Текст книги "Караджале"

Автор книги: Илья Константиновский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 24 страниц)

ЗАБОТЫ, ВОЛНЕНИЯ, НЕУДАЧИ

После первой постановки «Бурной ночи» и прочтения на вечере «Жунимя» комедии «Господин Леонида перед лицом реакции» никто из знатоков литературы уже не сомневался, что Караджале – лучший румынский драматург, что он, как говорится, драматург божьей милостью. Не сомневался в своем призвании и сам Караджале. Но жизнь его оставалась по-прежнему необеспеченной, дни протекали в хлопотах, труде и огорчениях, не имеющих отношения к творчеству.

Караджале по-прежнему проводит долгие часы в редакции газеты «Тимпул», утешаясь тем, что Эминеску и Славич вынуждены делать то же самое. Скучную редакционную работу все трое превратили в предлог для увлекательных и серьезных дискуссий о грамматике, лексике и морфологии румынского языка: каждая статья прочитывалась вслух и давала повод для горячих споров.

Между делом Караджале продолжал писать для газеты самые разнообразные материалы: политические статьи, международные обзоры, парламентскую хронику и многое другое. При этом он по-прежнему уклонялся от высказываний, которые могли бы создать впечатление, что он разделяет партийнуюточку зрения газеты. Караджале относится с одинаковым недоверием к идеологии консерваторов и идеям либералов, в обеих партиях он видит карикатурную позу, лицемерие и корысть.

1879–1883 годы ознаменовались многими событиями, касающимися главным образом попыток Караджале завоевать себе материальную независимость. Она нужна была ему не столько для себя, как для содержания матери и сестры. Эти годы были также годами активного участия Караджале в обществе «Жунимя». На вечерах зачитывались литературные произведения и афоризмы членов общества. Иногда афоризмы импровизировались, и Караджале часто выходил победителем в таких состязаниях. Обо всем этом Титу Майореску делал аккуратные записи в своем дневнике. Среди афоризмов Караджале, записанных председателем «Жунимя», были и мысли, как будто совершенно несвойственные караджалевскому письму. Вот несколько примеров:

«Самая печальная ирония судьбы состоит в том, что она удовлетворяет наше желание уже после того, как оно перешло в область воспоминаний».

«Даже в штилевом море беспокойная душа сама создает себе бури».

«Великая боль – любить. Великое несчастье – освободиться от этой боли».

Можно подумать, что это писал поэт-романтик, а отнюдь не юморист и «циник», каким считали Караджале некоторые из его коллег по «Жунимя». Когда в жизни далеко не все благополучно, даже мысли циника приобретают особую окраску.

Летом 1881 года Караджале вынужден был покинуть старую «развалюху», как называл он в своих письмах редакцию газеты «Тимпул». Вскоре после этого он уехал из Бухареста, и целый год о нем не было ни слуху ни духу. Только немногие из его друзей знали, что скромный школьный инспектор, который, закутавшись в плащ, месит грязь проселочных дорог уездов Сучава и Нямц, пробираясь пешком или в крестьянской повозке в самые глухие села, не кто иной, как автор нашумевшей комедии «Бурная ночь».

Караджале уже как-то работал короткое время школьным инспектором в уездах Яссы и Васлуй. Теперь он снова уехал из Бухареста и в этот раз надолго. В сущности, его отъезд был первой добровольной ссылкой. За ней последуют и другие.

Школьный инспектор Караджале не сделал карьеры. Но и в своих новых жизненных обстоятельствах он вел себя соответственно своему характеру. Свою работу он принимал всерьез, однако его энергия расходовалась впустую.

В те годы школьное дело в Румынии наталкивалось на непреодолимые преграды. Учителям платили гроши, да и то нерегулярно. Школьные помещения не ремонтировались, учебных пособий не хватало. К тому же крестьяне неохотно посылали своих детей в школу – дети ведь тоже работали. Но даже в такой обстановке в школьном мире процветали зависть и интриги. Караджале, вспоминая впоследствии о своей должности, писал: «Не знаю, сделал ли я в качестве школьного инспектора что-нибудь, кроме разбора анонимок».

Постоянной своей резиденцией Караджале избрал город Пятра-Нямц. Здесь он как бы продолжил наблюдения, начатые в Плоешти школьником Казенной школы № 1. Из Пятра-Нямц он ездил в инспекционные поездки по округу в мороз и стужу, по бездорожью глухой бедной провинции.

После года жизни в Пятра-Нямц Караджале попросил в министерстве перевода в уезды Арджеш и Вылча, поближе к Бухаресту. Этот человек не мог существовать вне литературы и театра. У него хватило сил уехать из столицы и перейти па положение бродячего служащего, но он продолжал, конечно, заниматься литературой и не хотел порывать связи с газетами и издательствами.

На новом месте Караджале арендовал бричку и лошадь для разъездов. От тех дней осталось множество анекдотов, рисующих неунывающего шутника-ревизора в несвойственной ему роли. Остались и письма к матери и сестренке, которые, пожалуй, больше говорят о его тогдашнем состоянии. Караджале трясется по ухабам в своей кибитке, надеясь, что служба освободит его от литературной поденщины. Это иллюзия. Еще одна иллюзия, от которой он вскоре освободится.

Весной 1882 года школьный ревизор Караджале побывал в Яссах и взял на себя обязательство написать совместно с Якобом Негруцци либретто оперетты «Гетман Балтаг» по новелле Николае Гане, который, в свою очередь, заимствовал сюжет у Диккенса. Караджале и Негруцци пытались создать текст для веселого представления в стихах и прозе. Негруцци написал стихи, а Караджале прозу, расцвеченную шутками и каламбурами отнюдь не высшего качества.

Во время очередного посещения Ясс, куда Караджале приехал на ежегодное собрание «Жунимя», произошла любопытная встреча. Оказалось, что в «Жунимя» принят новый поэт – Кандиано-Попеску. Это был старый знакомый Караджале, знаменитый председатель не менее знаменитой «Плоештской Республики», тот самый, кто назначил когда-то юного республиканца субкомиссаром плоештской полиции. Теперь Кандиано-Попеску стал генералом, адъютантом короля. Словом, Караджале имел наглядную возможность наблюдать поразительную человеческую метаморфозу.

Вряд ли она его удивила – биография Кандиано-Попеску вполне соответствовала духу и нравам времени. Интересно отметить, что многие «жунимисты» отнюдь не разделяли расположения Титу Майореску к Кандиано-Попеску. Михаил Эминеску не пришел на заседание, на котором должен был присутствовать поэт в генеральских эполетах.

В начале 1883 года Караджале отказался от должности школьного инспектора. Но это не значит, что он отказался от мысли получить какую-нибудь постоянную должность. Других путей достижения пусть скромной, но обеспеченной материальной независимости он пока не видел. Его литературные заработки оставались по-прежнему весьма скудными. В феврале 1882 года бухарестский Национальный театр поставил его фарс «Моя теща Фифина». По-видимому, это был первый драматический опыт Караджале – фарс написан еще до появления «Бурной ночи». Постановка успеха не имела. Гонорар автора – двадцать три леи. Постановка оперетты «Гетман Балтаг» тоже не поправила его материальные дела.

Следует отметить, что ясские друзья пытались устроить Караджале в Яссах в должности директора Национального театра, но из их затеи ничего не вышло. Некоторое время мы находим бывшего школьного инспектора в городе Крайова, где он взялся организовать новую газету. Тут его снова постигла неудача. Вернувшись в Бухарест, он сразу же приступил к поискам новой службы и нашел ее в управлении государственной табачной монополии. Это все, чего мог добиться уже известный литератор и драматург. Однако Караджале с радостью ухватился за новое место – жалкий, но постоянный заработок позволил ему продолжать работу над пьесой, начатой, вероятно, еще в Пятра-Немц.

Друзья Караджале знали, что это снова будет комедия, хотя никто не мог, конечно, предполагать заранее, что она окажется лучше всех его предыдущих пьес. Она окончательно укрепит его славу, и слава эта даже перекинется в другие страны, но отнюдь не даст автору того, чего он тщетно добивается с восемнадцати лет, – материальной независимости.

ДЕЛА ЛИЧНЫЕ

Так проходили месяцы и лучшие годы жизни, наполненные заботами, неудачами и непрерывным трудом. В 1883 году в письме к своему другу Негруцци Караджале заверяет, что великолепно себя чувствует физически, морально и интеллектуально. Но, увы, добавляет он, «не могу, однако, сказать того же самого с не менее важной точки зрения – с точки зрения кошелька».

Время идет, и Караджале уже исполнилось тридцать лет. Но мы еще не встретили на его жизненном пути женщину, которая заняла бы все его помыслы. Мы знаем, что робость была чужда его натуре. В чем же тут дело? Он не искал себе подругу? Или, быть может, он не способен любить?

Следует отметить, что «циник», каким многие считали Караджале, был весьма сдержан и замкнут, когда речь шла о его личной жизни. Мы очень мало знаем о его приключениях. Одно из них стало достоянием гласности лишь потому, что тут был замешан и Эминеску. Мы расскажем о нем в свое время. Но разве у него не было других увлечений? Женщины не играли никакой роли в его жизни?

Свидетели, которым можно поверить, уверяют, что Караджале с юных лет мечтал о браке, но до тридцати лет ни разу не был влюблен, хотя и считал себя человеком влюбчивым и сентиментальным. Есть свидетели, утверждающие, что когда судьба предоставляла Караджале случай терзаться муками неутоленной любви, его трезвый, насмешливый ум всегда побеждал экзальтацию сердца.

Только одна короткая вспышка страсти как будто нарушила это правило. Встреча произошла в Яссах в начале 1883 года в доме композитора Эдуарда Кауделла. Здесь Караджале познакомился с родственницей композитора Леополдиной Кауделла, прозванной подругами Фридолина. Она-то и очаровала Караджале. Да еще так, что об этом немедленно узнал весь свет,

Что за вспышка! Неразделенная страсть терзала Караджале, оставшегося как раз к тому времени без службы и без средств к существованию. Он забыл все на свете. Он думал только о Фридолине. Перед ее портретом он патетически вопрошал друзей: «Неужели это возможно, чтобы Фридолина, с этими голубыми глазами, с этой прелестно причесанной головой, Фридолина, из-за которой я пролил столько слез, чтобы она когда-нибудь стала моей женой?»

Уезжая из Ясс, Караджале действительно плакал. Из Крайовы он писал своему другу Петре Миссиру: «Умоляю тебя – пиши мне. Я погиб. Что будет со мной через год? Если ты мне не будешь писать, если между Крайовой и Яссами не будет хотя бы этого мостика, я застрелюсь или стану самым презренным человеком на свете». По-видимому, Миссир должен был выполнить некую дипломатическую миссию в доме композитора Кауделла. Она закончилась, однако, неудачей.

Письма Караджале к Миссиру дают полное представление о быстротечном романе писателя. Это как бы либретто киносценария, в котором все меняется в кинематографическом темпе. Страсть Караджале продолжалась совсем недолго. Начавшаяся весна навевает уже новые мысли и новые чувства. Вечный иронист очень быстро возвращается к своему обычному шутливому тону. Имя Фридолины исчезает из писем. Влюбленный был, наверное, искренним, но столь же искренне и без ложных сантиментов признается, что все уже позади. Вскоре он пишет, что чувствует себя в Крайове хорошо, даже очень хорошо. Мучает его только одна мысль: слишком быстро уходят дни.

После короткого эпизода с Фридолиной Караджале, по-видимому, решил остепениться. На месте своей новой службы в табачной монополии он познакомился с работницей Марией Константинеску и сблизился с нею. Новый роман был спокойный и трезвый – никаких признаков иссушающей страсти или мучений. Мы не знаем, что привлекло Караджале в новой избраннице, никто из друзей писателя не оставил нам ее описания.

Очевидно, Караджале собирался жениться на Марии Константинеску. Но таинственный инстинкт, а может быть, природная проницательность подсказали ему, что не нужно торопиться. Он нуждается в женщине нежной, доверчивой и домовитой, способной создать для него спокойный оазис, куда он сможет убежать от горестей, мелочности и суеты жизни. Потребность в семье была, по-видимому, наследственной чертой, которая вполне уживалась со страстностью и резкостью его натуры. Но Мария Константинеску, вероятно, не была той женщиной, которую Караджале искал и чувством и разумом. Связь с ней не перешла в супружество.

И все же 14 марта 1885 года Караджале явился в бюро регистрации и заявил, что у Марии Константинеску родился сын и что он считает себя отцом ребенка. Новорожденный, которого окрестили Матеем, стал носить, таким образом, фамилию Караджале. Некоторые данные, например, то обстоятельство, что писатель указал в акте рождения Матея, что его мать и отец живут по одному адресу, дают основание предполагать, что в ту пору Караджале собирался узаконить браком свои отношения с Марией.

Зато мы знаем, что как раз в этот период времени в жизни Караджале произошло другое важное событие – его новая комедия, завершенная осенью 1884 года, была поставлена на сцене бухарестского Национального театра с большим успехом. Новая постановка – первый несомненный триумф драматурга, находившегося в полном расцвете своих творческих сил и славы.

«ПОТЕРЯННОЕ ПИСЬМО»

19 сентября 1884 года И.Л. Караджале послал председателю общества «Жунимя» Титу Майореску записку следующего содержания:

«Пьеса полностью готова.На когда соблаговолите назначить традиционные крестины? Ваш И.Л. Караджале».

Готовая пьеса называлась «Потерянное письмо». Друзья автора знали, что поводом к ее написанию послужили политические события, которые Караджале наблюдал во время своего пребывания в уездном городе Пятра-Нямц.

В «Потерянном письме» действительно изображена история, случившаяся в уездном румынском городе во время парламентских выборов. По общепринятому тогда мнению, действие пьесы относилось к выборам 1883 года. Так как все комедии Караджале – это, по сути дела, увеличениедействительности, многим казалось, что он пишет «на злобу дня». Актеры, разыгрывавшие эти комедии, выходили на сцену в своей обычной одежде, действие караджалевских пьес, по мнению театра, происходило сегодня.

Друзья драматурга и постановщики его пьес тогда еще не понимали внутренней линииразвития его драматических произведений, поражающих своей логической завершенностью. Четыре основные комедии Караджале – единый цикл, замыкающий в себе изображение целого мира. Каждая пьеса из этого цикла представляет собой сегмент картины. Наиболее важный и обширный сегмент – это «Потерянное письмо».

Премьера новой комедии состоялась 13 ноября 1884 года. Один из друзей автора, Ион Сукиану, особенно подчеркивает в своих воспоминаниях, что тринадцатоечисло стало самым счастливым днем в жизни суеверного Караджале, говорившего, что он родился «под невезучей звездой». На премьере присутствовала и румынская королева, писавшая рассказы под псевдонимом Кармен Сильва. Возможно, что на нее оказало влияние мнение Майореску, который был и для королевы непререкаемым авторитетом в литературных делах.

Спектакль имел большой успех. Публика потешалась и шумно аплодировала актерам и автору. Кармен Сильва начала аплодировать первой. Разыграно «Потерянное письмо» было превосходно, помимо Аристиццы Романеску и Константина Ноттара, большой успех имели Штефан Юлиан в роли полицмейстера Пристанды и Михаил Матееску в роли Подвыпившего гражданина. Нужно сказать, что Караджале был повинен в успехе пьесы не только как драматург – в сущности, и постановка была делом его рук.

После столь явного успеха «Потерянное письмо» прошло одиннадцать раз подряд – случай небывалый в истории Национального театра. Верный барометр театра – касса – показывал именно то, чего от него ожидали: все билеты были распроданы. Газеты тоже похвалили новую постановку. Но все это отнюдь не означало, что драматург Караджале наконец-то победил свое время. Театральные рецензенты решили признать за автором талант смешить публику. Один рецензент высказался достаточно определенно:

«Господин Караджале не владеет ни искусством драматурга, ни талантом литератора. Он сочиняет хорошие Диалоги, но посредственные литературные произведения, мораль страдает, интрига лишена основания, но тем не менее все выглядит остроумно, хотя и без твердой основы».

Уже знакомый нам Фредерик Даме, поняв, что ему не поколебать мнения зрителей, ограничился риторическим вопросом: «…чему, собственно, научились все те, кто выслушал четыре акта этой комедии, в которой черствость сердца соревнуется с ничтожеством духа?»

На этот вопрос ответила вся последующая судьба караджалевского творения, всемирная известность «Потерянного письма», пришедшая уже после смерти автора.

Но пока мы еще в 1884 году… И зрители убеждены, что они видят на сцене события, происходившие совсем недавно. Почему они так думали? Что, собственно, происходило тогда в Румынии?

Год 1883-й был годом значительным в румынской политической жизни. Он ознаменовался горячими дебатами по вопросу об изменении конституции. Согласно действующему в стране закону избиратели, имевшие право участвовать в парламентских выборах, делились на четыре категории, или коллегии, соответствующие их классовому и имущественному положению. Два десятка крупных землевладельцев из Первой коллегии, посылая в парламент своего представителя, имели столько же прав, сколько десятки тысяч избирателей из других коллегий. И вот радикально настроенные либералы предлагали изменить этот порядок и свести все коллегии в одну, то есть уравнять в правах всех избирателей. Другие предлагали слить только первые две коллегии. В ходе этого спора возникали странные, на первый взгляд даже невероятные союзы и коалиции. Появлялись и распадались всевозможные группы и фракции: национал-либералы, либерал-националы, умеренные либерал-националы, умеренные консерваторы и т. д. и т. п. Границы, разделявшие эти группировки, были весьма расплывчатыми, потому что даже между помещиками и капиталистами уже не было, по существу, большой разницы: первые уже проникли в индустрию и банки, а вторые успели обзавестись поместьями. В, «Потерянном письме» речь идет о выборах и борьбе за депутатское место. Но как мы сейчас увидим, у избирателей фактически не было выбора, кандидаты ничем существенно не отличались друг от друга. И темой комедии стал весь механизм того закрытого мира, в котором у людей не было никакого права политического выбора.

Существует большая документальная литература, рисующая парламентские выборы в старой Румынии. Традиционные способы извращения воли избирателей – подкуп, фальсификация, насилие – применялись с учетом местных нравов. Существовали оригинальные методы, которые можно было бы запатентовать, поскольку они являлись плодом местного изобретательства. Такова была, например, «сувейка», с которой познакомился еще ученик плоештской гимназии. Были и другие методы: избирателю, который соглашался продать свой голос, вручали конверт с бюллетенем, украденным в избирательном участке; избиратель должен был только опустить в урну уже проштемпелеванный бюллетень и вернуть конверт как доказательство, что он «сдержал слово». Применялась система, именуемая «кинораз» – то есть «сажа»: избирателей, которые голосовали против правительства, незаметно пачкали сажей, за каждой кабиной следили специальные агенты. Когда такой «меченый» избиратель покидал избирательный участок, на улице его избивали в назидание другим гражданам. Считалось, что мел – такая же «политическая субстанция», как и сажа, – иногда спины оппозиционеров незаметно отмечались знаком креста. Существовала еще более простая система: избиратель получал половину разрезанной пополам денежной купюры, вторую половину ему вручали лишь после «выполнения гражданского долга».

В «Потерянном письме» все эти детали углубляются раскрытием основного механизма, регулирующего политическую жизнь. Главное в пьесе – тема политики и морали. Поэтому-то она и выходит за рамки границ той Румынии, о которой писал Караджале. И в наши дни зрители буржуазных стран, весьма далеких от старой Румынии, находят в комедии Караджале неожиданное сходство с атмосферой и нравами своей собственной страны.

ПОСТРОЕНИЕ И ГЕРОИ «ПОТЕРЯННОГО ПИСЬМА»

Писатель, создавший «Потерянное письмо», превосходно владел техникой сцены. Мастерский знаток спрятан за кажущейся случайностью каждой сцены и каждой реплики. И вместе с тем интрига необычайно проста. Положения, в которых оказываются герои, типичны. Свет, бросаемый автором на своих персонажей, – ясный и беспощадный. Ирония – убийственная.

Как и в «Бурной ночи», сюжет «Потерянного письма» связан и с любовью и с политикой. Зоя Траханаке, жена председателя местной организации консервативной партии, теряет любовное письмо, полученное от Типатеску, уездного префекта и деятеля той же партии. Письмо находит Подвыпивший гражданин и под влиянием винных паров отдает его адвокату Кацавенку, вождю местной оппозиции. А Кацавенку использует письмо, чтобы шантажировать Траханаке и Типатеску – он требует от них поддержки своей кандидатуры в депутаты, иначе письмо будет опубликовано. Зоя убеждает своего любовника Типатеску сдаться и поддержать Кацавенку, но в это время Траханаке находит вексель, сфальсифицированный адвокатом Кацавенку, что дает ему новый решающий козырь в борьбе против «фальсификатора». Траханаке, так же как и Думитраке из «Бурной ночи», не сомневается в верности своей жены и всецело доверяет ее любовнику.

История с письмом кончается неожиданно. В последнюю минуту, когда нужно объявить имя кандидата правительственной партии, Типатеску получает из Бухареста телеграмму от министра с предписанием избрать кандидата из центра, некоего Агамицу Данданаке, которого ни Типатеску, ни Траханаке в глаза не видели.

Ион Сукиану, близкий друг Караджале, рассказывает в своих воспоминаниях, как однажды, летом 1884 года, драматург созвал своих друзей, чтобы обсудить концовку «Потерянного письма». Караджале задал им вопрос: кого следует избрать в депутаты – Кацавенку или Фарфуриди, кандидата консерваторов, которого хочет оттеснить Кацавенку?

Мнения разошлись. Петре Миссир сказал, что депутатом должен стать Кацавенку, поскольку он «самая большая каналья». Актер Штефан Юлиан считал, что должен победить Фарфуриди, как «самый глупый». А Ион Сукиану в шутку посоветовал автору избрать обоих… И вот через два месяца, рано утром в квартиру Сукиану ворвался возбужденный Караджале и сообщил, что он последовал его совету:

«Я выбрал обоих, как ты в шутку мне посоветовал, но в одном лице: Агамица Данданаке; он глупее Фарфуриди и еще больший негодяй, чем Кацавенку. Это настоящая театральная кульминация, неожиданная развязка, которую Ця искал два месяца и не находил».

Кто же этот новый персонаж? Агамица Данданаке – паразит, сделавший депутатство своей профессией, Данданаке заика, почти идиот, но вместе с тем и большой негодяй. Он тоже использовал шантаж, чтобы попасть в депутаты. Но, будучи еще циничнее Кацавейку, он не возвратил «важной персоне» любовную записку, найденную им случайно в чужом плаще, а сохранил ее, она ведь может пригодиться и для другого раза: «Чуть что – опять хвать и в газеты!» Победа Данданаке характеризует всю мораль политической системы, изображенной в пьесе.

Одиннадцать персонажей «Потерянного письма» рисуют такую законченную картину общества, какую, вероятно, трудно было бы изобразить в многотомном романе. Караджале добился небывалой в румынской литературе емкости, вместительности формы. Характеры его героев ясны уже с первых реплик, их язык – сгусток типичности, своеобразия.

Персонажи «Потерянного письма» группируются самим действием. С одной стороны – Траханаке, Типатеску, мадам Траханаке, Фарфуриди, Брынзовенеску и полицмейстер Пристанда. С другой – адвокат Нае Кацавейку и его сторонники.

Вот «почтенный» господин Траханаке, «президент уездного комитета, школьного комитета, выборного комитета, помещичьего собрания и других комитетов и собраний». У зрителей комедии нет уверенности, что Траханаке не знает о любовной связи между его женой Зоей и префектом Типатеску. Но Траханаке – это уже не простоватый лесоторговец Думитраке из «Бурной ночи», озабоченный своей амбицией и «семейной честью». В мире таких столпов общества, как Траханаке, семейные измены вполне терпимы, тем более что они часто являются источником материальных выгод. Молодой префект Типатеску верно служит консервативной партии, правительству, следовательно, и самому Траханаке, который убежден, что интересы партии, его личные интересы и интересы страны – одно и то же. Знаменитый принцип известной американской монополии: «то, что полезно для «Дженерал моторс», полезно и для Соединенных Штатов», – выражен уездным персонажем румынской комедии с классическом ясностью. И вместе с тем именно Траханаке сокрушается по поводу всеобщего падения нравов: «Какое общество! Правильно говорит мой сынок студент: там, где нет морали, там продажность и общество без принципов…»

В каждом слове, в каждой фразе Траханаке можно различить уродство психологии, отражающее уродство общественных форм. Траханаке объясняет префекту Типатеску, почему он категорически возражает против кандидатуры Кацавенку: «Если бы дело шло только о твоем письме к Зоечке, тогда понятно, я бы сказал: ради политики там, где преследуются интересы отечества, он, как всякий румын, мог попробовать, то есть захотел принудить тебя, потому что знает, что ты мой друг и дорожишь честью Зоечки… вот он и совершил подлог». В этих путаных словах – мораль целого общества.

Префект Фанико Типатеску дополняет колоритную фигуру, Траханаке. Префект рассматривает уезд как свою вотчину. Он дает приказ почте не пересылать телеграмм без его ведома, арестовывает кого ему вздумается, устраивает обыски. В поисках потерянного письма он приказывает арестовать Кацавенку и «вздуть» его. Это не мешает ему потом под нажимом Зои не только освободить Кацавенку, но и пригласить его домой, предложить ему выгодную службу и в конце концов согласиться поддержать его кандидатуру в депутаты.

Полицмейстер Пристанда – послушное орудие в руках Типатеску и всей правительственной партии. Обыкновенный провинциальный полицейский стал у Караджале фигурой широкого типического значения – он готов служить всем и всех обманывает. Пристанда выполняет любой приказ Типатеску, Траханаке и Зои. «Я ваш человек, господин Фанико, ваш, и мадам Зои, и старика Захарии». Готовый избить и унизить каждого, на кого ему укажут, полицмейстер согласен и сам терпеть унижения: «Ну пусть ругает меня… пусть даже прибьет. Разве он не мой начальник? Разве он не мой хозяин, у которого я ем хлеб, я и мои одиннадцать душ?» «Что тут поделать? Семейство большое, жалованье по штату маленькое, господин Фанико… Девять человек детей, ваше благородие! Ни одним меньше. Правительство и понятия не имеет, что делается у человека дома, оно требует! А тут девять душ и восемьдесят лей в месяц, семейство большое, жалованье по штату маленькое…»

Этот тупой и жестокий слуга Типатеску и мадам Зои, который старается ради своих детей, все же не совсем так прост, каким он кажется на первый взгляд. Почувствовав перемену ветра, Пристанда мгновенно становится другим. Ведь он знает, что начальники меняются. Вот как он разговаривает с Кацавенку, которого недавно арестовал и избил, а теперь приводит в дом к префекту по приказу мадам Зои:

«Пристанда (почтительно).Пожалуйте, господин Кацавенку, пожалуйте… (Смиренно.)Уж простите, стало быть, принимая во внимание мою службу – я должен быть (серьезно)точным при исполнении служебных обязанностей… Вы лучше меня знаете… Такова уж служба полицмейстера: хоть отец родной, а приказано посадить – посадишь! Ничего не поделаешь: такова служба.

Кацавенку. Мне жаль, Гица, что ты все еще оправдываешься… Как будто мы не знаем полицейских обязанностей! (Наставительно.)В конституционном государстве полицмейстер не более не менее как орудие!

Пристанда. Аккурат орудие!

Кацавенку. Виновата не рука, которая поражает, а воля, которая приказывает… Я даже написал статью на эту тему. Не знаю, читал ли ты ее.

Пристанда. Уж наверное, читал, господин Кацавенку: я-то вашу газету завсегда читаю, как евангелие. Вы уж не смотрите, что я так… для службы стараюсь… (Таинственно.)Другое у меня на душе, хе-хе! Но что поделаешь: семейство большое, жалованье по штату маленькое…»

Зоя Траханаке – образ, заключающий в себе больше сарказма, чем даже такие фигуры, как Пристанда и Кацавенку. Зоя красива и как будто даже благородна и добра. «Добрая дама» называет ее Пристанда. Но как раз ее доброта и щедрость доказывают всю чудовищность ее моральных принципов. Доброта отнюдь не мешает ей считать, что она вправе распоряжаться всей уездной администрацией и полицией и что ради ее личного спокойствия следует избрать депутатом шантажиста Кацавенку. Зою как будто не интересуют политические дрязги мужчин – ей все равно, кто будет депутатом. Но фактически она входит в консервативную клику, управляющую уездом; Пристанда считает ее главным хозяином, а у полицмейстера хороший нюх на такие вещи. В последней сцене комедии Зоя намекает Кацавенку, что при ее помощи он будет избран в следующий раз: «Будьте исполнительны! Это ведь не последние выборы». Кацавенку был плох, когда он шантажировал ее, Зою. Но поскольку шантаж не удался, Кацавенку может пригодиться; его подлость сама по себе Зою не возмущает, она даже придает ему большую ценность для «политики». Итак, доброта, терпимость и щедрость Зои тоже аморальны. Она, может быть, еще хуже, чем остальные персонажи комедии.

Адвокат Нае Кацавенку – редактор-издатель газеты «Карпатский вопль», президент – основатель кооперативно-энциклопедического общества «Румынская экономическая заря», который противостоит правительственной партии Траханаке – Типатеску, отличается от своих конкурентов прежде всего алчностью человека, еще не допущенного к общественному «пирогу». Кацавенку достоин у того, чтобы стать в один ряд со знаменитыми образами, созданными великими сатириками мировой литературы. Ловкий и беспринципный демагог – это и живой человек и вместе с тем символический представитель весьма многих категорий политиканов, продолжающих существовать и поныне в самых разных странах. Вот как изображает Караджале своего героя на трибуне, его манеру держаться, его ораторский стиль:

«Кацавенку становится в позу, потом важно проходит через толпу, поднимается на трибуну; кладет шляпу, пьет воду из стакана, вынимает кипу газет и бумаг и раскладывает их перед собой; потом жестом заправского адвоката вытирает платком лоб. Он делает вид, что волнуется. Полная тишина. Он начинает дрожащим голосом: