Текст книги "Целоваться с дьяволом"

Автор книги: Ирина Гончарова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

Глава 2

Первые годы моей жизни текли беззаботно, как и у всех детей из хорошей, доброй и обеспеченной семьи, в обстановке всепоглощающей любви. Мама и бабушка буквально порхали над любимицей. Исполнялись любые капризы, даже самые вздорные. Лучшие игрушки, потом шмотки, кино, модные пластинки, отдых на море в пансионате – все по первому классу. И только отец, бывший военный летчик, а тогда уже офицер МВД, безучастно взирал на эту суету и глухо ворчал: «Избалуете девку». Григорий в силу своей профессии характер имел тяжелый. Он был очень упрямым, терпеть не мог споров, ибо считал себя во всем правым. В порыве гнева становился мстительным и злобным. Под стать характеру была и внешность: невысокий рост, плотная, коренастая фигура, крепкое телосложение, лицо смуглое, с грубоватыми чертами, сросшимися бровями, орлиным носом. Тещу свою, Викторию Андреевну, отец ненавидел люто.

Бабка Виктория характер имела стальной, несгибаемый. Она была завучем в школе и в страхе тюремного режима держала весь персонал. Учителя трепетали, заслышав ее шаги, молодые преподавательницы не пользовались косметикой, не носили брюк и украшений – ужас! В таком же страхе она воспитывала и свою дочь Ольгу, мою маму.

Мама была тихим, безвольным человеком и сопротивления бабке никогда не оказывала. Сколько себя помню, мама всегда как-то виновато улыбалась и никогда не спорила с властной Викторией. Она была натурой романтической, работала в библиотеке, прекрасно разбиралась в литературе и меня приучила читать хорошие книжки. Мама бредила девичьей мечтой – увидеть Париж, словно он обещал ей безмерное и бессмертное счастье навсегда, что бы потом в жизни ни случилось. Она постоянно рассказывала мне о Монмартре, Елисейских Полях, импрессионистах и французских писателях…

Мама никогда не давила на меня, моим воспитанием занимались бабка и отец. Мало чего доброго могу вспомнить про Викторию, хотя моя жизнь очень долго была переплетена с ее. Честно признаться, порой мы любили друг друга, а порой ненавидели. Виктория подавляла всякое проявление моей индивидуальности, ей нужны были стандарты, вернее, модель, под которую можно было бы меня подогнать. Скажем, тургеневская девушка, Зоя Космодемьянская или Валя Терешкова. Но в конечном счете она хотела видеть во мне свое воплощение. Таким образом, я росла духовно забитая, нежная и покорная. Мама, как я теперь понимаю, тоже прогибалась под Викторию, но немножко расцвела, когда в ее жизни появился мой отец. Что свело вместе столь разных людей, я не понимаю, но рискну предположить, что в какой-то момент мама устала от вечного гнета Виктории и в лице Григория нашла себе защитника. Сначала они жили отдельно в общежитии, а когда родилась я, мы стали жить все вместе. Вот тут-то и начались схватки на бытовом уровне. Отец не терпел никакого давления на свою персону – ему и на службе генералов хватало. Он ни на йоту не уступал теще, та рвала и метала. Мама пыталась служить амортизатором, это ее и добило. Когда мне было двенадцать лет, она погибла, нелепо и страшно. Произошло это буквально в двух шагах от дома. Виктория в очередной раз сцепилась с отцом на тему моего воспитания – она видела меня художницей, а Григорий хотел, чтобы я изучала языки. Маме нравилось и то и другое, лишь бы были мир и покой в доме, а потому она робко предложила:

– А может, пусть она продолжает ходить в художественную школу, а по французскому наймем репетитора?

– А платить-то кто будет? – ехидно поинтересовалась Виктория. – Этот, что ли? – И она ткнула пальцем в сторону Григория.

– А в чем дело? Я что, не свой хлеб ем? – взорвался тот.

– Но живешь на моей площади, – ехидно уточнила теща.

– Старая сука! – озверел Григорий.

Срывался до полного бешенства он редко – все-таки бывший военный, кастовость и вышколенность наложили свой отпечаток. Но когда крышу сносило, он становился невменяемым. Слов не хватало, и в ход шло все, что под руку попадалось. Но и Виктория, закаленная в бытовых схватках с бывшим мужем-алкоголиком, тоже была не промах. В тот вечер, в разгар их стычки, испугавшись летающих скалки и сковородок, мать моя выбежала на улицу – от греха подальше… Она не заметила, как во двор на полной скорости въехала машина. Ее сбило буквально у подъезда.

Живой я ее не застала, в сознание она так и не пришла. Сердце билось еще пять дней, а потом – все, «травма, не совместимая с жизнью»… Мужику, который ее сбил, дали шесть лет… В те дни я ходила по улицам, качаясь как пьяная. Это была первая смерть в моей жизни, и я все никак не могла осознать, что мамочки больше нет на белом свете. Смотрела кругом и спрашивала себя: «Ну как же так – солнце светит, деревья стоят, вон на углу, у продуктового ларька, продавщица над чем-то смеется с покупателем… Как она может смеяться, ведь у меня такое горе?! Жизнь продолжается, а мамы моей нет, и ничего не изменилось для всех, а для меня кончилось детство. Несправедливо!» Все надломилось в нашем быту… И началась для меня совсем другая жизнь. Бабушка замкнулась в своем горе. Отец беспросветно пил – так, что начал получать замечания по службе. Мне некому было поплакаться на свое сиротство. Часто по ночам мне снилась мама, она, казалось, звала меня к себе, я вспоминала, как она читала мне книжки, как заботливо расчесывала волосы. Мы с ней любили гулять по городу и ходить в кино. Теперь же все стало по-другому. Пьяный отец был страшен и омерзителен. Придирался ко мне по всякому поводу, а с Викторией скандалил еще пуще прежнего. Когда они начинали орать, я забивалась под стол и затыкала уши руками. Единственной радостью для меня были мамины пластинки, чаше всего я ставила Мирей Матье – это была любимая пластинка мамы, и я слушала ее, представляя, как мы с мамой гуляем по Парижу. Но однажды отец в пьяном угаре перебил их все. В тот миг, когда я увидела черные осколки, мне показалось, что мама умерла еще раз. Вот тогда бабка Виктория и решилась разменять квартиру. Она уехала в однокомнатную, в Медведкою, а Григорий получил двухкомнатную в нашем же районе, Измайлове, только не на Девятой, а на Тринадцатой Парковой, прямо в том доме, где была моя художественная школа.

Я по-прежнему посещала и художественную, и свою общеобразовательную школу. Там у меня была любимая учительница, Нина Николаевна. Она учила меня французскому и, когда была жива мама, даже приходила к нам домой заниматься со мной. Только позже я узнала, что она была давней любовницей моего отца. Именно поэтому Виктория так возражала против моих уроков – она-то догадывалась обо всем.

Когда мы разъехались, отец забрал меня к себе, несмотря на все недовольство бабки, и даже нового адреса ей не оставил. Практически сразу к нам переехала Нина Николаевна. Женщина она была миловидная, спокойная и тихая, но, в отличие от мамы, незабитая. Она была прекрасно образована и умела отстаивать свою точку зрения, я думаю, отец очень уважал ее за это.

Нина Николаевна сумела решительными мерами прекратить отцовские запои. Но его солдафонскую грубость и агрессивность я испытала на себе в полном объеме. Отношения с мачехой сложились по сказке: «Пришла в дом к добряку вдовцу мачеха и начала тиранить падчерицу». А если учесть, что и отец был далеко не добряк… Нет, поначалу мы еще пытались с ней как-то работать над французским. К тому же у нее были шикарные французские журналы мод, а много ли надо двенадцатилетней девчонке?! Но постепенно меня стала удручать ее начитанность, вернее сказать, манеры холодной начетчицы. Мне не хватало нежности мамы, ее веры в меня, наших с ней разговоров. У меня возник какой-то комплекс неполноценности. Мачеха не учила, а назидала и, что особенно скверно, обо всех моих промахах рассказывала отцу. А у него рецепты воспитания были простые. Он снимал с себя широкий офицерский ремень и лупил меня без пощады…

Со временем моя жизнь превратилась в полный кошмар. Оказалось, что батюшка умудрялся все так же пить, но делал это с изощренной ловкостью законченного алкоголика. Пил он уже и на работе, где поначалу его отечески журили, а потом перешли к конкретным действиям, и он не получил то ли очередного звания, то ли должности. Отец пошел, как говорится, вразнос. Регулярные побои доставались теперь и мачехе. И однажды она на ночь глядя сбежала из дому на сутки – как потом выяснилось, в воспитательных целях, чтобы он прочувствовал, каково это жить без нее. А он тут же снова напился до озверения и, когда я тоже хотела убежать, догнал меня в прихожей, сбил с ног и за волосы оттащил в спальню…

Было очень больно и противно. Изо рта у него пахло водкой. Он мял руками мою грудь, выкручивая пальцами соски, и в какой-то момент я отключилась. Вскоре все кончилось. Отец обмяк на мне тяжелым грузом, смрадно дыша, а потом сполз с дивана и захрапел прямо там, на полу.

На покрывале расползлось кровавое пятно. Я в каком-то отупении поплелась в душ. Я мыла, терла и скребла себя часа полтора, а когда вышла из ванной, отец еще спал… Вот такие дела, профессор… Мачеха не возвращалась, жаловаться было некому, и вот тогда я в первый раз ушла из дома – на вокзал.

От горьких воспоминаний у Светланы нещадно заломило виски. Она поднялась из кресла и спустилась на кухню. Налила воды из-под крана и лихорадочно выпила большими глотками. Затем подключила телефон, и тот сразу же ворвался звонкой трелью в тишину дома.

– Да. Слушаю.

– Светик! Я беспокоюсь, как ты там доехала? – тревожно спросила Марина.

– Да нормально, в пробке на въезде слегка застряла, а так давно уже дома…

– Чем занимаешься?

– Прошлое вспоминаю…

– А надо?

– Не знаю, но голова заболела ужасно, – пожаловалась Светлана.

– Ну так плюнь на все и ложись спать. Завтра необходимо отобрать картины, которые поедут на выставку в Париж.

– Ну Париж – это еще через месяц…

– А ты не торопясь поспешай. Время быстро летит, а я пока закажу билеты на поезд.

– Ты что, с ума сошла – на поезде в Париж! – воскликнула Света.

– Светик! Убей меня, но я самолетом больше не полечу, чувствую себя как в гробу, – оправдывалась Марина.

– Ну бог с тобой, трусиха несчастная, – улыбнулась Светлана и спросила: – С какого вокзала?

– С Белорусского…

Светлана положила трубку и вернулась в мастерскую. «Забавно, Белорусский вокзал…» – подумала она, и воспоминания снова отнесли ее в прошлое.

В любом крупном городе нет другого места, которое так манило бы к себе романтиков и негодяев, счастливцев и неудачников, бродяг, пьяниц, проституток и воров, как вокзал. Это целый театр, почти без зрителей, но с гигантской сценой, где день за днем бушуют подлинные страсти. Вокзал – это отдельное государство, со своими порядками и законами, о которых я очень скоро узнала…

Меня до четвертого класса водили в школу за руку и никуда не отпускали одну. Коренная москвичка, я до одиннадцати лет знала только понаслышке, что в столице есть Кремль, театры и музеи. Впрочем, многие москвичи за всю жизнь ни разу не были в Большом театре, а про Третьяковку я уж и не говорю. Я отправилась на вокзал, потому что мне казалось, что там я буду в безопасности, среди людей. Я не знала нового адреса бабушки, и вокзал казался мне самым надежным местом. Здесь можно было спокойно переночевать, а о том, что делать дальше, я пока не думала, все вспоминала о насилии и плакала. Мне было ужасно стыдно и очень одиноко. Мама никогда не допустила бы такого ужаса в моей жизни. У меня все болело так, что я даже сидеть не могла. Но никому до меня не было никакого дела. Люди текли мимо равнодушной рекой, казалось, умри я сейчас – никто не заметит. Но я ошибалась: на вторую же ночь ко мне подошел местный сутенер Цыпа – мерзкий, ушастый тип, лысый, с брюхом и золотой фиксой. Девчонка я была симпатичная и в свои неполные тринадцать вполне сформировавшаяся. Он прижал меня к стенке около дамского туалета и, дыша перегаром в лицо, спросил: «Жрать хочешь?» Я к тому времени уже сутки не ела, была ужасно голодна и жалобно пискнула: «Хочу!» «Ну пойдем!» – Цыпа буквально подтащил меня к вокзальному буфету, взял мне люля-кебаб, хлеба и минералки. Я жадно набросилась на еду. «Не спеши, подавишься, – отодвинул он тарелку, – на, запей», – и протянул мне свой стакан. Я подумала, что это минералка, и глотнула от души. Горло словно обожгло огнем, шибануло в нос, и я стала отчаянно кашлять. В стакане оказалась водка.

– Ай да девка, ай да молодец! Вот это по-нашему! – Цыпа постучал мне по спине и протянул минералку. – Ну пей свое пойло! – милостиво разрешил он.

От еды и водки, от дикости всего происходящего я захмелела. И когда Цыпа повел меня в какую-то местную каморку со швабрами и ведрами, я уже не особо и сопротивлялась. Но он не стал меня насиловать, а, спустив свои штаны, рявкнул:

– Ну что стоишь – отрабатывай хлеб!

Он схватил меня за волосы и ткнул лицом прямо себе в пах. В баню Цыпа ходил, наверное, не чаще одного раза в год, а потому меня тут же вывернуло наизнанку прямо ему на штаны. Цыпа так орал, что вскоре сорвался на поросячий визг. В кладовку заглянул местный мент. Цыпа быстро натянул штаны, сунул милиционеру какую-то купюру и с независимым видом скрылся за дверью.

– Кто такая? – спросил милиционер безразлично.

– Света, – ответила я.

– Милиции подробно отвечают, не знаешь, что ли? Фамилия, где живешь, почему на вокзале, что здесь делаешь? – менторским тоном допрашивал меня милиционер.

Я пролепетала что-то невразумительное, и стража порядка осенило:

– Да ты пьяная! Пошли-ка. – Он схватил меня за руку и отволок в отделение.

А там, в милиции, уже лежало заявление о моей пропаже. Но оно было не от отца, а от бабушки. Оказывается, все эти два месяца, что мы жили отдельно, Виктория провела в больнице. Ей нелегко пришлось на новом месте, из школы она вынуждена была уйти, и эти перемены и смерть дочери подкосили ее – у нее случился гипертонический криз.

В милиции я рассказала о насилии отца, меня тут же отправили к врачу. Толстая, неопрятная баба неопределенного возраста бесцеремонно произвела осмотр, фактически повторив то же насилие, вывернув Меня наизнанку и растоптав мою душу бесконечным повторением мерзкой сцены. Она вновь и вновь возвращала меня в тот день, и, отвечая на ее вопросы, я умирала по частям. Скоро приехала Виктория. Увидев ее, я разрыдалась и бросилась к ней. Она долго не могла поверить в случившееся, данные экспертизы повергли бабушку в шок. Кровь хлынула ей в лицо, я испугалась повторного криза и заплакала:

– Я не хочу с ним жить, забери меня к себе!

Виктория с темным лицом глухо ответила:

– Ты не вернешься к этому выродку, я позабочусь об этом!

Из милиции мы с бабушкой поехали прямо к ней домой. Я страшно боялась, что Григорий узнает о моем местонахождении, но Виктория захотела расставить все точки над «и». Она позвонила отцу и в категорической форме потребовала встречи.

– Что за жизнь ты, сволочь, ей устроил, что она из дома сбежала? Ублюдок вонючий, до ручки родную дочь довел! – орала Виктория, которая в решительную минуту слов не выбирала.

В ответ Григорий просто бросил трубку. В тот же день Виктория отнесла заявление об изнасиловании в милицию, и менты мгновенно задержали отца. Но вскоре он появился в нашем доме. Григорий служил в МВД, а этой организации не нужны были грязные скандалы, и его отмазали – оказались потеряны (случайно, разумеется) результаты анализов. Увидев его, я чуть с ума не сошла. Начала плакать, цепляясь за вязаную кофту бабушки. «Не хочу, – тихо выла я, – не хочу с ним жить. Не отдавай!» Однако у Виктории сохранилась копия отчета медицинской экспертизы, и ей удалось заставить Григория отказаться от своих прав на меня. На прощание она пригрозила:

– Смотри, гаденыш, бумаги на тебя в надежных руках. Сунешься еще раз – посажу!

Отец стоял перед тещей в бессильной ярости, сжимая кулаки, ему до жути хотелось избить эту толстую старуху, которая посмела шантажировать его, но огромным усилием воли он подавил свой порыв и, скрипнув зубами, резко развернулся и ушел. Я стояла в оцепенении, наблюдая эту сцену, ведь решалась моя судьба, да что там судьба – жизнь моя висела на волоске! И только когда за отцом хлопнула дверь, железные тиски отпустили – и я разрыдалась. Я бормотала о том, что не хочу больше жить, что я теперь не такая, как все, я грязная, и этот кошмар может повториться снова! А потом я вспомнила маму и заплакала еще горше – ведь при ней отец не посмел бы сотворить со мной такое… Виктория, наверное, впервые в жизни не знала, что сказать, поэтому просто подошла ко мне и молча обняла.

Светлана почувствовала, что очень устала. Воспоминания давались ей с большим трудом, они по-прежнему тревожили ее, постоянно наводя на один и тот же вопрос: «Почему это должно было случиться со мной, за что мне было послано такое испытание?»

Она выключила диктофон и прошла в спальню. Эта комната на первом этаже была оформлена в желтых и салатовых тонах. Света специально заказала такую отделку, зная за собой склонность к ипохондрии, а в теплых и ярких цветах ей значительно легче было переносить зимние или пасмурные дни. Кроме того, настроение поднимали фотографии и портреты сына, Витьки, в беспорядке развешанные по стенам и создававшие иллюзию присутствия мальчика дома. Вот на этом снимке он еще совсем маленький, лежит у нее на руках. А здесь он уже пошел и вот сам стоит на дорожке парка. Вот фотография с его первого концерта, где он в строгом костюме и яркой бабочке солирует на сцене актового зала своей школы. А прямо над кроватью висел портрет ее работы, написанный маслом, когда сыну было восемь лет. Светлана тогда представила его на своей первой персональной выставке, и его даже хотели купить, но она наотрез отказалась. Витька на картине был такой нежный и наивный, что невольно щемило сердце. Когда Светлана писала этот портрет, сын серьезно болел, и, видимо, страх матери потерять ребенка и придал живописи невероятную энергетику. Света прилегла на подушку и, уже засыпая, подумала: «Где-то сейчас Витька?..»

Проснувшись утром, она первым делом позвонила в школу и выяснила, что сын вернется не раньше чем через две недели. Ее успокоили: гастроли Капеллы проходят с большим успехом, все здоровы и никаких неприятностей пока не произошло. В сущности, все это Светлана знала и от Марии Алексеевны. Старушка заботливо проводила мальчика на гастроли, пока Светлана с Мариной отдыхали на юге, и так же педантично названивала в школу каждый день, узнавая последние новости о своем любимце. Но Светлане все равно было грустно – вот уже ее мальчик путешествует без нее, и она все чаще остается одна. Правда, есть галерея – собственное дело. Все ее страхи и надежды, приобретения и потери, да что там – вся ее жизнь в последнее время сосредоточилась вокруг ее детища. Того, к чему она шла всю свою жизнь.

Я еще долго находилась в состоянии ступора, но время брало свое. Я перешла в новую школу в Медведкове, потому что в Измайлово было неудобно добираться, да и страшно было встретить отца. По этой же причине я бросила художественную школу, но бабушка, по-прежнему не теряя надежды увидеть меня когда-нибудь знаменитой художницей, подняла все свои связи и устроила меня на художественные курсы при Строгановском училище. В новой школе меня сначала встретили настороженно. Я все еще чуралась людей, особенно мужчин, да и бабушка не уставала повторять, что я теперь должна быть очень внимательной – по ее словам выходило, что просто так никого не насилуют. Я сходила с ума, доказывая ей, что не провоцировала Григория. Но только теперь понимаю, что Виктория просто очень боялась всех проблем, связанных с подростковым периодом, – ведь недаром она столько лет была завучем. Сколько исковерканных судеб прошло перед ней, а все потому, что некоторым родителям были неинтересны радости и печали собственных детей! Поэтому за мной велась тотальная слежка везде – и в школе, и на курсах у бабки были свои глаза и уши. Стоило мне задержаться хоть на пять минут, следовал суровый допрос с пристрастием: где, с кем, зачем? А мне было всего четырнадцать лет, и, конечно, я хотела быть красивой, ходить на вечерние гулянки с подругами… Но Виктория все мои попытки стать самостоятельной пресекала на корню.

– Прежде всего ты должна учиться, а гулянки тебе сейчас не нужны! – Вот и весь разговор.

Но справедливости ради надо признать, что все придирки Виктории по большей части диктовались ее заботой обо мне, и, возможно, в глубине души она винила себя в том, что случилось со мной, но выразить свою любовь лаской не могла – так уж она была устроена и воспитана…

Как раз в то время к нам на курсы пришел новый мальчик. Я влюбилась в него с первого взгляда. Он был не просто красив, в нем чувствовалась порода. Высокий рост, идеальная осанка, большие серые глаза с лукавым прищуром, четко очерченный рот и длинные золотисто-русые волосы, забранные в хвост, – греческий бог, да и только. К тому же он был очень талантлив. К несчастью, Рома – так звали небожителя – знал об этом, а потому вел себя заносчиво и самоуверенно. Конечно, все девочки начали строить ему глазки. Я же только вздыхала – все потому, что никогда не считала себя красавицей. С ощущением своей исключительности надо родиться, или это воспитывается в детстве, путем постоянного родительского восхищения ребенком. А я росла очень неуверенной в себе, постоянные придирки Виктории лишили меня сознания собственной привлекательности. Но в моей жизни появилась тайна – я полюбила и тщательно хранила этот секрет от всех. Теперь я буквально летела на курсы, зажав громоздкий этюдник под мышкой и придерживая другой рукой тубус, на занятиях всегда старалась сесть так, чтобы видеть предмет своего обожания в профиль, а по ночам долго ворочалась с боку на бок, представляя себе, как целуюсь с Романом. Виктория пока ни о чем не догадывалась, но отметила, что я стала более живой, перестала плакать по ночам. Тогда она решила, что я успокоилась, и снова вернулась к роли фрекен Бок – в тщетной надежде сотворить из меня «хорошую девочку». Я же стала часто срываться, теперь особенно нуждаясь в свободе.

– Я не надену эту юбку, она старомодная, а сейчас все ходят в джинсах! – объясняла я бабушке со слезами на глазах.

– Еще чего удумала, в рабочих портках щеголять, обтянутой задницей крутить, мало тебе было, да! – безапелляционно отрезала Виктория.

– Но все же носят!

– А мне плевать, моя внучка будет ходить прилично одетая, в юбке!

Конечно, ни о какой косметике и речи быть не могло, бижутерию бабушка тоже не признавала. У себя в классе я считалась серой мышкой, но там мне никто не нравился, поэтому за свой имидж в школе я не переживала. Иное дело курсы – здесь не было формы, и все девочки приходили одетые и накрашенные как на бал. Я подружилась там с одной такой красоткой, Златой. Очень эффектная девушка – точеный носик, большие голубые глаза, нежная улыбка и длинные красивые ноги, – она пользовалась большим успехом у мальчиков, но так как была умная, то абы с кем не водилась. А на Романа внимание обратила.

– Он далеко пойдет, – говорила она мне, поверяя свой секрет. Подозреваю, что и дружила она со мной исключительно потому, что я никак не могла составить ей конкуренцию в любовных делах.

Злата любила шить – она мечтала стать художником по костюмам – и иногда отдавала мне свои вещи, потому что они ей быстро надоедали.

– Я больше месяца ничего носить не могу, старо и глаз давит, а тебе отдать не жалко, потому что твои серые платья – это крик художника, раненного в сердце, – говорила она, принося мне очередную вещичку.

Я не обижалась – я была счастлива! Виктория об этом не знала – весь свой роскошный гардероб я хранила в физкультурной раздевалке в школе. Конечно, было страшно неудобно заезжать в школу за одеждой перед курсами, но результат стоил того – я чувствовала себя принцессой! Злата любила яркие вещи и обтягивающие фасоны, на мне все сидело идеально, и только на груди иногда не сходилось – грудь у меня была большая.

– Ну и что! – покровительственно улыбалась Злата. – Так даже лучше, сексуальнее, сейчас модно, когда белье слегка выглядывает…

Меня это страшно смущало, но я заметила, что некоторые мальчики стали ухаживать за мной и даже моя мечта – Роман – как-то попросил у меня ластик. Это был самый счастливый миг моей жизни. Втайне я грезила, что Роман заметит мои чувства и тоже полюбит меня. Но все хорошее когда-нибудь кончается. Кто-то из школы донес бабушке, что я ношу чужую одежду. Та не поленилась зайти туда и застала меня прямо у шкафчика в раздевалке. Разразился жуткий скандал. Я не могла объяснить, откуда у меня эти вещи, – это означало подставить Злату, а я очень дорожила нашими отношениями. И так как я молчала, Виктория решила, что одежда краденая…

– Видит Бог, Светлана, я долго боролась с тобой, но ты не желаешь жить так, как надо, поэтому пеняй на себя! – сурово сказала бабка и уже через неделю определила меня в специнтернат для трудных подростков. Вот так и закончилась моя вольная жизнь.