Текст книги "Целоваться с дьяволом"
Автор книги: Ирина Гончарова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)
Глава 5
Светлана усмехнулась. Она уже третий раз едет в Париж. И сейчас это не кажется ей чем-то особенным. Так, обычная деловая поездка. Но ее первый выезд за границу… Это было в двухтысячном, как раз под Новый год. Тогда все с ума сходили по поводу миллениума. Светлану пригласил в Париж Пьер, пообещав ей незабываемое зрелище. Что и говорить – не обманул. Она до сих пор помнила те свои самые первые впечатления от города грез.
В отличие от снежной Москвы, в Париже в тот год снега не было. Моросил дождь, стояла пасмурная погода, и Светлана поначалу даже несколько разочаровалась. Ей казалось, что во Франции постоянно должно быть солнце. Однако Пьер лучился таким счастьем по поводу ее приезда, что она очень скоро успокоилась и повеселела. Ее интересовало, как выглядят французы. Оказалось, что они несколько отличаются от ее соотечественников – в меру болтливы, очень предупредительны. Светлана из-за московской привычки ходить быстро постоянно попадала в смешные ситуации. Но французы неизменно уступали ей дорогу и говорили вслед: «Экскюзе муа» [1]1
Извините (фр.).
[Закрыть].
Жизнь в городе текла неторопливо, а если где и бурлила, то в основном в магазинах, пестрящих вывесками о рождественских распродажах. В первый день Пьер провез Светлану по всему Парижу. Краткое знакомство со столицей Франции подтвердило ее детские представления об этом чудесном городе. И Нотр-Дам де Пари, и Елисейские Поля, и многочисленные кафешки, и, конечно, Эйфелева башня – все это неизменно приводило Светлану в восторг. На второй день Пьер решил познакомить ее с французской кухней. Вот тут-то и оказалось, что русский желудок, привыкший к селедке с картошкой, напрочь отказывается воспринимать устрицы и спаржу. Светлану весь день выворачивало наизнанку, в довершение всех несчастий, у нее ужасно болели ноги, так как она решила выпендриться и надела сапоги на шпильке. Ходьба по булыжным мостовым старого города привела к тому, что Светлана без сил приехала в отель и сразу легла спать. Это было тридцать первое декабря, и в девять вечера Пьер должен был заехать за ней, чтобы отправиться в ресторан. Вечером Светлана со стоном натянула те же сапоги – только они подходили к ее вечернему платью. Вот тут-то и выяснилось, что весь центр перекрыт и до ресторана надо идти пешком. А это добрых три километра. Бедный Пьер не ожидал, что такая, с его точки зрения, небольшая прогулка окажется для Светланы невозможной. Короче, добравшись до места, Светлана уже не хотела никакого миллениума, у нее была одна мечта – разуться и вытянуть ноги. А когда им принесли запеченную рыбу, от воспоминаний об утренних устрицах у нее тут же перехватило горло. Пьер заменил заказ, но дурнота не отпускала, и они решили, что лучше обойтись фруктами. Ей так и не пришлось оценить тогда, какое нежное фуа-гра делают в Париже, зато она узнала на собственном опыте, что воруют в Париже не меньше, чем в родной столице. Открыв на выходе из ресторана сумку, она обнаружила, что кошелька и мобильного телефона там нет. Пьер попытался успокоить ее, сказав, что возместит потери, но настроение было окончательно испорчено. В самых расстроенных чувствах Светлана пошла с Пьером на площадь, где давалось световое представление. Там ее захватила толпа. Каскад огней перемежался красивой музыкой, вокруг бурлил водоворот веселящихся людей. Все что-то кричали, взрывались петарды, общее настроение вскоре передалось и Светлане, и она, забыв про больные ноги, веселилась вместе со всеми. Так они и бродили по ночным улицам праздничного Парижа. Еще через час ходьбы по булыжным мостовым они проголодались, но обнаружили, что, несмотря на Новый год, и даже на миллениум, педантичные французы закрывают свои кухни ровно в двенадцать. И прошло еще где-то полчаса, прежде чем они нашли какое-то ночное заведение, где их накормили. После ресторанчика Пьер предложил пойти к Эйфелевой башне, но Светлана к этому времени окончательно замерзла и очень устала. К своему визиту в Париж она сшила очень открытое платье с корсетом, которое теперь давило и мешало при ходьбе.
Пьер, расстроенный столь неудачно проведенным вечером, бросился искать машину. От своей они были очень далеко, но те редкие машины, которые проезжали мимо, ни в какую не хотели останавливаться. Дело в том, что во Франции отсутствует обычай тормозить частника, а такси останавливаются строго на парковке. Светлана сидела на этой парковке со стертыми в кровь ногами, замерзшая, смотрела, как вдалеке светит огнями Эйфелева башня, кругом веселятся французы, и думала: «Черт возьми, гори огнем этот Париж, хочу домой, где рестораны работают до утра, где тачку можно поймать в любом месте, где есть снег, наконец!»
А Пьер лихорадочно стаскивал с себя пальто и на ломаном русском пытался ее утешить. Когда, на их счастье, подъехал наконец таксист, Светлана решила, что на этом, пожалуй, и закончит свой вояж во Францию.
Но следующий день встретил ее ярким солнцем. Пьер позвонил ей в отель где-то в час дня и робко предложил поехать к его маме. Светлана радостно согласилась, и они чудесно провели время. Матушка Пьера, маленькая женщина, похожая на нахохлившуюся птичку, совсем не говорила по-русски, но Светиных знаний вполне хватило для общения (спасибо мачехе и репетиторше Мадлен). За куском домашнего кекса Светлана узнала много интересного о семье Пьера. Ей показалось, что она понравилась его маме, да и сам Пьер уж очень откровенно смотрел на нее. Но и тогда она не смогла ответить на его чувство, она не любила его…
Всю следующую неделю они ходили по магазинам. Света накупила кучу всякой милой чепухи: мягкие тапочки с розовыми помпонами, свечки, красивую сумку Марине, духи Марии Алексеевне, футболку с Эйфелевой башней – сыну, а себе – красивое платье, безумно дорогое, но Пьер договорился о скидке, и ей это платье уступили за полцены. Через три дня они уже прощались в аэропорту. Глядя на нее, Пьер вытащил длинную, бархатную, серую коробочку. На атласной подкладке лежала золотая цепочка красивого плетения с кулоном в виде сердца из горного хрусталя. Светлана ахнула:
– Как красиво!
Польщенный, Пьер надел на нее эту цепочку и тихо прошептал:
– Шарман!
Светлана улыбнулась и поцеловала Пьера, тот долго не отпускал ее из своих объятий. Но пора было уходить. Светлана жалела Пьера, но пересилить себя не смогла. Так закончилась ее первая поездка в Париж… И сейчас, вспоминая ее, Светлана испытывала легкую грусть, словно потеряла что-то, но потом улыбнулась и решила не печалиться – ведь совсем скоро она снова увидит Париж и Пьера.
Она еще долго перебирала картины, решая, что именно ей хочется взять с собой в Париж, а что она оставит на выставку здесь. Наконец она решила отвлечься, протянула руку к пачке сигарет и задумчиво прикурила.
Все в моей жизни было подобно шкуре зебры, и этот благословенный период весьма печально закончился, а виновата в этом была я сама. Я нарушила единственное условие, соблюдение которого Андрей считал обязательным. Я соврала – глупо, по-детски, да еще подставила близкого и дорогого мне человека.
Дело было накануне выпускного, собралась наша тусовка с курсов – за несколько месяцев у нас сложилась веселая компания, и мы весело оттягивались по выходным где-нибудь на природе. Андрей никогда не препятствовал мне, так как понимал, что не может уделять мне много внимания. Ему постоянно надо было куда-то уезжать по своим делам, мне было скучно, и он был только рад, что я нашла себе друзей. Единственное, что его раздражало, это когда я возвращалась пьяная.
– Пойми, киска, – объяснял он мне, – хуже пьяной бабы только пьяный мужик. Это тебе понятно? К тому же ты не отвечаешь за свои действия, и может случиться беда!
– Я больше не буду, – обещала я, но потом такие разговоры повторялись снова.
Андрея я любила неистово. Когда он прикасался ко мне, все во мне вспыхивало и рвалось к нему навстречу. Он разбудил во мне чувственность. Теперь уже я сама проявляла инициативу и упивалась каждым моментом близости с ним. Андрей никогда не отказывал мне, и я привыкла, что он всегда со мной. Но Роман по-прежнему оставался для меня недосягаемой мечтой. Мне очень, очень хотелось быть с ним – эта навязчивая идея не оставляла меня ни на минуту. На какие только ухищрения я ни пускалась: подгадывала общее дежурство, одалживала ему свои краски, доставала дефицитные вещи. Но добилась я только дружбы. Как женщину Ромка меня не воспринимал, и это было тем более обидно, что я уже была женщиной и знала, что могу доставить любимому мужчине наслаждение. Он же упорно не желал этого замечать и постоянно – о ужас! – делился со мной своими амурными переживаниями.
– Светик! – говорил он. – Ну что мне делать, Аленка опять дуется, а я так хочу пойти с ней в кино?
И я, сцепив зубы, шла к Аленке и убеждала ее пойти посмотреть с ним французскую комедию, и таких, Ален, Маш, Кать у него было немерено. Злата дико ревновала Романа ко всем подряд, но вида не показывала.
– Пускай перебесится… – говорила она.
– Ром, а что для тебя идеальная женщина? – спросила я его как-то.
– Она должна быть сексуальной, – мгновенно ответил он и, подумав, добавил: – И нежной.
– И все? – Я была разочарована. Идеал сидел прямо перед ним, а он почему-то упорно этого не замечал.
– И красивой блондинкой! – добавил он неожиданно, и я поняла: это провал, красивой я себя никогда не считала – милая, обаятельная, с шармом, но красивой в каноническом смысле меня бы никто не назвал. К тому же у меня были каштановые волосы.
На следующий день я отправилась в парикмахерскую, где меня беспощадно выкрасили в платиновую блондинку. Андрей просто упал:
– Киска, зачем?
– Так все носят! – капризно ответила я.
– Ужас! И что, будешь как все в стаде? – насмешливо спросил он.
– Ну и что, сейчас так модно, – проворчала я.
Но Роман тоже не оценил жертвы.
– Потеряла ты, Светка, индивидуальность, стала как все, – заметил он при встрече. У меня слезы брызнули из глаз. Вот ведь вероломный народ мужики. Я для него старалась, а он…
Он так и продолжал волочиться за красивыми блондинками, а я рыдала в подушку. Но накануне выпускного я решила взять реванш, уговорив Романа устроить вечеринку у него дома. Его родители как раз уехали в очередную командировку, а роскошная четырехкомнатная квартира на Сретенке была просто создана для шикарных праздников. И вот в самый разгар вечеринки, когда нам, как всегда, не хватило выпивки и сигарет, я побежала домой, вспомнив, что у Андрея в столе всегда лежат какие-то деньги на хозяйственные нужды. Но в верхнем ящике стола денег не оказалось, и тогда я стала лихорадочно искать, выдвигая один ящик за другим, пока, наконец, в последнем не нашла толстую пачку сторублевых купюр в банковской упаковке. Мне бы, дуре, понять, что раз они так лежат, значит, уж точно не на хозяйство, но мне очень нужны были деньги, и я, вскрыв упаковку, достала несколько купюр. Гулять так гулять! Рядом лежала пачка каких-то иностранных сигарет, я и ее прихватила – для понта. Курить я по-настоящему никогда не умела, но мне нравился красивый, независимый вид дамы с сигаретой – это было так по-взрослому. Под пачкой лежала фотография. На ней были изображены трое: очень молодой Андрей, миловидная девушка с темными развевающимися волосами и смешной карапуз, которого они оба держали за руки. Все были очень счастливы и радостно хохотали. Второпях я не стала рассматривать фото, решив посмотреть потом, после вечеринки. Уже убегая, в дверях, я столкнулась с Володькой – водителем Андрея, приветственно помахала ему рукой и умчалась.
Купив продуктов и водки в местном кооперативном ларьке, которых в разгар перестройки расплодилось как грибов после дождя, я помчалась к Роману. Все уже ждали меня с нетерпением, а Роман, конечно, сидел на диване с какой-то очередной блондинкой. Злата в пику ему обнималась с другим парнем. От злости я чуть не разбила все бутылки, резко поставив их на стол. А потом решила закурить. Распечатав пачку, я вытащила коричневую сигаретку – она как-то сладковато пахла и не имела обычных логотипов, характерных для фабричного курева. Я затянулась, и через некоторое время меня неожиданно отпустило, мир показался ярким и теплым, мне стало необыкновенно легко и очень весело. Я танцевала с Романом и курила, курила эти волшебные сигареты. Предложила их и ему.
– Откуда это у тебя? – спросил Роман подозрительно.
– У мужика своего взяла, – беспечно ответила я, пританцовывая. – А что?
– Это же марихуана – наркотик!
– Ну и что? – Состояние у меня было эйфорическое. – Они там на Западе все курят и ничего – дела идут.
Роман покачал головой, но сигарету взял, и уже через десять минут мы поняли, что нам хочется побыть вдвоем. Краем глаза я видела перекошенное лицо Златы, но мне уже было все равно, моя мечта сбылась. Это был удивительный, яркий и бурный секс. Все произошло как будто во сне, а потом мир внезапно разорвался на тысячи маленьких звездочек, и я полетела. Такой звездопад продолжался всю ночь. Это была незабываемая вечеринка и моя первая ночь с Романом. Наверное, благодаря наркотику я освободилась от комплексов, впервые почувствовала себя самой неотразимой, и это ощущение превосходства и власти над мужчиной очень понравилось мне. Роман тоже был под большим впечатлением.
– Надо же, – сказал он утром, – какая ты удивительная, нежная и ласковая.
Мне стало так тепло от этих слов. Я прижалась к нему и закрыла глаза, мне хотелось, чтобы это никогда не кончалось.
– Ты просто гетера. – Он ласково погладил меня по голове.
Я чуть не расплакалась от счастья. Я готова была целовать землю, по которой он ходил, и ни разу не вспомнила об Андрее. Но вскоре такое мое душевное состояние омрачилось дикой головной болью. Наркотик в сочетании с водкой – убийственный коктейль, и голова раскалывалась нещадно, и тошнило ужасно.
– Милый! – оторвалась я от Романа. – Мне нужно идти.
– Но ты еще придешь? – Он потянулся ко мне и сказал порывисто: – Я очень хочу снова тебя увидеть.
Я посмотрела в его светлые глаза и как будто утонула в них. Я снова легла рядом и вдохнула его запах – такой родной и теплый. Мне вдруг подумалось, что мы – одно целое, поэтому меня так тянет к нему, и, крепко обняв его, я забыла обо всем. Был только он, я и наша такая чудная любовь…
Дома я оказалась только к вечеру. И первым, что увидела в кабинете Андрея, была пачка сторублевых купюр, которая валялась на столе. Видимо, в спешке я забыла положить ее на место. Фотографии не было.
– Иди ко мне, – тихо позвал Андрей.
Чувствуя себя Красной Шапочкой перед Серым Волком, я подошла к столу. Андрей был бледен и хладнокровен. Его обычно серые глаза сейчас светились стальным блеском. И он сверлил меня ими, осматривая с ног до головы.
– Скажи мне, ты брала деньги из этой пачки?
Я почему-то дико испугалась и тут же соврала:
– Нет, ну что ты! – И добавила торопливо: – Ведь деньги для хозяйственных нужд лежат в первом ящике, – и запнулась, поняв, что выдала себя с головой.
– Значит, брала. А сигареты – пачка коричневая тут лежала – зачем взяла? – все так же хладнокровно спросил Андрей.
– Сигарет я точно не брала, – твердо ответила я. – Это наверняка водитель – Володька. Я видела, он заходил домой, когда я уходила, – вспомнила я.
– Правильно, моя хорошая! Это я его послал – вот за этими деньгами и пачкой сигарет, которые ты, конечно, случайно прихватила, чтобы покурить со своими дружками. Кстати, а что так припозднилась? – Андрей усмехнулся. – Так сладко было, что и не оторваться?
Жаркая волна стыда накрыла меня с головой. Это было похуже вранья – я изменила Андрею, и он прекрасно понял, чем я занималась весь день, это было видно – искусанные губы, пятна по всей шее, горящие глаза и щеки. Я нервно теребила свою сумку в руках, не смея присесть и с ужасом ожидая наказания. «Ударит или нет?» – думала я.
Молчание затягивалось. Я не могла поднять глаз. Было очень страшно. Наконец Андрей закурил. Курил он редко, и это всегда означало крайнюю степень раздражения.
– Надеюсь, ты достаточно трезва, чтобы услышать и запомнить все, что я тебе сейчас скажу. Ты меня обманула! Ты – меня! И это после всего, что я для тебя сделал. Из какого дерьма я тебя вытащил, одел, обул, кормил, платил за твое обучение – и вот результат. Неблагодарная дрянь. Об одном просил – не ври мне. Неужели так трудно было набрать номер и попросить денег? Я хоть раз тебе отказывал, почему нужно было шарить у меня в столе? – Он говорил, постепенно повышая голос, на шее у него вздулись вены, и я в какой-то момент подумала, что он меня сейчас просто убьет. Но неожиданно он успокоился и тихо продолжил: – Вижу, ты не оценила хорошего отношения. Видимо, права твоя бабка – не в коня корм. Так вот, моя дорогая, наказание я придумал тебе соответствующее. Жить здесь более ты не будешь. – Он в упор посмотрел на меня. От такой перспективы сердце мое упало. – Но и к бабке я тебя не отправлю. Будешь работать дворничихой. За это получишь казенную квартиру на первом этаже. Не бог весть что, но все-таки крыша над головой. Квартира за тобой до тех пор, пока ты махаешь метелкой, и мой тебе совет: не упускай эту возможность. Бабка тебе житья не даст. Теперь о деньгах. Зарплаты твоей тебе, конечно, не хватит, с твоими-то запросами, поэтому каждую неделю к тебе будет приезжать Володя и забивать холодильник едой, чтобы с голодухи не умерла. Так что живых денег ты не увидишь, ну а на зарплату дворника тусовку не соберешь. Учти, – добавил он, – начальство района не любит шумных вечеринок на казенной жилплощади… И последнее. – Тут он отвернулся от меня. – Если поступишь в институт и будешь упорно и примерно учиться весь год, то на следующее лето я пересмотрю условия твоего существования. А пока – все. Право выбора за тобой. Иди подумай.
Я стояла не шелохнувшись. Это был удар. Карета стремительно превращалась в тыкву, принц уезжал от меня на белом коне, а я стояла в рваном платье в чистом поле, с метлой в руках. Эта картина живо и ясно нарисовалась у меня перед глазами – так, что я даже поежилась от воображаемого холода.
– Свободна, – отчеканил Андрей.
– Андрей! – жалобно позвала я. – Я не хочу так!
– Пошла вон, дрянь, – зло ответил он и указал мне на дверь: – Вон отсюда!
Я поплелась собирать вещи, все было решено, и я понимала, что виновата во всем сама, но обида не оставляла меня. Я ведь любила его! Почему же он так легко отказывается от меня? Наконец я собрала сумки и снова вернулась в гостиную. Андрей по-прежнему стоял у окна и курил. Голова его в облаке сигаретного дыма казалась на солнце седой.
– Я готова.
– Запомни, на прощанье. – Андрей повернулся и в упор посмотрел на меня. – За все в этой жизни надо платить. За вранье – троекратно. А теперь катись, Володя отвезет тебя на твою новую квартиру. Вот ключи.
Он протянул мне связку, на мгновение руки наши встретились, и я поразилась: его всегда теплые руки были сейчас ледяными. Мне ужасно хотелось поцеловать, обнять его, но он отошел и снова отвернулся к окну. Я поняла – прощание не состоится – и молча вышла из комнаты. Про фотографию с девушкой и ребенком я напрочь забыла.
Сейчас, однако, Светлана отчетливо вспомнила это фото и задалась вопросом: а все ли она знала об Андрее, или было что-то в его жизни, о чем они никогда не говорили? И кто была та женщина? И чей ребенок рядом? Как странно, но ей никогда не приходило в голову, что до встречи с ней у Андрея могла быть и, конечно, была своя жизнь. Но он не любил говорить о прошлом, а она не спрашивала. Светлана устала и решила отвлечься, включив телевизор. Она держала его в галерее на всякий случай, иногда ей нравилось работать под его негромкий звук – это создавало настроение. На этот раз она попала на начало какого-то сериала. «Темные дороги» – высветилось на экране. Она увидела лицо главного героя и поразилась его пронзительному взгляду – именно так смотрел на нее Андрей, когда сердился. Светлана покачала головой, отгоняя наваждение. «Так недолго и с ума сойти, в каждом человеке знакомые мерещатся», – подумала она и переключила канал. Она не любила сериалы. Но по остальным программам ничего не было, и Светлана снова включила диктофон.
И вот я уже ехала в эту «дворницкую», как я окрестила свою новую квартиру, заранее возненавидев ее. Через полчаса мы остановились у типового блочного двенадцатиэтажного дома в районе Речного вокзала, на улице Фестивальной. После квартиры Андрея на Васильевской этот район показался мне жуткой дырой. Все кругом было голым и каким-то одинаковым. Я с тоской оглядела будущее место работы.
– Ну вот и приехали, – с видимым удовольствием сказал Володька. Он меня всегда недолюбливал, считая профурсеткой, но при Андрее никогда себе фамильярностей не позволял. – Которые тут временные – слазь, кончилось ваше время! – усмехнулся он и, взяв мои сумки, пошел к подъезду. После ухоженного подъезда Андрея с консьержкой и кодовым замком этот вонючий и грязный подъезд показался мне вратами ада. Дверь моей квартиры была обшарпанной и горелой с одной стороны, – видимо, подожгли газеты в почтовом ящике. Замок заедал, и Володька просто вышиб дверь плечом. Потом прошел на кухню, поставил сумки и протянул мне деньги:
– Это тебе от меня на новый замок, – он брезгливо огляделся и сказал: – Ну бывай, подруга!..
И я осталась одна. Хотелось выть белугой – ведь еще вчера я была так счастлива! Эта убогая хата наводила дикую тоску. И к тому же я постоянно думала об Андрее. Я поняла, как люблю его, как он был добр со мной, снова и снова вспоминала нашу с ним жизнь и заливалась горючими слезами. Я не могла ему позвонить – гордость не позволяла. Про Романа я старалась не думать. Прийти к нему в своем новом качестве мне было стыдно, а то, что Злата больше никогда не позовет меня на совместную вечеринку, для меня было очевидным. От сознания полной потери всех друзей стало еще горше…
А назавтра началась трудовая жизнь. С шести утра надо было мести двор вдоль высоток. Стоял жаркий июнь, было пыльно, хотелось поехать за город, искупаться. Все мои знакомые готовились к поступлению в институт, а я не могла сосредоточиться на занятиях, потому что все время плакала. Пару раз заезжал Володька, привозил еду. Он ничего не говорил про Андрея, а только хмуро смотрел на меня. Я думала, что Андрей тоже тоскует, но спросить об этом Володю не решалась.
Однажды, когда я подметала улицу, мне показалось, что я увидела Викторию, свою бабушку. Высокая, полная старуха стояла и смотрела на меня, утирая слезы, но, заметив, что я обернулась, она быстро ушла. За все то время, что я жила с Андреем, я ни разу не общалась с ней, и она тоже не звонила нам. Мне было очень стыдно вернуться к ней, ведь все, о чем она меня предупреждала, сбылось. И вот я одна, стою с метлой, и нет у меня никаких перспектив. В иняз я не поступила, провалившись на первом же экзамене. Чтобы не терять год, подала документы в педагогическое училище.
С сентября жизнь моя осложнилась еще больше. Осенний листопад увеличил объем работы, вставать приходилось в пять часов, на уроках я буквально засыпала. Да еще ночью ко мне повадились ходить местные бомжи. В связи с холодами они перебрались в подъезд и периодически ломились в мою дверь за стаканом… Но хуже всего было спать одной. Я с горечью вспоминала, как ласков и нежен был со мной Андрей, как он стремился доставить мне удовольствие. Его руки, голос, запах – все это преследовало меня каждую ночь. Я просыпалась, и подушка у меня была мокрая от слез. Я уже не чувствовала себя Скарлетт О'Хара, я снова была маленькая Светка Залесская, и вокруг меня опять пустота. Жизнь стала тоскливой и серой. Я вновь ощутила себя нелюбимой, никому не нужной, и все чаще стала вспоминать о бабушке. Единственном родном человеке. И вскоре я поняла, что мне нужно вернуться к ней.
Потом я много раз прокручивала в памяти это время и удивлялась, почему так легко ушла от Андрея и вернулась к Виктории, в ее тюрьму. Бабушка, на удивление, встретила меня тепло, видимо соскучилась. Она не спрашивала меня, где я была целое лето. А я не напоминала ей о том, что видела ее. Она, конечно, повозмущалась, что я пролетела в институт, но была очень довольна, что я учусь, все-таки не дома сижу, хоть какая-то перспектива дальнейшей работы…
– Вот закончишь училище, – говорила она, – и сразу пойдешь в институт!
Но в мои планы дальнейшая учеба не входила. Я устала от нее, и подписываться еще на пять лет такой жизни мне совершенно не хотелось. Бабушке, правда, я об этом благоразумно не сообщала. Андрей так и не объявился, квартиру я сдала ДЭЗу вместе с тараканами и новым замком. Володьке в последний раз объявила, что ухожу домой и более в подачках не нуждаюсь, – по-моему, он только обрадовался.
А у меня на душе скребли кошки. Злата поступила в текстильный институт на специальность «художник-модельер». Роман учился в Строгановском, мечтая о профессии дизайнера. Он по-прежнему волочился за каждой юбкой, а о наших отношениях, как мне казалось, не вспоминал. Мне было обидно вдвойне, – ведь это из-за него я потеряла Андрея и свою такую красивую и сытую жизнь.
Мысли об Андрее были для меня самыми болезненными, я привязалась к этому сильному и мудрому человеку. Мне не хватало наших с ним разговоров и его нежности. Он относился ко мне тепло, а это дорогого стоит. Никто теперь не любил меня, и я сама себя не любила…
Дело мое с отцовской квартирой застопорилось – Григорий на заседания суда не приходил. Виктория еще пыталась руководить мной, но силы были уже не те, да и я стала более терпеливой, однако надежды жить отдельно не теряла. Все силы я бросила на учебу, занималась днем и ночью, перестала уходить вечером из дома, научилась вкусно готовить. Училище я закончила с красным дипломом, Виктория была очень довольна. Но рисовать мне стало неинтересно, а потому в Строгановку не поступала, к большому разочарованию бабушки.
