Текст книги "Выскочка (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Борис сидел во главе стола. Он не повышал голоса, не стучал кулаком, не перебивал докладчиков. Только читал. Медленно, внимательно, иногда делая пометки узким карандашом на полях. Человека менее опытного такая тишина могла бы обмануть, но все присутствующие знали: государь в спокойствии был опаснее, чем многие в ярости.

Рядом стоял его младший брат, Великий Князь Всеволод Алексеевич. Вот в нём-то спокойствия не было и в помине. Он ходил вдоль стола, заложив руки за спину, и каждый его шаг отдавался по паркету коротким сухим ударом. Высокий, темноволосый, с резкими чертами лица и холодными глазами, Всеволод сейчас напоминал клинок, который слишком долго держали в ножнах. Внутри него кипел гнев, и даже старшие чины силовых управлений, привыкшие к крикам, допросам и смертям, старались не встречаться с ним взглядом.

– Ещё раз, – произнёс Великий Князь. – Медленно. Чтобы я понял, где именно Империя вчера ослепла, оглохла и лишилась рук.

Начальник столичной жандармерии вытянулся.

– Ваше Императорское Высочество, захват манежа был проведён группой численностью от сорока до шестидесяти человек. Часть проникла под видом обслуживающего персонала, часть – через служебные ворота. Были применены артефакты подавления дара неизвестного образца, предварительно размещённые внутри здания.

– Неизвестного образца, – повторил Всеволод. – Как удобно. У нас всё теперь неизвестного образца. Дирижабль неизвестно где переделали, артефакты неизвестно кто собрал, людей неизвестно кто провёл, а потом неизвестные мятежники похитили десяток представителей известных фамилий прямо из столицы. Может, мне тоже сделаться неизвестным, чтобы наконец начать действовать свободно?

– Вы представляете, что это значит для общественности⁈ – вскипел в одно мгновение Всеволод. – Недовольство и без того уже выплёскивается наружу среди низших слоёв населения, а теперь ещё больше вопросов появится и у аристократии с купечеством. Зачем им подчиняться такому государству, которое не в силах их защитить?

Борис не поднял головы от отчёта:

– Всеволод.

Одного имени хватило для того, чтобы Всеволод замолчал. Он отнюдь не успокоился, просто сжал челюсть и повернулся к следующему докладчику.

Глава столичной Тайной полиции, тайный советник Артамонов, выглядел уставшим. Усталость эта была не физической, а той, что появляется у человека, которому приходится говорить правду, заранее зная, что она никого не устроит.

– Что вы достали из пойманных? – спросил Всеволод. – И не надо канцелярских оборотов.

Артамонов поклонился:

– Почти ничего, Ваше Императорское Высочество.

– Почти⁈

– Все задержанные мятежники, находившиеся в сознании после боя у места крушения, раскусили ядовитые капсулы при попытке допроса или сразу после обезоруживания. Действовали синхронно. Яд быстрого действия, нервный. Лекари успели стабилизировать двоих, но оба скончались до извлечения показаний. Ментальное считывание дало только обрывки данных, над которыми сейчас работают наши специалисты. Но можно сказать одно точно: исполнители были подготовлены к захвату специально.

– То есть никто ничего не знает, – сказал Всеволод очень тихо.

– Мы знаем, что это не стихийная рабочая группа, – ответил Артамонов. – Уровень подготовки выше. У них были схемы манежа, списки ценных гостей, судно, подавители, запасной маршрут и дисциплина. Среди них могли быть настоящие радикалы, но кто-то обеспечил их тем, что радикальным кружкам недоступно.

– Кто?

Артамонов промолчал. Всеволод резко обернулся к Борису:

– Вот именно, брат. Кто? Род? Иностранная агентура? Французы? Германские князьки? Наши собственные революционеры, которым захотелось устроить нам маленькую войну в столице? Или охранка сама разводит такой хлев, что уже не отличает приманку от пожара?

Император наконец отложил лист в сторону:

– Сейчас нас интересует не ярость, а конечный результат.

– Результат? – Всеволод усмехнулся. – Результат в том, что Гладкова, Ветров и ещё несколько наследников оказались спасены случайностью, а часть похищенных увели. Если бы дирижабль не столкнулся с трипланом, они ушли бы за пределы Москвы в неизвестном направлении. Если бы не какой-то юный Читалов, то мы бы потеряли гораздо больше людей. Разве это можно назвать эффективным результатом работы управлений?

Государь взял другую папку. На её обложке стояла отметка Магического ведомства.

– О Читалове, – сказал Борис. – Михаил Алексеевич. Восемнадцать лет. Позднее раскрытие огненной стихии. Предварительная оценка – пять баллов по шкале Распутина. Посредственный уровень. Так?

Министр магического развития, сухой человек с седыми бакенбардами и голосом преподавателя, вынужденного объяснять очевидное нерадивым студентам, поправил очки.

– Так, Ваше Императорское Величество. Первичный осмотр показал нестабильный огневой дар средней силы. Несколько артефактов дали колеблющиеся значения, но в пределах допустимого после травматического раскрытия.

Борис поднял на него глаза:

– А теперь он использует воздух. Странный результат для мага, которого, судя по цифрам, можно было назвать посредственным.

– По докладам очевидцев, да. Однако это мог быть вторичный эффект огневой проводимости, усиленный аварийными условиями, давлением, повреждением подавляющего браслета и стрессовым состоянием.

– Вы сами верите в то, что сказали?

Министр побледнел:

– Нет, Ваше Императорское Величество.

Всеволод резко остановился, повернувшись на каблуках:

– Тогда почему раньше никто не заметил, что молодой дворянин способен работать двумя стихиями без долгого обучения?

– Потому что никто не мог предположить подобного развития, – ответил министр уже тише. – У посредственного мага с поздним раскрытием, без академической подготовки, после комы и ранений… Двойная стихия сама по себе редка. Самопроизвольный переход к управляемому воздушному воздействию в течение нескольких дней – это выходит за рамки обычной практики. Мы бы заметили потенциал при длительном исследовании, но первичная диагностика была медицинской, не академической.

– Меня не интересует формула из ведомственной отписки.

– Мы не знаем, Ваше Императорское Величество. Ни один из стандартных отчётов не описывает сочетание красного огневого спектра с холодным синим остаточным свечением такого типа. Это не вода. Не воздух. Не лёд. Возможно, повреждение приборов подавлением. Возможно, редкая аномалия дара. Возможно… нечто иное, наукой до сих пор не описанное. Нам нужно провести более глубокое исследование.

– В чём же проблема?

– Полагаю, что в лабораторных рамках оно не будет столь эффективно. Уже было отмечено, что его способности развиваются скачкообразно, в кризисные моменты, смоделировать которые трудно или почти невозможно.

Борис снова посмотрел в бумаги. На одном из фотографических снимков был виден юноша на лесной дороге, стоящий на одном колене среди дыма, пепла и срезанных ветром ветвей.

– Он спас много знатных людей, – сказал государь. – Дал время для отступления, пока не прибыли отряды Тайной полиции. Но до того, по показаниям Ветрова, помог стабилизировать повреждённый дирижабль, иначе число погибших было бы кратно выше.

– Наградить, – резко сказал Всеволод. – И немедленно взять под наблюдение.

– Наградить стоит, – согласился Борис. – Но не сейчас.

– Почему?

– Потому что часть похищенных всё ещё у врага. Пока они не найдены, публичная награда одному спасённому герою превратится в признание нашей слабости для семей тех, кого мы не вернули. Сначала – найти оставшихся. Потом – награды, благодарности, речи и все прочие утешения. – Он закрыл папку. – Читалова лечить. Охранять ненавязчиво. Не давить, пока он полезен и пока сам не понимает, насколько заметным стал. Магическому ведомству подготовить закрытое заключение. Тайной полиции – выяснить, кто дал мятежникам дирижабль, подавители и списки гостей. Жандармерии – перекрыть город без показательных истерик со стороны радикалов. Один удавшийся эпизод не должен дать им понимание того, что возможно и дальше атаковать государство без ощутимых последствий. Мы обязаны ответить самым жестоким образом. Всё, выполнять.

Глава 19

Мне в очередной раз пришлось покидать больницу с чётким пониманием того, что стоит обзавестись уже личным лекарем, чтобы каждый раз не посещать при этом лечебных учреждений.

К счастью, в этот раз лекари не стали держать меня дольше необходимого. Доктор, уставший от моего лица почти так же, как я от его кабинета, ограничился сеансом оздоравливающей магии, перевязкой, длинным списком запретов и ещё более длинным взглядом, в котором читалось всё его мнение о молодых дворянах, регулярно оказывающихся то под гранатой, то под водяным клинком, то внутри падающего дирижабля.

– Покой, – сказал он, вручая мне бумаги. – Настоящий покой, Михаил Алексеевич. Не ваш обычный покой, после которого жандармы присылают раненых, а газеты требуют комментариев.

– Доктор, я постараюсь.

– Вот именно этого я и боюсь. Когда вы стараетесь, в городе что-нибудь горит.

Спорить было трудно, а потому я подписал всё, что требовалось, забрал рекомендации, накинул пальто и вышел в коридор. Нога болела меньше, чем могла бы, плечо тянуло, в рёбрах ещё жила тупая тяжесть, зато голова работала достаточно ясно, чтобы я начал строить список дел уже на лестнице. Нужно было понять, что с цехами, как Екатерина пережила очередную мою госпитализацию, что пишут газеты о турнире, как дела у Натальи, что сказал Ветров, и почему второй свет внутри моего дара так напугал всех, кто видел проверочные приборы.

У выхода я ожидал увидеть Сергея, но вместо этого увидел целую колонну автомобилей. Перед больницей стояли четыре машины с одинаковыми тёмно-зелёными кузовами и небольшими знаками на дверцах: золотой журавль, держащий в клюве ветвь чайного дерева. Символ Гладковых. Возле автомобилей находились люди в строгих пальто, без показной формы, но с той собранностью, которую нельзя купить вместе с дорогой тканью. Они смотрели на улицу, окна, крышу больницы, прохожих и даже на вывеску аптечной лавки напротив, не упуская из внимания ничего.

Среди них я ощутил магов. У двоих аура была жёсткой, ощутимой, собранной, боевой. Рядом с центральной машиной стоял пожилой человек в форме медицинского отделения с серебряной цепью лекарского общества на груди. От него не шло элементального давления, тогда как густая теплота валила плотной волной. Личный маг-лекарь, вероятно крайне дорогой специалист, которого держат при человеке, жизнь которого ценна до невозможности.

Один из охранников подошёл ко мне и поклонился.

– Михаил Алексеевич Читалов?

– Он самый.

– Господин Гладков просит уделить ему несколько минут. Машина подана. Мы доставим вас домой после разговора.

«Просит», значит. Сказано было вежливо, даже почтительно, но вся улица перед больницей говорила, что просьба здесь лежит на очень крепком фундаменте. С такими людьми шутить не стоило. Отказать можно, конечно, дворянство ещё давало право на красивую глупость, но только идиот отказался бы от разговора с главой рода, чья внучка недавно едва не улетела через сорванную дверь дирижабля.

– Ведите.

Меня проводили к центральному автомобилю. Дверцу открыл другой охранник, внутри пахло дорогой кожей, сухими травами, табаком и чем-то медицинским. На широком сиденье напротив уже ждал старик.

Если Наталья Сергеевна была живым лицом богатства Гладковых – собранным, молодым, красивым и уверенным, – то этот человек был их корнем. Очень древним корнем, уходящим в землю так глубоко, что его уже невозможно вырвать без того, чтобы не обрушить вокруг половину сада.

Григорий Артемьевич Гладков выглядел старым даже по меркам людей, которым судьба дала время. Тело его давно сдавало: тонкие руки с выступающими венами лежали на тёплом пледе, плечи казались слишком узкими для тяжёлого пальто, кожа на лице стала почти прозрачной, а дыхание время от времени перехватывало сухим коротким хрипом. Но глаза были ясными. Совершенно ясными. В них не осталось лишней суеты, зато сохранился разум человека, который прожил достаточно.

Рядом с ним сидел тот самый лекарь. Не вмешивался, только следил за дыханием старика и едва заметно держал пальцы на маленьком кристалле, вделанном в серебряный браслет.

– Михаил Алексеевич, – произнёс Гладков. Голос был слабый, но слова ложились точно. – Благодарю, что согласились на разговор.

– В вашем положении и при таком сопровождении отказ выглядел бы неблагодарно.

Старик чуть улыбнулся:

– Приятно видеть молодого человека, который понимает не только в бульоне и шипучей воде, но и в обстоятельствах.

Машина тронулась мягко. Остальные автомобили двинулись следом, колонна развернулась от больницы и пошла по улице так, что извозчики сами освобождали дорогу, не дожидаясь требований.

– Прежде всего, – сказал Гладков, – я должен поблагодарить вас за Наталью.

Я замолчал. Шутить здесь не хотелось.

– Я сделал не так много, как хотелось бы.

– Вы сделали достаточно, чтобы она жила. Для старого человека, у которого любимая внучка осталась среди живых, этого больше чем достаточно. Мне доложили подробно. Крушение, погоня, дорога, бой. Необученному магу, да ещё после ранений и под повреждённым подавителем, должно было быть почти невозможно удержать силу и не сжечь всех вокруг. Вы сумели.

– Не уверен, что «сумел» здесь подходящее слово. Скорее мне несколько раз повезло. Будь госпожа Фортуна чуть менее расположенной ко мне, ситуация могла измениться не в нашу сторону.

– Везение любит тех, кто движется. Лежащим оно обычно не помогает.

Старик некоторое время молчал, переводя дыхание. Лекарь чуть подался вперёд, но Гладков едва заметно поднял пальцы, останавливая его.

– Как ваше здоровье?

– Доктора считают, что я жив. Остальное их не радует.

– Доктора вообще мало что радует, кроме покорного пациента и своевременной оплаты. Вы, полагаю, к первому не относитесь.

– Уже получил замечания.

– Получите ещё. Жизнь упряма, когда молодой человек не умеет беречь себя. Но я позвал вас не только для благодарностей и старческих наставлений.

– Слушаю вас, Григорий Артемьевич.

– Мой род заинтересован в том, чтобы Читаловы были нашими союзниками. Не должниками, не младшими приказчиками, не людьми, которых можно купить одной предоплатой за бульонные кубики. Союзниками. Вы проявили себя быстро, дерзко и, что важнее, не бесчестно. Наталья считает, что за вами стоит больше, чем удачная хозяйственная смекалка. После докладов о турнире и крушении я склонен с ней согласиться.

– Сильные слова для рода, который мог бы выбрать союзника среди куда более крупных фамилий.

– Крупные фамилии часто слишком заняты тем, что считают себя крупными. Малый род, который хочет расти, иногда полезнее старого дома, который умеет только требовать уважения за портреты предков.

Гладков кашлянул. Лекарь всё же коснулся кристалла на браслете, и дыхание старика стало ровнее.

– Наталья рассказывала мне о ваших пищевых концентратах. О шипучей воде. О разговорах про растворимый кофе, которые до меня дошли через тех, кто считает, что купцы не должны слышать военные коридоры. Мне интересно, какие ещё выдумки есть у вас в голове, Михаил Алексеевич.

Я улыбнулся:

– Если начну перечислять, вы можете пожалеть, что посадили меня в машину. Обычно такие рассказы клонят в сон.

– Я стар, но терпелив.

– И всё же я бы хотел рассказать вам об этом в других условиях. Идей у меня слишком много, чтобы пересказать их в короткой беседе.

– Хорошо.

Я посмотрел на него внимательнее.

– Хорошо?

– Да. Человек, который раскрывает все секреты после первого разговора, либо глуп, либо уже продался. Ни одно из этих качеств мне в союзнике не нужно. Я не прошу чертежи сейчас. Я говорю, что Гладковы готовы рассмотреть финансирование, если вы принесёте нам не мечту, а расчёт. Сырьё, производство, сбыт, риски, кто мешает, кто покупает, как отбить вложения. Мы умеем ждать, когда понимаем, зачем ждём.

Это было опаснее кредита, опаснее предоплаты и даже опаснее покровительства Куркова. Передо мной лежал шанс на деньги другого масштаба. Миллионы рублей, числа совершенно фантастические. Такой род был способен поставить столь большие средства, что освоить их в короткое время было почти невозможно.

– Я подготовлю предложения, – сказал я. – Но не сегодня.

– Разумеется. Сегодня вы будете отдыхать, если у вас сохранился хотя бы обломок здравого смысла.

– Мои сёстры проследят.

– Умные девушки. Особенно Екатерина Алексеевна, насколько я понимаю.

Я чуть напрягся, но старик не стал развивать тему.

– И ещё одно. У Натальи скоро день рождения. Празднество будет большим. Очень большим, потому что после похищения семья желает показать, что её не запугали, а столица желает посмотреть, кто из гостей явится, не дрожа коленями. Вы приглашены лично. Не как поставщик. Как один из наиболее важных гостей.

– Это честь.

– Это также испытание.

– Я заметил, что в этом мире честь часто идёт рядом с испытаниями.

– А вы быстро учитесь.

Колонна остановилась у моего дома. Я уже потянулся к дверце, но охрана Гладковых вышла первой. Двое вошли в подъезд, ещё один проверил двор, маг земли коснулся ладонью стены у входа, водник осмотрел водостоки и тёмные углы. Соседи, выглянувшие из окон, получили зрелище, которое завтра наверняка разойдётся по дому быстрее запаха свежей выпечки.

– Ваш подъезд чист, – доложил охранник.

– В нынешнее время странная фраза, – заметил я.

Гладков усмехнулся:

– Не нужно ли представить к вам несколько наших людей? Временно. До прояснения обстоятельств с похищением и нападениями. Это не будет выглядеть как вмешательство, если оформить их охраной грузов или сопровождением поставок.

Принять охрану Гладковых значило публично показать, что Читаловы уже под их рукой. Это могло защитить от одних врагов, но привлечь других. А ещё дома были Екатерина, Мария, Вера, Носов, Сергей, и я не хотел превращать собственную квартиру в филиал купеческой крепости, пока ещё мог выбирать.

– Благодарю, но пока откажусь. У нас есть свой человек по охране, и я не хочу без крайней необходимости показывать всем, что мой дом нуждается в чужом щите. На день рождения Натальи Сергеевны я прибуду. И, если позволите, с чертежами и идеями, которые могут быть вам интересны.

Старик вдруг нахмурился почти обиженно:

– Михаил Алексеевич, день рождения моей внучки – праздник. Не биржа, не заседание правления и не складской совет. Нужно праздновать и веселиться, а не обсуждать дела.

Я моргнул, смутившись:

– Прошу прощения.

– И правильно. Делами мы займёмся отдельно. На празднике вы будете гостем, а не ходячим портфелем с чертежами. Наталья этого заслужила. Да и вы, если верить докторам, тоже ещё не окончательно превратились в производственную машину.

Пришлось склонить голову:

– Приму к сведению.

– Вот и славно. Отдыхайте. Это просьба старого купца, который слишком много видел молодых людей, решивших умереть до того, как научились зарабатывать по-настоящему.

В подъезд я вошёл под взглядами охраны, соседей и швейцара, который не понимал, нужно ли ему кланяться мне, автомобилям Гладковых или самой судьбе, внезапно припарковавшейся у нашего дома.

Дома меня встретили сёстры. Вернее, сначала меня попытались задушить. Вера бросилась первой, Мария следом, Екатерина держалась на полшага позади, но её лицо выдавало, что она готова и обнять, и убить, и вызвать доктора, и снова убить уже после осмотра. В итоге меня посадили в гостиной, напоили чаем, заставили съесть бульон, который, по иронии, был сделан из нашего же кубика, и выслушали мой краткий рассказ, из которого я убрал самые страшные детали. Судя по взгляду Екатерины, она поняла, что я убрал половину, но решила пока не устраивать допрос.

– Тебя похитили с турнира, ты падал на дирижабле, дрался в лесу, опять попал в больницу, а теперь тебя привёз сам Гладков, – сказала она. – Я ничего не упустила?

– Ещё я отказался от их охраны.

– Это я уже считаю отдельной глупостью.

– Носов справится.

– Носов один. Гладковы предложили людей.

– Если мы принимаем их людей в дом, город решит, что мы уже их младшие партнёры. А я хочу выбирать союз, а не входить в него с табличкой «спасите нас».

Екатерина помолчала и нехотя кивнула. Она могла злиться, но считать умела лучше многих.

– Тогда что ты предлагаешь?

Я посмотрел на сестёр. На Веру, которая пыталась держаться бодро, но всё время стискивала платок. На Марию, у которой глаза покраснели от недосыпа. На Екатерину, слишком собранную для человека, которому тоже страшно. В последние дни мы жили как штаб во время осады: больницы, покушения, производство, письма, охрана, угрозы, деньги, новые идеи. Дом всё меньше походил на дом.

– Отдохнуть, – сказал я.

Все три посмотрели на меня с недоверием.

– Ты? – спросила Вера.

– Да, я. Предлагаю конную прогулку. Без дел, без бумаг, без цехов, без ресторанных ведомостей. Просто выехать и проветриться.

– Доктор тебе разрешил? – спросила Екатерина.

– Доктор запретил почти всё, но не успел отдельно запретить сидеть на лошади под надзором трёх сестёр.

– Это не означает, что можно.

– Зато означает, что лазейка есть.

Через час мы были в одном из городских парков с манежем и аллеями для верховой езды. Я честно пытался держаться бодро, но после больницы и разговора с Гладковым усталость накатила быстро. Поэтому, сославшись на ногу, я устроился на скамье у дорожки, предоставив сёстрам возможность сделать круг под присмотром конюха и Носова, который, конечно, поехал с нами и теперь наблюдал за окрестностями внимательнее, чем за лошадьми.

Мне принесли свежие газеты.

Первые полосы, разумеется, гудели о похищении, крушении, спасении Гладковой, неизвестных мятежниках и героизме силовых управлений, причём последнее выглядело особенно нагло с учётом того, что большая часть этих управлений явилась уже после того, как дирижабль успел упасть. Моё имя тоже мелькало, иногда осторожно, иногда с преувеличениями, которые могли бы понравиться только человеку с тяжёлой формой тщеславия, которой я, к большому счастью, не обладал.

Я уже собирался отложить газету, когда взгляд зацепился за небольшую заметку в светской колонке. Заголовок был сладким до тошноты.

«РЫЖАЯ ХОЗЯЙКА РЕСТОРАННОГО ДОМА: КУДА ВЕДУТ НОВЫЕ НРАВЫ МЕЛКОГО ДВОРЯНСТВА?»

Автор, спрятавшийся за псевдонимом «Светский наблюдатель», писал о том, как некоторые разоряющиеся дворянские семьи «теряют представление о приличиях», позволяя незамужним барышням заниматься торговыми делами, вести переговоры с поставщиками, распоряжаться мужским персоналом и появляться в кабинетах ресторанов без должного сопровождения. Имя Екатерины прямо не называлось, но намёки были такими толстыми, что ими можно было забивать гвозди. Рыжие волосы. Старшая сестра молодого главы рода. Заведение, недавно прогремевшее из-за покушения и бульонной благотворительности. Намёк на то, что девушка «слишком долго остаётся незамужней, чтобы общество не задавало вопросов».

Дальше было хуже.

Там не было прямого обвинения. Только яд. Осторожный, светский, ползучий. Мол, не пора ли некоторым семьям вспомнить, что честь барышни требует не торговых книг и кухонных распоряжений, а скорого и достойного брака. Мол, если родной брат не способен обеспечить сестре приличное будущее, общество вправе делать выводы. Мол, отказ от «блестящих предложений» иногда говорит не о принципах, а о неблагодарности и гордости, неуместной при скромных средствах.

Воробьёв. Я не сомневался ни секунды.

Не сам писал, конечно. И, возможно, даже не сам диктовал. Но рука его. Его обида. Его желание наказать Екатерину за отказ. Раз не смог получить её как жену, решил ударить по репутации, сделать так, чтобы вокруг неё поползли шепотки, чтобы каждый новый жених считал себя вправе торговаться, чтобы само слово «Читалова» в светских гостиных сопровождалось кривыми улыбками.

Я поднял глаза. Екатерина ехала по аллее верхом, прямая, рыжеволосая, упрямая, живая. Вера смеялась чуть впереди, Мария держалась осторожнее, Носов наблюдал за дорожкой, конюх поправлял повод. На миг это было почти нормальной семейной картиной.

А потом я снова посмотрел на газету. Нет. Бизнес – это одно. Угрозы мне – тоже дело почти привычное. Но вот по своей семье я бить не позволю. А значит, Воробьёвы за это ответят, тут уж точно.