тогда от нас не уходишь? – спросила меня Нинель ехидно, – Для нашего Вредактора дисциплина – главный божок.

– Я от бабушки ушёл, я от дедушки ушёл, а от тебя, медведь-Вредактор, и подавно уйду, – поддразнил подключившийся к разговору Карпуша.

– Нет, – тягостно вздонула я, объясняясь, – Вредактор – не медведь. Вредактор лиса, которая меня съест. Я не уйду отсюда, потому, что здесь вы. Писание бреда напрягает, а коллектив – наоборот. Но моя нынешняя работа это и есть писание бреда плюс коллектив. Одно от другого не отделимо, поэтому я жертвую всеми своими принципами, сижу на этой проклятой работе и имею возможность регулярно созерцать ваши интеллектуальные рожи.

– Ой, не могу! – зашёлся смехом Карпуша, – Это ты сидишь на работе?! Да ты постоянно куда-то отпрашиваешься и сбегаешь… Грех жаловаться!

– Грех, – согласилась я смиренно, – Но я жалуюсь…

– Погоди, – Нинель всегда славилась страшной дотошностью, и не могла не пытаться разобраться в ситуации до конца, – Но ведь с коллективом ты можешь видеться и не в редакции. Чего ж тебе из-за нас мучаться? Увольняйся!

– Фиг я всех вас соберу тогда воедино. Вы ж – народ занятый. Впрочем, оставим эту тему, а то и правда уволюсь.

Нинель с Карпушей ехидно притихли, делая вид, что испугались.

Такой вот у нас когда-то случился разговорчик, вполне отражающий мои взаимоотношения с редакцией.

/Сто минут, лишь сорок, тридцать!/ Ах, как долго день рабочий. /И вчерашняя заварка отчего-то тухлой рыбой отдаёт./Каждый чётный час устало, выхожу я помочиться/ от такого разбиенья время, вроде как, ускоренно течёт./. Я терпеть не могу такую жизнь, но не бросаю к чертям свою работу. Потому что такой цветник из ярких личностей окружает меня только здесь. И, хоть все они – мои милые коллеги – дураки и зануды, всё равно люблю я их необычайно и пусть они, если прочитают этот текст, помнят о моей любви и не слишком грустят.

Ещё, как уже говорилось, я пишу в наш журнал заказные статьи. Любая такая статья пишется в нашем журнале три раза. Сначала на собственное усмотрение, потом – на усмотрение Вредактора, потом – опираясь на просьбы заказчика, то есть, возвращаясь к изначальному варианту. Но и эти три раза занимают совсем немного времени. В основном, всем нам – недобросовестным журналистам ежемесячного женского журнала – делать в редакции совершенно нечего. Даже треть рабочего времени не отнимают у нас поставленные задачи, но мы должны присутствовать, высиживать положенное штатным журналистам время на рабочем месте. Видимо, чтобы любой нечаянно забредший к нам знакомый учредителей мог констатировать – все на месте, все отрабатывают зарплату в поте лица. Впрочем, на это я, кажется, уже жаловалась.

Когда-то мы почти всерьёз рассуждали о необходимости изготовления манекенов.

– Сделаем кукол, оденем в свою одежду, и будем подменять себя ими, когда захочется уйти, – мечтали мы, – Вредактор заглянет, посчитает поголовно, все ли на месте, и уйдёт, успокоенный.

– Лучше роботов сделаем человекоподобных, – доводил идею до совершенства Карпуша, – Тогда вообще на работу только в день зарплаты можно будет приходить.

Вредактор нечаянно услышал наш разговор, и, кажется, воспринял услышанное, как потенциально способное к осуществлению безобразие. С тех пор он по десять раз на день заходит к нам в комнату и лично контролирует деятельность каждого.

Впрочем, контролировать особо нечего. Ничем ярким никто здесь не занимается. До прихода в нашу редакцию, я была уверена, что журналист – профессия интересная. Но Вредактор и её свёл к тупому ремесленничеству. Пропагандируемые им технологии просты – выбираешь тему, лезешь в Интернетовские справочники, копируешь оттуда факты и сдаёшь статью. Никаких авторских оценок («Кто мы такие, чтобы судить?!»), никакой интриги («Кому нужны эти дешевые профанации? Наши читательницы интересуются сутью, а не обёрткой!»), никакой иронии – только голые факты. В общем, в рабочее время мы с коллегами занимаемся тем, что дружно и безудержно деградируем. Деградация эта хорошо оплачивается, поэтому все возмущаются, но никто отсюда не уходит.

Кстати, несмотря на всё вышесказанное, журнал всё же получается интересным. Его читают, о нем говорят, к нему прислушиваются. Вызывающая антагонизм у наших литературных амбиций стратегия Вредактора – писать как можно проще, и как можно информативнее, – принимается читательницами на ура. Нашим дамам давно уже наскучили слезливые истории и духовно перенасыщенные отчёты об очередном призовом месте нашей команды парикмахеров. Им нужны факты – эмоциональную окраску они хотят придавать сами и на свой вкус. Факты, так факты. Наш журнал даже называется так – «Women’s fact». Написание названия стилизовано так, что в первую минуту читается “Women’s fuck”, и лишь потом, присматриваясь, ты замечаешь правильную надпись. От этого наш журнал считается жутко стильным и концептуальным.

Я сижу в наушниках, балдею от «5nizza» и вношу в статью для Басика окончательные правки. Вредактор – сокращённое название нашего Глав. Редактора, полностью отражающее его сущность – бродит за спинами сотрудников и ищет, к чему бы придраться. Он сегодня явно не в духе.

– Бесфамильная, вы так любите опаздывать! – произносит он, скучая. Никаких новых поводов для придирок не обнаружено, поэтому придётся цепляться к старым, – Вы всегда подрываете дисциплину! Вы так любите опаздывать!