Текст книги "Выскочка (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Он поднял руку, и вода свернулась в прозрачный клинок над его головой. И уже тогда во мне что-то сорвалось. Жар под рёбрами рванул наружу без формы, без команды, без моего согласия. Я помню, как выставил ладонь, но не помню, хотел ли ударить. Помню, что воздух перед глазами стал оранжевым. Помню, что водяной клинок вспыхнул паром раньше, чем достиг меня.

Дальше всё пошло кадрами. Я видел белую стену пара, летящую в мою сторону, затем то, как с моей руки срывается раскалённый вихрь. Запомнил крик, возможно, даже мой, и лицо мага, впервые потерявшее спокойствие.

Я двигался, но словно не сам. Боль в ноге исчезла, страх тоже, мысли сгорели первыми. Осталось только пламя, огромное, голодное, радостное до ужаса. Оно лилось из рук, из дыхания, из кожи, из самой крови, обнимало стволы деревьев, стелилось по траве, поднималось стеной между мной и всем миром. Водный маг пытался защищаться, собирал влагу в щиты, бросал прозрачные копья, но каждый его удар исчезал в шипении, а каждый мой шаг превращал землю вокруг в чёрную корку. Последнее, что я запомнил, был страшный жар. Жар, который поглощал всё вокруг.

Потом пришла тьма.

Очнулся я от жажды, такой страшной, будто меня пару дней сушили вместо бульонных кубиков. Горло превратилось в наждак, язык чувствовался чужим, губы потрескались, и первая осмысленная мысль возникла о невыносимом желании воды.

– Воды, – прохрипел я.

Кто-то поднёс к губам стакан. Я попытался выпить его залпом, но строгая рука удержала голову, заставив делать маленькие глотки. Вода показалась лучшим напитком во всех мирах, включая тот, где уже изобрели нормальный кофе.

Когда зрение прояснилось, я понял, что снова в медицинской палате. На этот раз приборов и артефактов вокруг было куда больше: над кроватью висел матовый шар, в котором плавали синие искры, у ноги стояла стойка с кристаллической пластиной, от которой тянуло прохладой, а сама нога была перевязана так основательно, будто её собирались отправить отдельной посылкой.

Боль пришла следом. Глубокая, тяжёлая, с острыми краями.

– Не дёргайтесь, – сказал доктор. – Боевое рассечение водной стихией. Неприятная рана, но ногу сохраним, если вы не будете изображать героя.

– Я уже изображал?

– Судя по тому, что вас принесли обожжённым, обезвоженным и без сознания, да. Весьма убедительно.

Рядом с доктором стоял ещё один человек.

Не Лавров. Этот был моложе, лет тридцать пять, гладко выбрит, в штатском тёмном костюме, но принадлежность его к силовым структурам читалась лучше любого мундира. Спокойное лицо, цепкий взгляд, руки без суеты. Такие люди не повышают голос, потому что знают: за них повышают температуру в камере.

– Виктор Андреевич Сомов, – представился он. – Тайная полиция.

Я прикрыл глаза и тяжело выдохнул. – Прекрасно. А жандармерия уже закончилась?

– Жандармерия охраняет дверь. Я задаю вопросы.

– Мне можно сначала узнать, что произошло?

– Именно для этого я здесь.

Он взял со стола несколько плотных карточек и разложил их передо мной. Фотографии. Не очень чёткие, зернистые, но достаточно подробные, чтобы желудок неприятно сжался.

Парк. Обугленные деревья. Вокруг чёрный круг выжженной земли, напоминающий воронку от попадания снаряда. Даже скамейка, превратившаяся в кучку угля и чугуна. И рядом с местом, где, судя по подписи, нашли меня, лежал испепелённый скелет. Почти полностью чёрный, с остатками обугленной ткани на рёбрах и странно вытянутой рукой, будто человек до последнего пытался закрыться.

– По остаточным частицам водной энергии мы предполагаем, что это один из нападавших, – сказал Виктор Андреевич. – Гипотетически – маг, который нанёс вам рану. Личность на данный момент не установлена.

Пять баллов по шкале Распутина, говорили они. Посредственный уровень, говорили они. Интересно, что тогда делают десять баллов – плавят Кремль?

– Молотов?

– Мёртв. Пуля оказалась смертельной.

– Он не был целью.

– Почему вы так решили?

– Потому что после первого выстрела стреляли в меня. А маг шёл ко мне. Молотов оказался рядом.

– Очень удобное объяснение для человека, которого нашли рядом с мёртвым корреспондентом левой газеты и испепелённым неизвестным.

– Вы хотите спросить о моих связях с подпольем?

– Уже спрашиваю.

– У меня нет связей с подпольем. Я ответил на письмо газеты, потому что хотел понять, не причастны ли левые к взрыву в моём ресторане. Мой отец погиб. Я хочу знать, кто его убил. Если вы считаете это преступной связью, то у нас очень разные представления о логике.

Виктор Андреевич не обиделся. Он вообще выглядел человеком, которого трудно обидеть без специальной подготовки и тяжёлого предмета.

– О чём вы говорили с Молотовым?

– О рабочих условиях. О стачке. О разгоне. О взрыве. Он сказал, что известные ему московские левые группировки к взрыву непричастны и что подобная атака больше похожа на провокацию.

– Провокацию кого?

– Он не успел уточнить. Его убили.

Доктор тихо кашлянул, явно напоминая, что пациент, вообще-то, только очнулся после магического срыва и потери крови. Виктор Андреевич это услышал, но отступать не спешил.

– Господин Читалов, вы за последние дни оказались в центре слишком многих событий. Покушение в ресторане, публичная благотворительная акция, контакт с армейским генералом, переписка с левой газетой, теперь нападение в парке и погибший корреспондент. Для случайностей это тесновато.

– Согласен.

– И что вы об этом думаете?

Я снова посмотрел на фотографию обугленного круга. – Думаю, кто-то очень не хочет, чтобы я задавал вопросы и занимался своим делом.

– Это всё?

– Нет, – сказал я, чувствуя, как жажда возвращается вместе со злостью. – Ещё думаю, что этот кто-то уже дважды промахнулся.

Виктор Андреевич впервые едва заметно улыбнулся. – Осторожнее с такими словами, Михаил Алексеевич. В вашем положении бравада может стоить дорого.

– Я уже успел это понять.

Глава 13

Больница снова стала моим временным домом, и эта повторяемость начинала меня раздражать куда сильнее, чем боль в раненой ноге.

В прошлой жизни в больницу меня было просто не затащить. Вся эта стерильная обречённость, вечный запах лекарств, мягкие шаги персонала и попытки уверить в том, что скоро излечишься – всё это раздражало и не позволяло спокойно расслабиться, чтобы полностью вылечиться.

Хотя здесь больницы были иными. Нет тебе пищащих приборов, нет электрического света, да даже постоянных уколов удалось избежать. Зато над дверью висели светящиеся в темноте защитные знаки, а у кровати стояли кристаллические пластины, которые то охлаждали рану, то вытягивали из неё воспаление, то, по словам доктора, «успокаивали остаточную стихийную возмущённость». Звучало почти научно, хотя, если наукой не заниматься, то весь мир точно будет магией.

Доктора держали меня под наблюдением несколько дней, а потом ещё несколько, потому что боевое рассечение водной стихией оказалось куда неприятнее обычной рваной раны. Нога заживала медленно, несмотря на мази, перевязки и регулярные сеансы лекарской магии. Доктор Вельяминов, заглянувший ко мне после известия о случившемся, долго хмурился над карточкой, потом сказал, что я «одарён талантом притягивать клинически любопытные обстоятельства», и запретил пользоваться магией хотя бы неделю. Ну, а я что? Не по своей воле это делал, а в качестве самозащиты. Но под злым взглядом доктора всё же пришлось капитулировать и согласиться с его требованиями.

Виктор Андреевич Сомов навещал меня ещё дважды. Не допрашивал так жёстко, как в первый день, но задавал вопросы, на которые я по-прежнему не имел нормальных ответов. Стрелка в парке не нашли. Личность водного мага устанавливалась, но обугленный скелет, как выяснилось, не слишком охотно делился биографией. Молотова похоронили быстро, редакция «Красного Июля» выпустила злую статью, где осторожно намекнула на провокацию, не называя ни меня, ни Тайную полицию прямыми виновниками, что само по себе говорило о наличии в редакции не только ярости, но и инстинкта самосохранения. Постарайся они выдать особенно злую статью, то недолго было и дождаться отряда Тайной полиции, чего никому разумному не хотелось.

Я же большую часть времени читал. Сергей привозил мне книги из отцовского кабинета, Екатерина добавляла к ним газеты и деловые отчёты, а Мария с Верой, когда их наконец пустили на короткое посещение, принесли роман, выбранный, кажется, по принципу «чтобы Миша не умер от скуки окончательно». Литература этого мира оказалась странным зеркалом моего прошлого. Часть имён сохранилась, часть исчезла, часть изменилась так, что я несколько раз перечитывал обложки, пытаясь понять, шутит ли надо мной вселенная.

Пушкин здесь всё равно был Пушкиным, и это почему-то успокоило меня сильнее любых лекарских кристаллов. Гоголь тоже нашёлся, хотя его биография ушла в сторону после службы при одном из малороссийских магистратов. Толстой существовал, но писал меньше о войне и больше о дворянской морали, потому что больших войн с начала девятнадцатого века мир почти не знал. Достоевский оказался ещё мрачнее, что казалось невозможным, пока я не добрался до романа о маге-следователе, сходящем с ума от чужих мыслей. А вот некоторых знакомых имён не было вовсе, и эти пустоты ощущались странно, словно на книжной полке истории кто-то вырвал несколько важных корешков.

Но я не только читал, часто думая о том, кто же мог организовать новое покушение. Воробьёвы подходили слишком хорошо, чтобы не подозревать их первыми. Я отказал Игорю, влез в армейское снабжение, получил внимание Куркова и публичность, которая мешала тихо сломать меня через банки или поставщиков. Для рода, кормящегося военными контрактами, признавать нового человека точно не хотелось. Устранить меня быстро, пока производство не окрепло, было логично, особенно если руками наёмников, которых потом можно списать на левых, провокаторов или случайное уличное безумие.

Но была и вторая версия, куда неприятнее. Кто-то уже убил Алексея Петровича и прежнего Михаила. Вернее, прежний Михаил не умер сразу только благодаря тому, что в тело засел я, но организатор покушения об этом знать не мог. Для него дело осталось незавершённым. Отец мёртв, сын выжил, а значит, возможный свидетель и наследник всё ещё ходит, задаёт вопросы и каким-то образом стремительно обрастает связями.

Самое мерзкое состояло в том, что обе версии могли быть верны одновременно.

Выписали меня с тростью, которую я почти сразу выкинул, ощущая достаточные силы в ноге, строгими указаниями и предупреждением, что если я снова попытаюсь геройствовать на раненой ноге, то доктор лично привяжет меня к кровати медицинскими ремнями. Екатерина встретила меня у входа в больницу, осмотрела с головы до пят и не стала обнимать только потому, что вокруг было слишком много народу.

– Теперь ты едешь в ресторан, сидишь в кабинете и не вмешиваешься в работу кухни, склада, производства, поставщиков и собственного дара.

– То есть мне разрешено дышать?

– Под надзором.

В машине она рассказала главное, и к концу рассказа я уже не знал, что у меня болит сильнее: нога или самолюбие. Пока я лежал в больнице, Екатерина не просто удержала дело, а сделала то, что я сам считал почти невозможным. За неделю производство развернулось настолько, что заказ Гладковой был выполнен досрочно. Не идеально, не без сбоев, не без бессонных ночей Звёздина и ругани поставщиков, но выполнен. Первая партия ушла в приюты и рабочие столовые, отзывы пришли хорошие, а теперь цех уже готовился делать опытную партию для армии.

– Ты понимаешь, что я теперь чувствую себя лишним? – спросил я, когда она закончила.

– Хорошо. Может, это научит тебя иногда лежать спокойно и не мешать умным людям работать.

– Катя, ты чудовище.

– Эффективное чудовище.

Уже в ресторане Пётр Иванович выбежал с кухни, облапил меня так, что докторова работа над рёбрами едва не пошла прахом, потом вспомнил про рану, отскочил и принялся ругаться на магов, водяных убийц, больницы и мою привычку попадать туда чаще, чем приличный человек в баню.

Мы с Екатериной только успели пройти в кабинет управляющего, чтобы наконец спокойно обсудить цифры, когда в дверь постучали. Вошёл человек в сером чиновничьем костюме, с кожаной папкой под мышкой и лицом, специально созданным для того, чтобы портить аппетит налогоплательщикам.

– Проверка санитарно-торгового управления, – сказал он, не здороваясь. – Старший инспектор Колесников.

Екатерина медленно поднялась из-за стола.

– Простите, но ресторан проверяли совсем недавно, после происшествия. У нас имеются акты.

– После происшествия вас проверяла жандармерия и пожарная комиссия, а моё ведомство вправе провести отдельную проверку при наличии поступивших сведений о нарушениях.

– Каких сведений?

– Это будет установлено в ходе осмотра.

Слова были правильные, тон – казённый, бумага – с печатью. И всё же мне с первой секунды не понравилось, как он слишком быстро прошёл глазами по кабинету, сейфу, папкам на столе и моей трости. Не так смотрит человек, пришедший искать грязную разделочную доску. Так смотрит тот, кто заранее знает, что должен найти хоть что-нибудь. Да и что уж тут говорить. Я уже давно был знаком с подобными «карательными» проверками. Недовольный чиновник или конкурент вполне мог санкционировать подобную проверку в собственных интересах. И сколь хорошо бы ты ни был к ней готов, этот проверяющий точно найдёт к чему прикопаться.

Как и ожидалось, Колесников лез вообще везде. На кухню, в кладовую, к винному шкафу, к кристаллическим печам, к холодильным ларям, к столам для разделки, к журналам закупок, к ведомостям поставок, к остаткам продуктов и даже к моим бульонным кубикам, которые он осматривал едва ли не под лупой. В это же время Екатерина держалась великолепно. Пока я валялся на больничной койке, они действительно привели ресторан в едва ли не идеальное состояние: журналы были заполнены, полки подписаны, кристаллы учтены, продукты свежие, кухня вычищена.

Колесников ничего не находил, и от этого злился только больше. Он не отвечал ни на один из задаваемых вопросов и просто пёр дальше, напоминая паровоз. В кладовой ему не понравилась партия алкоголя, хотя на каждую бутылку имелся документ. В холодильном ларе он обнаружил, что ледяной кристалл «излучает сверх допустимой нормы», хотя Пётр Иванович тут же поклялся, что этот ларь проверяли три дня назад. В журнале закупок он нашёл расхождение в весе костей для бульонного производства, потому что часть сырья ушла уже на цех, а не на ресторанную кухню. Каждое замечание было мелким, спорным, а по натягиванию совы на глобус ему точно можно было выдавать золотую медаль.

– До выяснения обстоятельств деятельность ресторана подлежит приостановлению, – объявил он, промокая чернила. – Также будет рекомендовано проверить связанное производство пищевых концентратов.

Екатерина побледнела от ярости, аккуратными пальцами сжимая столешницу едва ли не до хруста.

– Вы не имеете права закрывать ресторан на основании сочинённых вами нарушений.

– Госпожа Читалова, ваше мнение будет приобщено к акту при наличии письменного возражения.

– А моё мнение? – спросил я.

Колесников посмотрел на меня с лёгкой брезгливостью.

– Ваше благородие вправе подписать акт или отказаться от подписи. В обоих случаях документ вступит в силу.

Он протянул мне отпечатанный лист, и в этот момент дверь кабинета распахнулась.

Виктор Андреевич Сомов вошёл без стука, как в свой кабинет где-то в Тайной полиции. Следом в коридоре мелькнуло два жандарма, оставшихся снаружи. Колесников поднял голову, и на этот раз надменность сменилась неподдельным страхом.

– Продолжайте, – сказал Виктор Андреевич мягко. – Мне всегда интересно, как люди с поддельной уверенностью выписывают настоящие бумаги.

– Господин… – Колесников запнулся. – Я исполняю служебные обязанности.

– Без сомнения. Просто вопрос, чьи именно.

Он подошёл к столу и взял акт. Прочитал быстро, глазами, привыкшими вылавливать ложь не по словам даже, а по тому, как они поставлены. Потом перевёл взгляд на инспектора, и в кабинете стало холоднее, хотя огненная лампа над столом горела ровно.

– Несанкционированные кристаллы, алкоголь неизвестного происхождения, нарушение пищевой отчётности, подозрение на производство без разрешения. Слишком много для одного чистого ресторана, который уже осмотрели наши люди после убийства Алексея Петровича Читалова.

– Я не знал, что Тайная полиция…

– Знали.

И в это мгновение я ощутил магию. Она не имела визуального сопровождения, удивительных спецэффектов или чего-то их заменяющего. Мне будто положили ледяные пальцы прямо под мозг, минуя кожу и кости черепа. Мне стало неприятно даже со стороны, хотя вся сила была направлена не на меня.

Маг-менталист. Да, маг отнюдь не боевого профиля, но в его-то службе гораздо лучше подходила магия, которая работала напрямую с мозгом.

Колесников дёрнулся, попытавшись что-то сказать, но слова застряли во рту. Виктор же продолжил говорить.

– Кто вам заплатил?

– Никто… я… поступили сведения…

– Кто вам заплатил?

У инспектора затряслись губы. Лицо покраснело, потом посерело, глаза забегали. Я ожидал допроса, угроз, бумажной процедуры, но всё оказалось куда страшнее именно потому, что было почти бесшумным. Виктор не кричал. Он просто спрашивал, и вопрос, усиленный магией, становился крючком, который цеплял ответ где-то глубоко внутри и тянул наружу вместе с кровью достоинства.

– Человек… – выдавил Колесников. – Не знаю имени. Через посредника. Деньги… пятьсот рублей. Сказали найти нарушения. Закрыть ресторан. Потом цех.

Екатерина медленно сжала кулаки.

– Какой человек?

– Не знаю.

– Род? Герб? Дом? – спросил Виктор.

– Не знаю… клянусь… посредник из трактира на Сенной… сказал, что бумаги будут настоящие… что начальство прикроет…

Виктор убрал давление так же внезапно, как включил. Колесников обмяк на стуле, покрытый потом и уже совершенно не похожий на важного инспектора, который несколько минут назад собирался закрывать мой ресторан. В кабинет вошли жандармы, поставили его на ноги и вывели, не обращая внимания на попытки бормотать что-то о недоразумении, службе и семье.

– Будет официальный акт о неправомерности проверки, – сказал Виктор, закрывая папку Колесникова. – Но советую всё равно держать документы в идеальном порядке. Следующий может оказаться умнее.

– Вы вовремя, – сказала Екатерина, и голос у неё всё ещё дрожал от сдержанной злости.

– Не совсем случайно. Я приехал проверить персонал ресторана при помощи своих способностей. После гибели Алексея Петровича наши люди уже смотрели кухню, зал и служащих, и в качестве услуг я уверен, иначе не ел бы здесь вчера пирог с рыбой. Но после нападения в парке круг подозрений расширился.

– Вы думаете, кто-то из наших связан с убийцей? – спросил я.

– Я думаю, что разумный следователь проверяет даже неразумные версии.

Проверка персонала прошла быстро, но оставила после себя тяжёлое впечатление. Виктор не устраивал спектакля, не выворачивал людям сознание наизнанку при всех, не задавал унизительных вопросов. Он говорил с каждым в отдельности, иногда просил посмотреть на него, иногда касался пальцами виска или запястья, иногда просто молчал несколько секунд, пока человек перед ним бледнел, потел и начинал судорожно вспоминать все грехи от украденного яблока до любовной записки чужой жене.

Следов причастности к убийству не нашлось. Официанты боялись потерять работу. Поварята боялись Звёздина. Швейцар скрывал, что иногда подрабатывал охраной в карточном клубе. Один мальчишка на кухне украл два пирожка для младшей сестры и после проверки так рыдал, что Пётр Иванович сам сунул ему ещё четыре, велев не позориться.

На шефе Виктор остановился дольше. Я успел напрячься.

Пётр Иванович стоял перед сотрудником Тайной полиции, огромный, хмурый, с руками, которые могли бы согнуть кочергу в дугу, но глаза у него были не злые, а настороженные. Виктор смотрел на него спокойно, потом вдруг чуть приподнял бровь.

– Стихийный дар.

Кухня замерла. Звёздин тяжело вздохнул.

– Было дело.

– Скрытый, не поставленный на учёт.

– Не скрытый. Просто никому не нужный.

– Любой магический дар подлежит регистрации.

– А потом мне бы предложили личное дворянство, службу, казённый мундир, приказы и начальство, которое скажет, где мне жить, кого греть, кого морозить и когда являться. Я повар, Виктор Андреевич. Не офицер, не чиновник и не фокусник при министерстве.

– Какой дар? – спросил я, не удержавшись.

Звёздин посмотрел на меня виновато, будто скрывал не способность, а долги по карточной игре.

– Земляной немного. Соль чувствую хорошо. Камень, крупу, муку, иногда металл. Потому и тесто у меня слушается, и специи чувствую просто идеально. Не боевой я маг, Михаил Алексеевич. Я кухню люблю, а людей мне рубить никак не хочется.

Виктор несколько секунд изучал его, потом кивнул.

– К убийству отношения не имеет. К сокрытию дара – имеет, но сегодня я здесь не за этим. Советую, однако, подумать о регистрации, пока кто-нибудь менее расположенный не сделал из этого рычаг против вас.

Пётр Иванович буркнул что-то неразборчивое, в котором слово «рычаг» соседствовало с явно нецерковным определением чиновников.

Когда Тайная полиция ушла, ресторан будто выдохнул всем зданием. Екатерина вернулась к бумагам с видом человека, который теперь не просто наведёт порядок, а построит вокруг документов крепостную стену. Я же задержался на кухне, наблюдая, как Пётр Иванович делает вид, что ничего особенного не произошло.

– Земляной маг, значит, – сказал я.

– Чуть-чуть, – буркнул он. – И не смотрите так. Я не пряник с сюрпризом.

– Наоборот, теперь многое объясняется.

– Что именно?

– Почему у вас вкус получается устойчивее, чем у других. Вы чувствуете сырьё глубже. Для производства это бесценно.

Он подозрительно посмотрел на меня.

– Вы сейчас меня хвалите или уже придумали новую каторгу?

– И то и другое.

– Я так и знал. – Шеф театрально выдохнул.

Я сел на высокий табурет, вытянул больную ногу и посмотрел на медный сифон, стоявший на полке среди прочей кухонной утвари. В голове давно крутилась следующая мысль, но до этого дня я не был уверен, что стоит открывать ещё один фронт. Теперь же, после попытки закрыть ресторан, было понятно: нас всё равно будут бить, а значит, лучше расти быстрее, чем противник успеет подобрать новый инструмент.

– Пётр Иванович, что вы думаете о газированной воде?

– О шипучке? Для дам с сиропом?

– О напитке, который можно продавать бутылками. Сладкий, холодный, с пузырьками, одинаковый по вкусу, узнаваемый. Лимонад, фруктовые воды, тоники, потом, возможно, бодрящие напитки. Только не ресторанной подачей, а производством. Думаю, вы уже успели понять, что я не готов ограничивать себя такими узкими рамками. Ресторан – это хорошо, но вот завод будет куда более перспективным.

– Пузырьки как держать будете? Воздушные маги способны насыщать напиток шипучестью, но большую партию… – он задумался. – Это ведь надо штатного воздушного мага держать, а это дороговато выйдет. Добрую часть дохода точно съест.

– Давлением. Нужен углекислый газ, баллоны, крепкие бутылки, укупорка, сиропная линия, фильтрация воды, охлаждение, контроль сахара и вкуса. Часть оборудования есть в аптеках и у производителей минеральных вод, но для постоянной линии придётся многое переделывать.

– А вкус?

– Вот тут без вас никак. Сиропы, травы, ягоды, цитрус, пряности. Нужно сделать не просто сладко, а так, чтобы человек попробовал и захотел ещё. Каждый раз тот же вкус.

Звёздин медленно потёр ладони.

– Значит, опять кухню в коробку?

– На этот раз кухню в бутылку.

– Вы когда-нибудь дадите кухне спокойно жить?

– Пожалуй, когда у меня будет достаточно средств для того, чтобы переключиться на другие технологии.

– Тогда зовите Екатерину Алексеевну. Если уж снова разоряться, то пусть она хотя бы заранее узнает, кого потом душить.

С Екатериной мы в тот же день поехали смотреть оборудование. Часть нашлась быстро: баки для сиропа, фильтры для воды, моечные чаны, столы, бутылочные ящики, укупорочные ручные станки. Часть пришлось искать через аптекарей и торговцев минеральной водой, которые умели насыщать воду газом, но делали это мелкими партиями, дорого и без мысли о массовом производстве. А часть, как я и опасался, пришлось чертить самому, сидя вечером за столом с линейкой, пером и больной ногой на подставке.

Я рисовал схему насыщения воды газом, систему подачи сиропа, узел розлива, примитивный конвейер на ручной тяге, стойку для бутылок и охлаждающий шкаф с водяно-ледяным кристаллом. Руки пачкались чернилами, линии выходили не такими ровными, как в чертёжных программах прошлого мира, но мастера понимали главное. Иногда спорили, иногда чесали затылки, иногда просили объяснить, почему нельзя просто наливать сироп половником и закрывать бутылку пробкой, на что я терпеливо объяснял: можно, если мы хотим лавочку, а не производство.

Через несколько дней рабочие в соседнем с бульонным цехом помещении начали устанавливать первую линию.

Пахло свежими досками, металлом, маслом, мокрой известью и будущим сахаром. Вдоль стены уже стояли баки для сиропов, в центре крепили тяжёлый стол розлива, у окна монтировали странный аппарат с медными трубками, кристаллическим охлаждающим гнездом и толстым стеклянным цилиндром, в котором должна была рождаться первая русская газировка. Рабочие ругались, подтягивали болты, таскали ящики с бутылками, а Пётр Иванович ходил между ними с видом человека, который всё ещё считает происходящее святотатством, но уже хочет попробовать, каким оно будет на вкус.

Я стоял у входа, опираясь на трость, и смотрел, как под ударами молотков и скрипом креплений в арендованном цеху собирается оборудование, пусть и понимал, что всё это ещё мелкая возня и нужно быстрее переключаться на нечто большее.