Текст книги "Целоваться с дьяволом"
Автор книги: Ирина Гончарова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)
Глава 3
Светлана тряхнула головой, отгоняя воспоминания, и потянулась к трубке телефона:
– Марин, я через час буду в галерее. Ты как?
– Уже лечу, – бодро, как всегда, ответила подруга.
Марина была для Светы верным товарищем во всех ее делах. В галерее на ней лежала вся административно-организационная деятельность, ведь Светлана художник и заниматься разного рода организацией очень не любила. Ей больше по душе запереться на неделю в своей мастерской и творить, но галерея требовала художественного руководства, поэтому часто приходилось жертвовать творчеством в пользу общего дела. Вот и сейчас Светлана готовила тематическую выставку «Зимние мотивы», в которой принимали участие не только маститые художники, но и молодые, талантливые студенты художественных училищ. Это была идея Светланы – внести свежую струю и показать работы молодых. Коллеги осуждали ее за это, считая, что так размывается чистое искусство, но Светлана знала по себе, как трудно молодым пробить дорогу и сколько талантов остается нераскрытыми только потому, что «старики» боятся потерять свое место. Ее учитель, благодетель и первый владелец галереи Алексей Николаевич Новиков, умирая, завещал ей свое дело и просил дать возможность молодым выставляться здесь. И Светлана трепетно исполняла последнюю волю учителя. В связи с этим ее галерея была чрезвычайно популярна среди иностранцев. Известно, как падки они на все новое, авангардное. А Светлана редко кому отказывала из художников, и поэтому у нее можно было встретить работы самых разных художественных направлений. Так, она открыла для Запада имя талантливого, молодого художника Михаила Шевелева, чьими живописными работами заинтересовался даже Лувр, купивший вскоре один городской пейзаж. Потом была выставка акварелей латышской студентки Художественной академии – Илоны Дзинтаре. И снова успех. И теперь уже Илона успешно выставляется за рубежом. Выставки часто заканчивались распродажей. И Светлана понимала, как важно выгодно представить хорошую картину и как необходимы молодым дарованиям деньги. Иногда она даже отказывала маститым художникам, понимая, что те и так заработают себе на кусок хлеба с маслом, предпочитая работы неизвестных. А Марина развила бешеную деятельность среди московского бомонда, рекламируя галерею и, собственно, имя модной художницы Ланы Светловой – таков был псевдоним Светланы.
Ее картины были не всякому понятны – порой слишком мрачные, они отражали состояние ее души. Странные городские пейзажи, написанные в мрачных тонах, наводняли ломаные фигуры людей… Во всех картинах присутствовала тема дьявольского, чего-то страшного, непонятного и пугающего. Художественная тусовка столицы поначалу не приняла творчества Светловой, но ее друг, Алексей Николаевич Новиков, поверил в нее и показал первую ее картину в своей галерее. На картину сразу нашлось два покупателя, и ее выставили на аукцион. Владельцем стал французский предприниматель Пьер Голуа, который не только занимался бизнесом в России, строя автомобильный завод в Тольятти, но и собирал коллекцию русского авангарда. Картина Светланы настолько ему понравилась, что за нее была выложена огромная сумма – порядка пятисот тысяч франков при начальной цене лота пятьдесят тысяч. Пьер на этом не остановился, а приехал в Москву снова и познакомился со Светланой. Как водится, он оказался сражен шармом русской женщины и предложил ей свою дружбу и сотрудничество. Они часто переписывались, Пьер настаивал на более близком знакомстве. Добродушный толстяк с пухлыми, маленькими ручками, он был очень трогателен в своих ухаживаниях, но каждый раз Светлану что-то останавливало. И за восемь лет их отношения плавно перешли в дружеские.
Так и протекала теперь ее жизнь: картины, сын, Марина, выставки… Сейчас странно было вспоминать, что когда-то Светлана находилась в других, страшных условиях, весьма не подходящих для творчества.
После уютной бабушкиной квартиры меня поразили серость и убогость интерната. Темно-зеленые стены, обшарпанный линолеум, идеально застеленные кровати, и надо всем этим – тошнотворный запах тушеной кислой капусты. Честное слово, на вокзале я чувствовала себя уютней, чем в этом учебном заведении. Народ здесь подобрался лихой, почти у каждого родители сидели или отсутствовали вообще – эти дети были самыми жестокими. В интернате я с первых же дней столкнулась с произволом, царившим в этой среде. Воспитатели работали спустя рукава, и основную роль в организации подростков играл местный хулиган Николай Пафнутьев – по кличке Пафнут, с которым у администрации была негласная договоренность. В интернате царствовал закон зоны – иначе и не определишь. Пафнут отвечал за внешний порядок в «строю», а начальство закрывало глаза на «мелкие» недоразумения и разборки. Страшно это было – хоть чем-то не понравиться Пафнуту. Почему все так его боялись, объяснить никто бы и не смог. Выше среднего роста, плечистый брюнет с развитой мускулатурой и пронзительным взглядом зеленых глаз из-под бровей – он не был красавцем. Но даже взрослые признавали в нем лидера, и мало кто выдерживал его взгляд и не отводил глаз. Парень был беспощаден, в его деле фигурировала статья за умышленное нанесение тяжких телесных повреждений собственному отцу (потом, много позже, я узнала, что его отец забил беременную жену прямо на глазах у ребенка). Мне он совершенно не понравился, и харизма его на меня не действовала – ведь каким бы он ни был, но что такое Пафнут против моей бабушки Виктории?..
– Кто такая? – Он стоял и смотрел на меня сверху вниз, словно цапля на лягушку, которую следовало проглотить.
– Человек! – спокойно сказала я, внутренне сжавшись, и отвернулась.
Пафнут запустил руки мне в волосы и пребольно дернул:
– Ах ты козявка!
Слезы брызнули из глаз от боли. Пафнут радостно пнул меня ногой под зад. Я посмотрела на него, мне ужасно хотелось крикнуть, как я его ненавижу, но не посмела. Видимо, он понял мои чувства, наклонился ко мне и тихо прошипел:
– Не били тебя еще?..
На мое счастье, в этот момент подошли другие ученики, а с ними и воспитатель. Пафнут приветственно помахал мне рукой, я в тот миг поняла, что попала в ад.
В первую же ночь меня жутко отметелили, и я очутилась на больничной койке. Разбираться, разумеется, никто не стал, во всем сочли виноватой меня. Единственной радостью моей в эти горькие дни была рыжая кошка, которая однажды спрыгнула ко мне из окна. Я назвала ее Рыжуля, накормила своей котлетой, и все время, пока я лежала в изоляторе, кошка приходила ко мне, и я тихо плакала, прижимая ее к груди…
Сразу после изолятора меня вызвали к директору.
– Что же это ты, Залесская, не успела прийти, а уже драку учинила? – сурово спросила меня Алла Федоровна, немолодая женщина со спокойными серыми глазами. Ал-Фе – так звали ее ученики между собой. Что я могла ответить? Я понимала – идет проверка на стойкость, а потому молчала. Мне стадо все равно, в какой-то момент я подумала, что это рок надо мной, что не будет у меня ничего радостного впереди. Ал-Фе покачала головой и тихо сказала: – Если ты не поймешь, как надо себя вести, тебе все время будет плохо. – Она внимательно посмотрела мне в глаза и вздохнула: – Иди…
А на следующий день, проснувшись, я увидела за окном повешенную рыжую кошку. В первое мгновение меня пронзило такой болью, что я подумала – разорвалось сердце. Но потом я постаралась взять себя в руки. Я сама сняла Рыжулю с дерева, с трудом распутав сложный узел, и похоронила ее у дальних ворот интерната. Я сразу поняла, от кого это предупреждение, и решила, что буду бороться. Нельзя было дать понять этому подонку, что он меня запугал. Что-то изменилось во мне, в тот момент, когда я увидела мертвую Рыжулю, я как будто надела непробиваемый панцирь. Я поняла: плакать здесь нельзя, это проявление слабости, и поклялась себе, что больше никто и никогда не узнает о том, как мне больно.
Из состояния анабиоза меня вывел все тот же Пафнут. Как-то в столовой он поставил мне подножку, и я упала с полным подносом еды. В ту же секунду меня обуяла слепая ярость, не сознавая, что делаю, я поднялась, быстро схватила со стола тарелку с супом и вылила ее Пафнуту прямо на голову. Пафнут заорал как резаный – суп был горячий.
– Тебе не жить, сука! – бесновался он, но я схватила вторую тарелку с соседнего столика и швырнула в него. От боли и унижения Пафнут буквально рычал, а я потянулась за следующей тарелкой – терять мне было нечего.
Тут все кругом словно очнулись, кто-то крикнул:
– Да она же сумасшедшая, держите ее! – И меня со всех сторон стали хватать за руки.
Выходка в столовой обошлась мне в недельную отсидку в карцере – темной комнате без окна и стула, с очень узкими нарами и тонким одеялом. Пафнута все это время лечили в лазарете от ожогов. Сидя в карцере, я поняла, что в одиночку мне с ним не справиться и надо найти себе товарищей по несчастью… Все это время, чтобы хоть как-то поддержать себя, я усиленно делала зарядку, читала стихи наизусть и представляла, как мы с мамой гуляем по Парижу. О Романе я старалась не думать, как-то не вязался мой любимый мальчик со всей этой обстановкой.
Когда я вышла из карцера, Пафнут еще находился в лазарете. Его должны были выпустить на следующий день, поэтому бойцов для создания команды для борьбы с всесильным Пафнутом необходимо было найти быстро. Я думала, что это будет легко – уж очень многим насолил Пафнут, но не тут-то было – все его дико боялись…
– Он передушит нас всех ночью! – испуганно прошептала моя соседка Маруська, маленькая хохлушка, плод любви родителей-алкоголиков, которые совсем не заботились о ней. В интернат она поступила, попавшись на воровстве – украла у торговки на рынке кусок сала. Маруська всегда была голодная, а Пафнут, зная это, часто забирал у нее еду.
– Лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Если мы будем вместе, он не сможет справиться с нами! – уговаривала я ее.
Неожиданно меня поддержала Катька, долговязая девчонка с соседней койки, чьи родители сидели за продажу наркотиков.
– Я буду с тобой, мне эта сволочь надоела! – жестко сказала она. Ее Пафнут постоянно заставлял отрабатывать свои дежурства по уборке интерната, да еще издевался над ее ростом.
– Хорошо, – обрадовалась я, – теперь нас трое!
– Четверо! – В комнату неслышно вошла Илона – красивая девушка со светлыми глазами. Она из Латвии, ее мама промышляла возле гостиницы «Космос», торгуя собой и дочерью. Мать взяли за валютные махинации, а Илону определили в интернат как неблагополучного ребенка. Пафнут как-то узнал о прежних занятиях Илоны и постоянно намекал на то, что теперь ей терять нечего и она должна быть с ним ласковой. Илона боялась, что Пафнут подкараулит ее где-нибудь и изнасилует…
Я оглядела свою команду: Маруська, Катька и Илона сидели сосредоточенные, готовые к бою. Со стороны это, наверное, выглядело смешно, но нам было не до смеха, мы готовились к битве.
– Нас мало, враг силен, – начала я свою маленькую тронную речь, – поэтому тут нужна хитрость… – И я рассказала им вкратце свой план: – Пафнута нужно выставить смешным! Что смешно, то не страшно. Но главное – необходимо, чтобы он крепко заснул…
– Я могу пошукать в медицинском кабинете снотворное! – выпалила Маруська, глаза у нее от возбуждения заблестели.
– Хорошо, захвати еще зеленки побольше, – добавила я.
– Мы что, будем его мазать зеленкой? – поинтересовалась Катька. Очень флегматичная девушка, она ко всему относилась с большим скепсисом.
– А я предлагаю одеть его в женское белье! – неожиданно предложила Илона, до этого безмолвно слушавшая наши безумные речи.
– Блеск! – завизжала Маруська. – Нехай все подумают, что он педераст, выставим его «голубым»!
– А потом он нас всех убьет, – убежденно заявила Катька.
– А пускай, зато трошки оторвемся, – загорелась Маруська.
– А зеленкой можно нарисовать что-нибудь на лбу… – задумчиво произнесла Катька.
– Замечательно! – похвалила я своих боевых подруг. – А теперь за дело!
Маруська отправилась в медпункт, а я с Илоной – в раздевалку, добыть что-нибудь из одежды – нам требовалось нечто особенное. Катька куда-то исчезла с таинственным видом.
Илона предложила:
– У Вальки-Коровы возьмем лифчик, а у меня есть роскошный пояс для чулок. Трусики же одолжим у Катьки…
Я еле удержалась от истерического смеха – Валька-Корова была самой грудастой девкой в нашем отряде, а Катькины трусы вообще являлись постоянным поводом для насмешек – нежно-розового цвета, в голубой горошек с белыми кружавчиками, совсем детские. Ей их покупала бабушка.
Все вместе это выглядело несуразно и смешно и прекрасно подходило для нашей затеи.
Тут в раздевалку примчалась запыхавшаяся Катька с каким-то пакетом в руках.
– Это что? – спросила я.
– Секрет! – загадочно подмигнула Катька.
– А что теперь? – Илона вопросительно посмотрела на меня.
– А теперь надо впарить эти таблетки Пафнуту.
– Это что, медсестру посвящать? – ужаснулась Илона.
– Дак можно ж их в чай сховать! – предложила Маруська. – И сахару побольше бухнем – заглотнет как миленький.
На том и порешили, тем более что Катька как раз дежурила. Она и отнесла ужин Пафнуту в лазарет. После обычной вечерней линейки все угомонились и вскоре заснули. Не спали только мы. Неугомонная Маруська подняла голову раньше всех.
– Пойдем уже, что ли? – не терпелось ей.
Мы тихо встали и двинулись к лазарету. У меня в руках была зеленка, Илона несла одежду, а Катька зажимала под мышкой таинственный пакет. Замыкала шествие Маруська. В деле она оказалась трусовата и возле лазарета даже попыталась уйти.
– Мне треба в туалет, – пискнула она, но Катька грозно взглянула на нее и прошипела:
– Свалить хочешь?
– Не, трошки боязно мне!..
В палате Пафнут лежал один. Он набрал себе подушек с соседних коек и теперь спал на них как персидский шейх. Мы стали осторожно раздевать его. Когда я взялась за трусы, Пафнут заворочался, мы в ужасе замерли, но он не проснулся, и мы продолжили наше «голубое дело», как в шутку обозвала эту затею Катька. Пока мы с Илоной возились с одеждой, Маруська завязывала Пафнуту бантики на голове, а потом взяла кисточку и принялась рисовать что-то на его лице. Через пять минут она удовлетворенно отошла:
– Красавец!
Мы ахнули. На щеках Пафнута расцвели роскошные цветы. Маруська использовала еще и йод, поэтому вид у нашего злодея был как у индейца на карнавале.
– Так, а теперь отойдите все, – попросила нас Катька и развернула свой пакет. Мы ахнули – в нем оказалась фотокамера.
– Это ты у Ал-Фе сперла? – спросила я.
– Взяла на время. Сейчас щелкнем красавца – не отвертится, даже если отмоется! – гордо произнесла Катька.
Но мы понимали, как она рискует, – воровство из кабинета директора грозило неделей карцера, и мы невольно прониклись уважением к храбрости и находчивости нашей подруги.
– А кто проявит пленку? – спросила Илона.
– Бабушка завтра обещала прийти, она и проявит, и напечатает! – невозмутимо ответила Катька, снимая Пафнута в разных ракурсах.
Мы только рты пооткрывали. Как показало дальнейшее развитие событий, Катька оказалась предусмотрительней всех.
Наутро Пафнут из лазарета не вышел. Правда, доктор наш, Иван Петрович, весь день пребывал в веселом расположении духа. Гроза разразилась на следующий день. Нас срочно собрали на внеочередную линейку. Перед нами выступала Ал-Фе.
– Я хочу знать, кто брал мой фотоаппарат и куда делась пленка? – в который раз вопросила она, но народ молчал.
Не добившись ответа, Ал-Фе пошла ва-банк:
– Я сейчас разговариваю с тем человеком, который это сделал. Я понимаю, что пленку кто-то из вас передал родным, но с сегодняшнего дня я лично буду проверять все домашние посылки.
Этого мы не ожидали, надо было как-то предупредить бабушку Катьки. Но как? Телефонов было всего два – в кабинете Ал-Фе и у Ивана Петровича в лазарете. В лазарет нечего было и думать соваться, ясно, что Пафнут контролировал всех, кто входил туда. Катька сделала было попытку позвонить бабульке при Ал-Фе, но ей удалось лишь пожаловаться бабушке на пропажу «любимых трусов» и попросить купить новые. Больше разговаривать было не о чем, и Катька ушла. С ужасом ждали мы визита доброй старушки, но тут нам здорово помогла Маруська. Когда бабушка Катьки показалась в воротах интерната, она шепнула нам:
– Устройте свалку!
Мы тут же громко принялись выяснять отношения между собой, и, пока я, Катька и Илона отвлекали общее внимание, Маруська успела подскочить и выхватить из сумки конверт с фотографиями. Бабка даже не заметила пропажи и отдала сумку охраннику. В посылке кроме пирожков лежали новые трусы – на этот раз лилового цвета в желтую звездочку. Да, Катькиной бабушке в чувстве юмора не откажешь! Так в наши руки попал компромат на Пафнута. Ночью мы все собрались в туалете и от души похихикали над забавным видом спящего Пафнута в женских тряпках. Особенно хорошо вышли Катькины трусики.
– Вы только представьте, девки, шо с ним будет, когда мы это оброним где-нибудь в столовой! – свистящим шепотом сказала Маруська.
– Ни в коем случае! – тихо возразила я. – Вот тогда нам точно каюк! Пафнут не тронет нас до тех пор, пока эти фото у нас, в противном случае – ему терять нечего, и тогда война.
– А кто ему сообщит об этом? – слегка напряженно спросила Илона.
– Я и сообщу! – ответила я. Сердце мое колотилось, но отступать было некуда. Девчонки уважительно посмотрели на меня и ничего больше не произнесли, но я чувствовала, как сразу выросла в их глазах. Одно дело – фотографировать спящего льва, и совсем другое – пойти и подергать разъяренное животное за усы…
– Подождите, – подала голос молчавшая до сих пор Катька, – надо эти фотки разделить – на тот случай, если кто-то, спасая свою шкуру, сдаст их! – Она выразительно посмотрела на Маруську.
– А я шо, дура, что ли? – возмутилась Маруська.
– Не дура, но Катька дело говорит, – подала голос Илона.
– И прятать нужно так, чтобы знал только тот, кто прячет! – добавила Катька.
На том мы порешили и разошлись, а я со своей фотографией двинулась к Пафнуту. Он не спал. Когда я вошла, он не успел прикрыться, и я с радостью заметила, что Маруськино творчество еще не смылось, хотя попытки стереть зеленку, очевидно, предпринимались.
При виде меня Пафнут аж захлебнулся от злости:
– Ты? Сама пришла?
– Я.
Страх куда-то улетучился – наверное, потому, что было очень смешно.
Пафнут подскочил ко мне и схватил за волосы:
– Задушу…
Я помахала фотографией в воздухе:
– Ты сюда посмотри!
Он выхватил фотокарточку, заскрипел зубами и разорвал ее в клочки. Я отскочила в сторону и быстро сказала:
– Если тронешь меня – завтра весь интернат будет смеяться над тобой!
Пафнут буквально застыл от такой наглости:
– Да я тебя…
– Ага! А я – тебя! – Во мне вдруг проснулась бабкина упертость – ведь я не раз была свидетелем ее стычек с отцом, и всегда она выходила из них победительницей, потому что была абсолютно уверена в своей правоте. Вот и я понимала, что защищаю сейчас правое дело. Пафнут хоть и злой был, но не дурак, он стоял передо мной, и было видно, как в нем борются здравый смысл и желание растерзать меня. Тут мой взгляд упал на кучку лоскутков. Приглядевшись, я узнала в них Катькины трусики и Валькин лифчик.
– Ну вот, оставил Вальку без белья, – с фальшивым сожалением произнесла я.
Пафнут еще секунду непонимающе смотрел на остатки одежды и вдруг начал хохотать. Глядя на него, засмеялась и я.
– Ой, не могу, это где же Валька-Корова такие трусы отыскала?! – простонал Пафнут, а я благоразумно промолчала об истинном владельце розовых трусиков. Наконец, успокоившись, он сел на кровать. – Ну и чего же ты хочешь?
– Ты не трогаешь меня – и никто никогда не увидит этих фотографий, – спокойно сказала я.
Пафнут долго молчал, потом, лукаво прищурившись, спросил:
– А сколько их еще?
Я сразу поняла – он пытается выяснить, кто еще знает о фотографиях.
– Не скажу, – я уже чувствовала, что победила в этой борьбе.
– Ладно, живи пока, – нехотя процедил Пафнут, – там видно будет…
С этого дня моя жизнь стала если не радостной, то спокойной. Я перестала бояться всех на свете. Благодаря Пафнуту я поняла, что смешное – не страшно, и запомнила это на всю жизнь.
Вскоре я адаптировалась в интернате и даже стала чем-то вроде местной знаменитости, а все потому, что часами могла рассказывать романы Джека Лондона, Марка Твена и, конечно, Жюль Верна. Народ слушал меня затаив дыхание, и даже грозный Пафнут приходил на наши посиделки. В местной библиотеке я нашла книжку «Унесенные ветром», и с этого дня Скарлетт О'Хара стала моей героиней. Я представляла себя неустрашимой Скарлетт и однажды заявила девчонкам:
– Когда-нибудь у меня будет все, я стану знаменитой и поеду в Париж!
Девчонки только охали на мои слова, конечно, никто не верил мне, но спорить не решался. А я с каждым днем становилась все сильнее. По ночам я теперь вспоминала Романа и представляла себя героиней какого-нибудь приключения, в котором Роман выступал в роли благородного спасителя или отважного мстителя за мою честь. И только мысли о бабке я старалась блокировать, так и не простив ей, что она засунула меня в этот зверинец, где мне пришлось отрастить зубы и надеть панцирь.
Светлана поняла, что опаздывает, и быстро вышла из дома. Машина, как назло, долго не заводилась. Наконец мотор довольно заурчал, и она облегченно вздохнула…
Выехав на Крымский мост, она усмехнулась: «Какая все-таки ирония судьбы. Сейчас я еду в свою галерею, на своей машине, у меня свой дом… А тогда, в далеком восемьдесят пятом, у меня ничего еще не было и именно на этом мосту я дала себе клятву, что у меня будет все…»
Так и проходили дни. Мы учились в школе, учась одновременно жизни, жестокости, лжи и грязи. Мы учились чувствовать и понимать друг друга. А потом пришла беда.
Однажды утром в местном парке нашли повешенного бомжа. В принципе это сошло бы за самоубийство, но милиция напряглась, когда буквально в тот же день, в том же парке обнаружили еще одного повешенного. Смерть была явно насильственной. Но мотив пока не просматривался. А так как наш интернат находился как раз в центре этого парка, вдали от жилых домов, то первыми подозреваемыми оказались, естественно, мы – трудные подростки. Но народ стоял насмерть, никто в содеянном признаваться не спешил, и милиция просто усилила патруль собаками и участила ночные рейды.
В самом интернате в это время разгорелась своя драма. Моя самая близкая подруга Маруська круто подсела на героин. Где, а главное, на что она его доставала, я не понимала, но Маруська сохла на глазах. С Марусей меня объединяли общие кровати (они были у нас двухэтажные) и любовь к рисованию. Мы могли часами обсуждать композицию, краски, цвет и фактуру. Краски у нас были, конечно, самые примитивные – ленинградская акварель, но зато нас никто не ограничивал в фантазии, и мы творили что хотели. Глядя на это дело, нам даже поручили редактировать местную стенгазету, но нам и это нравилось. Правда, поначалу к нам часто заходил Пафнут, боялся, что мы наклеим его смешную фотографию, но мы честно держали слово, и, как только Пафнут начинал кого-нибудь из нас задирать, я тут же напоминала ему о нашем уговоре.
– Что они тебе? – удивлялся он, когда я защищала. Катьку, Маруську или Илону.
– Они – это я, – коротко отвечала я, и Пафнут отступал.
Дружили мы вчетвером, но Катька и Илона были очень примитивны, их в основном в этой жизни интересовало материальное: шмотки, цацки, заграница. И наших терзаний по поводу цвета заката они не понимали. Учись Маруська в художественной школе, она несомненно стала бы очень хорошим художником, но однажды весной, когда так замечательно пахнет воздух, светит солнце и распускаются первые цветочки, Маруську нашли мертвой в туалете. Передозировка. Удар для меня был страшный. Я почему-то стала думать, что люди, к которым я привязываюсь, умирают из-за меня. Я замкнулась, бросила вечерние посиделки, лежала и тупо смотрела в стену. Я вспоминала, как часто Маруська делилась со мной своим компотом. Спорила, как сделать лучше газету. Делилась мечтами о будущем. Мы понимали друг друга буквально с полуслова. И теперь мне казалось, что я потеряла половину сердца. Удивительно, но Пафнут старался меня поддержать, достал как-то мороженое (в интернате это было чудом), принес роскошную пластинку Джо Дассена (с тех пор песня «Индийское лето» у меня прочно ассоциируется с депрессией). Но мне все равно было ужасно тоскливо и плохо. Все валилось из рук, хотелось поделиться своим горем, а рядом опять, как тогда, после смерти мамы, никого не было.
Катька и Илона быстро оправились от шока и сочли, что Маруська сама виновата. Но я понимала: Маруся принимала наркотики от безысходности, она запуталась. И тогда я решила, что обязательно вырвусь отсюда, буду жить за нас двоих и никогда не стану решать проблемы с помощью наркоты или алкоголя.
В это время ко мне вдруг стала проявлять участие наша директриса Ал-Фе. Сначала она просто оставляла меня в своем кабинете и разрешала пользоваться библиотекой. Потом мы как-то разговорились, и я пожаловалась ей на свою судьбу. Ал-Фе была мудрая женщина, она понимала, что мне не место в этом террариуме, что в обстановке любви и доверия я и вести себя буду по-другому, и один раз она вдруг предложила:
– Хочешь в город?
– Что? – Я просто обомлела. Это было неслыханное нарушение режима.
– Вот тебе двадцать рублей. Пойди и развейся, а к шести вечера, пожалуйста, вернись… – И добавила: – Я тебе доверяю…
Вот это да! Это была свобода. Я даже прослезилась. Боже, я сейчас выйду за эти ворота и пойду гулять – одна! Ни тебе опостылевших лиц, ни муштры, ни хоровых песен, а только солнце, ветер и я. Даже запах тающего снега ассоциировался со свободой.
Неожиданно на выходе из интерната меня догнал Пафнут.
– Ты куда? – спросил он удивленно.
– Гулять, меня Ал-Фе отпустила! – похвасталась я.
– О! И я с тобой! – обрадовался он.
– Тебя тоже отпустили? – спросила я, заранее зная ответ.
– Буду я еще спрашивать, жди меня за воротами! – В этом был весь Пафнут, он всегда делал что хотел.
Весна была в тот год очень теплой, и мы обошли практически весь город. Пафнут прекрасно знал Москву, в отличие от меня – домашнего ребенка, он фактически вырос на улице, а потому легко ориентировался в самых глухих переулках. Сначала мы гуляли в парке Горького, потом стояли на Крымском мосту и смотрели на Москву-реку. Пафнут, глядя на мутную воду, сказал:
– Представляешь, вдруг сейчас там плывет лодка капитана Немо!
Я рассмеялась, а он страшно обиделся – уж очень его захватили мои рассказы о капитане «Наутилуса». А я именно в тот момент почувствовала, как прекрасна жизнь. Глядя с моста на освободившуюся ото льда реку, я подумала, что и моя жизнь тоже подобна этой реке. Скоро ярко засветит солнце и растопит все то мрачное, что окружало меня до сих пор. И я обязательно добьюсь своего в этой жизни, и уже никто не сможет запереть меня в четырех стенах…
Мы поехали на Красную площадь, затем погуляли по старому Арбату – послушали бардов и посмотрели картины. Некоторые мне очень понравились, но большинство из них было откровенным коммерческим китчем… Мы бродили без цели, наслаждаясь свободой, и только по одному адресу я не хотела идти – домой. Я знала: меня там никто не ждет. В интернат мы вернулись довольные и переполненные впечатлениями, а утром в нашем парке нашли еще одного повешенного бомжа.
Милиция вычислила, что это все же действуют интернатские, но кто конкретно, узнать не смогла. А так как жители района стали бояться ходить в парк, решено было интернат расформировать. И ют тут Ал-Фе сыграла в моей жизни очень важную роль. Она вышла на свое начальство с рекомендацией о моем отчислении в связи с примерным поведением, упомянув о моих рисунках, о моих рассказах, о том, как я сумела подружиться с главным хулиганом и буквально переломила ситуацию в интернате в лучшую сторону… Вскоре, после года пребывания в интернате, я вернулась к Виктории. А Пафнута прямиком забрали в армию – ему в тот год исполнилось восемнадцать. Я часто писала ему и однажды даже рассказала об изнасиловании. На бумаге было как-то легче поделиться самым страшным, ведь тяжелые воспоминания все еще терзали меня по ночам.
