Текст книги "Выскочка (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 20

Письмо в газеты я составил на следующий день после прогулки. Не потому, что злость прошла. Абсолютно нет. Она никуда не делась, просто остыла до состояния стали, которую уже можно не махать в воздухе, а точить. Статья о Екатерине лежала в ящике моего стола, аккуратно сложенная и перечитанная трижды, причём с каждым разом желание найти автора, редактора, заказчика и всю цепочку посредников становилось всё спокойнее. А спокойное желание мстить обычно куда опаснее вспышки.

Но для удара по Воробьёвым мне нужны были не только гнев и честь. Нужны были деньги, связи, новые рынки и то, чего в этом мире отчаянно не хватало: технологии.

Я слишком хорошо понимал собственное положение. В голове у меня лежал двадцать первый век, но лежал он не в виде подробных инженерных чертежей, а скорее в виде общего понимания, куда бежали рынки, какие продукты выстреливали, какие привычки людей можно было создать почти из ничего и какие отрасли меняли государства. Я знал, что растворимый кофе нужен, что газировка станет массовым продуктом, что концентраты можно продавать армии, что дешёвая прочная обувь способна перевернуть снабжение, а электричество рано или поздно должно выгрызть себе место даже в мире магии. Но между «знаю» и «могу построить» лежала пропасть.

В прошлом мире я руководил компанией, а не проектировал батареи, ткацкие станки, двигатели, телефонные сети и промышленные линии. У меня были идеи, коммерческое чутьё и понимание будущих рынков, но не хватало людей, умеющих превращать безумие в чертёж, чертёж в образец, а образец в производство. А раз в одиночку обучиться мне будет невозможно, то придётся таких новаторов отыскать.

Я написал коротко, сухо и достаточно дерзко, чтобы объявление не утонуло среди просьб о продаже дач, уроков французского и лечебных пилюль от всех болезней.

«М. А. Читалов, владелец ресторана „Славянская трапеза“ и производитель пищевых концентратов, ищет изобретателей, механиков, химиков, технологов и новаторов, имеющих практические разработки в области пищевой промышленности, материалов, транспорта, бытовой техники, хранения энергии и массового производства. Перспективные разработки могут получить финансирование, защиту и содействие в выводе на рынок. Просьбы направлять письменное описание, расчёты и сведения о прежних испытаниях по адресу ресторана».

Екатерина прочитала объявление, подняла на меня глаза и некоторое время молчала.

– Ты хочешь, чтобы все городские безумцы начали писать нам письма?

– Не все. Только те, у кого хватит денег на бумагу и марку.

– Утешил.

– Катя, среди ста безумцев может оказаться один человек с полезной идеей. Среди тысячи – десять. Если мы найдём хотя бы двух, объявление окупится.

– А если найдём только тысячу безумцев?

– Тогда поручим Петру Ивановичу изобрести из них новый бульон.

В тот же день через Носова я занялся охраной. После нападения у типографии, крушения дирижабля, визитов Тайной полиции и статьи против Екатерины стало ясно: прежние меры больше не подходят. Носов один был хорош, но один человек не может одновременно следить за домом, рестораном, цехами, поставками, сёстрами и моей привычкой влезать туда, где стреляют.

– Мне нужны люди. – объявил я ему в кабинете ресторана. – Только вот картонных швейцаров мне вообще не надо. Желательно отыскать ветеранов с боевым опытом. Хоть из тех же африканских полков набирать.

– Сколько платить готовы?

Я назвал сумму. Он подумал, почесал подбородок и сказал:

– На хороших хватит не всех. На надёжных – трёх-четырёх. Остальных позже.

– Начинайте с надёжных.

– Тогда беру двух бывших армейских из охраны складов, одного старого городового, которого выгнали за то, что не захотел закрывать глаза на поборы, и парня с Аляскинской линии. Тот нервный, зато ночью слышит лучше собаки.

– Проверите лично?

– Уже начал бы, если бы не разговаривал. Позволите приступать?

– Конечно. – я кивнул. – Необходимые средства у Екатерины получите.

Через три дня у ресторана, цехов и дома появилась новая охрана. Не слишком броская, но заметная ровно настолько, насколько требовалось. Швейцар у входа получил напарника. У цехов ввели журнал посетителей. Курьеров начали осматривать при входе. Поставщиков встречали не мальчишки, а люди, способные отличить мешок муки от мешка неприятностей. Сёстрам назначили сопровождение, и Вера попыталась возмущаться только один раз, после чего Носов очень спокойно спросил, хочет ли барышня снова объяснять брату, почему его бумаги крадут в переулке. Удивительно, но Вера больше вслух не возмущалась, хотя и приобрела странную для её возраста привычку бубнить.

Я же быстро понял, что охрана может работать ещё и как реклама. В Москве после похищения с турнира люди стали настороженными. Богатые боялись ходить без сопровождения, купцы проверяли слуг, родители не отпускали детей одних, а светские дамы обсуждали не только новые шляпки, но и способы защитить экипаж от магического нападения. На этом фоне ресторан с крепкими людьми у входа, проверенными поставками и славой места, где хозяин пережил гранату, дирижабль и два покушения, вдруг стал не опасным, а надёжным. Кто-то даже сказал Екатерине, что у нас «спокойно, потому что Читаловы теперь знают цену безопасности». Вот уж воистину, любой нарыв можно назвать особенностью кожи, если придумать правильную вывеску.

У меня же вся неделя прошла в восстановлении. Я лечил ногу, занимался лёгкими упражнениями с воздухом, которые Вельяминов прислал с пометкой «без огня, без публики, без геройства», проверял отчёты по газировке, подписывал письма поставщикам, смотрел первые продажи в лавках и отвечал на предложения от газет. Бульонные кубики уходили стабильно, особенно через линии Гладковых и несколько рабочих столовых. Газировка продавалась неровно, но росла. Вокзал просил больше. Гимназический буфет требовал малиновую. Трактир у фабрики хотел партию дешевле и крепче по вкусу. Всё это радовало, но письма от новаторов начали приходить таким потоком, что радость быстро сменилась усталостью.

И Екатерина в очередной раз подтвердила силу своего чутья. Писали нам все. Человек из Твери предлагал вечный двигатель на основе «магического маятника и природной совести металла». Один отставной поручик уверял, что изобрёл сухую воду, которую можно разводить водой. Купеческий сын из Калуги прислал схему самоварного автомобиля на углях и молитвенном ходу. Дама из Петербурга уверяла, что нашла способ консервировать супы внутри янтаря, правда, есть их после этого было нельзя, зато «получалось весьма красиво для подарков». Трое разных людей предлагали улучшить газировку добавлением спирта, и каждый считал себя первооткрывателем.

Через пять дней я уже подумывал признать эксперимент провальным.

– Ещё одно письмо про двигатель на эфирной тяге, и я начну отвечать матом, – сказал я, отодвигая очередную пачку.

Екатерина сидела напротив, проверяя счета, но на этот раз даже не стала ругать меня за грубость.

– Я предупреждала.

– Да, и я почти готов признать твою правоту.

– Почти?

– Полное признание подорвёт мой авторитет главы рода.

– Миша, твой авторитет уже пережил многое. За несколько недель ты сделал достаточно, чтобы можно было позволить себе несколько ошибок. По крайней мере, наш прибыток вырос в шесть раз, если отсчитывать от момента смерти отца.

Я соглашался и именно в этот момент мне на глаза попалось уже что-то стоящее. Бумага была простая, почерк неровный, но не безграмотный. Писал некто Егор Матвеевич Рыжов из Томска, мастер-химик при кожевенной артели, а позже самостоятельный изобретатель. Уже с первых строк стало ясно, что передо мной не фантазия, а практический человек. Он описывал способ изготовления дешёвого прочного материала на основе плотной хлопчатой ткани, пропитанной смесью каучуковых, смоляных и масляных составов с последующей горячей обработкой. Материал должен был имитировать часть свойств кожи: держать влагу, сопротивляться истиранию, гнуться без быстрого разрушения и стоить в разы дешевле хорошего сапожного сырья.

– Кирза…

Не тем словом, не той рецептурой, не в промышленной зрелости, но направление было именно туда. Я давно думал об этом. Дешёвая армейская и рабочая обувь в Империи могла стать золотой жилой, особенно если вспомнить разговор с Курковым и вечные проблемы снабжения. Но самому лезть в материалы я пока не решался. Слишком много химии, испытаний, производственных нюансов, требований к прочности и сопротивления рынка. А тут человек уже прошёл часть дороги, оставалось его только подтолкнуть, придать необходимый импульс.

Рыжов писал, что пытался предложить образцы армии и жандармерии. Его даже выслушали в нескольких канцеляриях, но после первых же испытаний к нему пришли люди от обувных производителей. Не угрожали прямо, конечно. Просто объяснили, что кожа веками была материалом достойным, проверенным, благородным, а всякие искусственные заменители вредят ногам, рынку, ремеслу и, вероятно, духовному состоянию подданных. Затем у него возникли проблемы с поставками ткани, каучука, смолы и арендой мастерской. Один пожар. Два отказа в кредите. Странная проверка. Намёк, что Томск большой, но возможности человека в нём маленькие.

Я отложил письмо и долго смотрел на подпись.

– Что? – спросила Екатерина.

– Кажется, нашёл человека, которому не хватило не ума, а крыши.

– В смысле покровительства?

– В смысле возможности сражаться с теми, кому его идея опасна. Обувщики не хотят, чтобы кожа потеряла исключительность. Армейские поставщики не хотят пересматривать контракты. Чиновники не хотят ссориться с теми, кто уже платит. А простой изобретатель без рода, денег и защиты быстро понимает, что хорошие материалы горят не хуже плохих.

– Ты хочешь его принять?

– Я хочу, чтобы он приехал в Москву. И чтобы доехал. Желательно в целости и сохранности.

Ответ я написал сразу. Приглашал Егора Матвеевича прибыть для личной встречи, обещал оплатить дорогу, проживание и обеспечить безопасность. Последнее слово подчеркнул отдельно. Потом позвал Носова и попросил найти людей на вокзале, чтобы встретили изобретателя, когда придёт ответный телеграф.

– Из Томска дорога не близкая, – сказал Носов. – Если за ним уже смотрели, могут смотреть и дальше.

– Поэтому нам нужно знать раньше, чем он приедет.

– Сделаем.

Второе письмо нашлось вечером. На хорошей бумаге, с аккуратным инженерным почерком и с куда более странным содержанием. Автором был Павел Андреевич Кольцов, изобретатель и бывший владелец частной лаборатории в Подмосковье. Он предлагал мне рассмотреть разработку солевых батарей – дешёвых элементов накопления и отдачи электрического тока, основанных на растворах солей, металлических пластинах и особой мембранной перегородке. В письме было мало красивых слов и много схем, расчётов, пометок о плотности раствора, сроке работы, коррозии, возможной замене дорогих металлов и перспективах освещения малых помещений без кристаллов.

Я читал уже не моргая. Екатерина, заглянувшая через плечо, вдруг резко выпрямилась.

– Кольцов?

– Знаешь?

– Помню фамилию. Шесть лет назад была история. Взорвалась лаборатория в Подмосковье. Газеты писали, что он проводил опасные опыты с электричеством и едва не спалил соседнюю слободу. Потом его, кажется, отстранили от работ. Или запретили держать лабораторию. Или вовсе посадили. Уже не вспомню, сама не так интересовалась, но случай громкий тогда был.

– Найдёшь статью?

– Сергей найдёт быстрее.

Сергей действительно вернулся через полтора часа с пожелтевшей вырезкой шестилетней давности. Газета писала о «неосторожном экспериментаторе», «опасности электрических забав», «мудрости маготехнического надзора» и «необходимости ограничить работы, не имеющие достаточной практической пользы». На фотографии был виден сгоревший деревянный корпус лаборатории, рядом стояли чиновники, пожарные и какие-то люди в мантиях магической гильдии.

Несовпадения полезли почти сразу. Взрыв якобы начался в северной пристройке, где хранились кислоты, но на снимке сильнее всего была разрушена южная часть, где, судя по подписи к схеме, стояли опытные элементы. Соседние дома не пострадали, хотя статья пугала «едва не уничтоженной слободой». Кольцова называли безумцем, но не приводили ни одной жалобы до взрыва. Зато отдельно подчёркивалось, что магические кристаллы остаются надёжнейшим и безопасным источником бытового света, проверенным традицией и государственным надзором.

– Катя, – сказал я медленно, – а кто контролирует кристаллы для освещения, охлаждения и нагрева?

– Добыча – частично роды, частично казна, купеческие компании. Обработка – гильдии. Установка – лицензированные мастера, как частные, так и государственные. За сертификаты отвечают маготехнические палаты в губерниях. Почему спрашиваешь?

– Ты думаешь, лабораторию взорвали?

– Пока думаю, что статья выглядит так, как обычно выглядят статьи после хорошо оплаченной лжи.

Мысль, пришедшая следом, оказалась настолько простой, что от неё стало холодно.

Магия не просто замедлила электрические технологии потому, что людям было удобно пользоваться кристаллами. Маги, гильдии, поставщики, мастера и роды могли сознательно давить всё, что угрожало их положению. Не всегда приказом. Иногда отсутствием кредита. Иногда проверкой. Иногда пожаром. Иногда газетой, объясняющей, что новое опасно, а старое благородно и надёжно.

Мир не отстал сам. Его могли удерживать. Причём не какими-то высшими силами, а вполне земными интересами некоторых слоёв населения.

– Принимаем Кольцова, – сказал я.

– Это опасно.

– Именно поэтому принимаем. За опасностью часто скрывается достаточно большой куш.

Встречу назначили в ресторане через два дня.

Павел Андреевич Кольцов оказался худым мужчиной лет сорока, с впалыми щеками, длинными пальцами и взглядом человека, который слишком долго разговаривал с приборами, потому что люди отвечали хуже. Одет он был бедно, но чисто. Папку с чертежами держал так крепко, что костяшки побелели. В зал ресторана вошёл неуверенно, однако, увидев отдельный стол в кабинете и мою готовность слушать, постепенно собрался.

Он говорил быстро. Не красиво, не коммерчески, а именно с инженерной изюминкой. Солевой раствор, разность потенциалов, дешёвые пластины, защита от коррозии, срок службы, возможность собирать батареи в блоки, освещать мастерские, питать звонки, малые двигатели, лабораторные приборы. Он не обещал заменить кристаллы завтра. Не обещал чудес. Зато показывал расчёты, а это было куда ценнее.

– Главная трудность в мембране, – говорил он, наклоняясь над схемой. – Если она слишком пористая, элемент быстро умирает. Если плотная – падает отдача. Я нашёл состав, но после пожара потерял часть записей. Образцы сохранились только малые. Мне нужна лаборатория, материалы и защита от очередных проверок.

– Кто к вам приходил до пожара? – спросил я.

Кольцов замолчал, – Мастера из маготехнической палаты. Двое чиновников. Один человек от гильдии кристальных осветителей. Он был вежлив. Очень вежлив. Сказал, что мои опыты могут расстроить равновесие отрасли.

– А потом лаборатория взорвалась.

– Через месяц.

Мои рассуждения становились всё менее параноидальными и всё более неприятно правдоподобными. Именно в этот момент я заметил слежку.

Человек у окна в зале менял положение слишком редко, чтобы быть обычным посетителем, и слишком часто смотрел не на еду, а на отражение двери кабинета в зеркале. Шляпа надвинута низко, газета раскрыта на одной и той же странице, чашка нетронута. Раньше я мог бы не обратить внимания. Теперь Носов быстро лечил такую невнимательность.

Я поднял руку и едва заметно провёл пальцем по краю стола. Это был условный жест для Носова. И тот, стоявший у дверей кабинета, незаметно исчез. Вот только был и теперь его нет. Через минуту в зале что-то тихо стукнуло, кто-то удивлённо охнул, потом всё снова стало спокойно. Носов вернулся ещё через две минуты, уже с человеком в шляпе, которого держал за локоть так, что тот не решался даже дышать слишком активно.

– Документы чужие, – сказал Носов. – В кармане фотографии.

Он положил на стол несколько снимков. На всех них был Кольцов. Вот он у входа в ресторан, вот на улице, возле дешёвой гостиницы. И я, выходящий из машины пару дней назад.

Кольцов побледнел:

– Они снова…

– Кто? – спросил я.

– Не знаю. После пожара я иногда замечал людей. Потом они исчезли. Я думал, всё закончилось.

Шпион молчал. Носов чуть усилил хватку, и тот сглотнул, но героически решил не становиться разговорчивым без более убедительных причин.

– Передайте его Виктору Андреевичу Сомову, – сказал я. – С фотографиями. Пусть Тайная полиция узнает, кто у нас так интересуется солевыми батареями.

Носов кивнул и вывел человека. В кабинете стало тихо. Кольцов смотрел на снимки, Екатерина – на меня, а я – на чертёж батареи, лежавший рядом с пятном остывшего чая. Ещё утром мне казалось, что я просто ищу перспективные технологии. Теперь стало ясно: я открываю дверь не в мастерскую изобретателей, а в войну против отраслей, гильдий и родов, которым новое угрожает не меньше, чем мятежникам угрожала имперская полиция.

– Павел Андреевич, – сказал я, снова беря письмо Кольцова в руки. – Вам нужна лаборатория, материалы и защита. Мне нужны работающие образцы, расчёты и честность. Если вы готовы рискнуть ещё раз, дом Читаловых готов рискнуть вместе с вами.

Кольцов долго смотрел на меня. Потом медленно кивнул.

– Готов.

Глава 21

Егора Рыжова мы ждали очень внимательно. Ответ из Томска шёл удивительно быстро, доставленный явно дирижабельной почтой, пусть и дорогой, но быстрым и надёжным способом пересылки информации. Оказался он удивительно сухим и будто бы вовсе лишённым эмоций: «Согласен. Выезжаю первым возможным поездом. Прошу встретить. Слежка вероятна». Последняя фраза понравилась мне меньше всего, но зато подтвердила главное: Рыжов прекрасно понимал, что вокруг его изобретения крутятся не только сапожники с оскорблённым чувством ремесленной гордости.

Носов прочитал телеграмму, убрал её в карман и сказал:

– Встречать нужно не на перроне.

– Почему?

– Потому что тот, кто захочет взять его на вокзале, тоже будет ждать на перроне. Пусть наш человек встретит у вагона, проводит через служебный проход, а мы заберём уже у почтовых ворот.

– Люди есть?

– Теперь есть.

Это «теперь» стоило нам денег, но последние дни доказали, что экономить на безопасности – всё равно что экономить на крышке пороховой бочки. Носов к тому времени уже успел собрать вокруг себя небольшой костяк, готовый действовать, так что людей для охраны ценного гостя найти было не столь сложно.

На вокзале, как всегда, пахло паром, углём, мокрой одеждой, дешёвым чаем и человеческой усталостью. Поезда прибывали один за другим, мальчишки носились с газетами, носильщики ругались из-за багажа, жандарм у входа пытался делать вид, что контролирует хаос, хотя хаос явно считал иначе. Я оставался в машине у почтовых ворот вместе с Сергеем, пока Носов со своими людьми растворился в вокзальной толпе.

Через двадцать минут из бокового прохода вывели невысокого мужчину в потёртом дорожном пальто. Егор Матвеевич Рыжов оказался совсем не похож на кабинетного изобретателя. Сухой, жилистый, с обветренным лицом, тяжёлым взглядом и руками человека, который не только пишет рецептуры, но и сам месит, варит, режет, сушит, тянет и чинит. В одной руке он держал скромный саквояж, второй прижимал к груди плоскую кожаную папку. Так прижимают не бумаги, а последнее, что осталось от жизни.

– Михаил Алексеевич? – спросил он, едва увидев меня.

– Да. Добро пожаловать в Москву, Егор Матвеевич.

– Хорошо, что вообще добрался.

– Дальше вас отвезут в гостиницу Гладковых. Там безопаснее, чем у нас дома или в обычном номере.

Рыжов посмотрел на меня внимательно.

– Вы всё-таки связаны с Гладковыми.

– Союзники. Временно, частично и с осторожностью.

– Осторожность с большими людьми лишней не бывает.

– Согласен.

До гостиницы мы ехали двумя машинами. В первой – Сергей, я и Рыжов. Во второй – Носов с людьми. Гостиница Гладковых находилась не в самом шумном месте, но рядом с торговыми конторами, чайными складами и представительствами купеческих домов, где охрану у входа никто не воспринимал как излишество. Четыре этажа, крепкие стены, широкий подъезд, собственный двор, люди у ворот и на крыше. На фоне последних событий это выглядело почти уютно, если не смотреть на пулемётные вышки на крыше. Уж откуда они у торгового рода – одному только Императору известно, но факт есть факт.

Но даже так без проблем обойтись не удалось. Выстрел прозвучал, когда Рыжов уже выходил из машины. Пуля ударила над дверью гостиницы, а Рыжов дёрнулся, на щеке у него появилась тонкая кровавая полоска от осколка, но пуля прошла выше. Снайпер промахнулся на несколько вершков по неизвестной причине.

И дальше всё произошло удивительно быстро. Охрана Гладковых сорвалась с места без команды. Двое сразу закрыли Рыжова щитами, третий оттолкнул меня к стене, четвёртый поднял руку, и над подъездом вспыхнул прозрачный купол водяной защиты. Носов не стал смотреть туда, куда смотрели все. Он бросил взгляд на противоположную крышу, потом на окно мансарды через улицу и коротко свистнул. Прохор уже бежал в переулок, Арсений – к соседнему подъезду, а один из гладковских магов ударил по карнизу тонкой ледяной полосой, срезая кусок водостока.

На крыше мелькнула тень, но второго выстрела не было.

– Внутрь, – сказал Носов. – Быстро.

Рыжова не повели, а почти внесли в гостиницу. Я шёл рядом, чувствуя, как под пальцами шевелится воздух, но заставил себя держать дар запертым. Стрелять по крыше огнём посреди улицы было плохой идеей даже по моим нынешним, заметно подпорченным стандартам осторожности.

В номере Рыжов наконец сел. Руки у него дрожали, но папку он всё ещё держал.

– Это не первая попытка? – спросил я.

Он усмехнулся без веселья в эмоциях:

– Далеко не первая. В Томске меня уже пытались сжечь вместе с мастерской. Потом отравить. Потом двое пришли ночью, но я сменил комнату у знакомого. Последние месяцы жил то у артельщиков, то на складах, то в бане у старого приятеля. Я думал, что в Москве будет безопаснее.

– В Москве просто дороже стреляют.

Рыжов хрипло рассмеялся, потом расстегнул папку.

– Вы хотели состав. Вот.

Я читал его записки почти с жадностью. Плотная хлопчатая основа. Пропитка составом из каучуковых фракций, смол, масел и наполнителей. Горячая прокатка. Сушка. Повторная пропитка. Обработка поверхности. Попытки добиться водостойкости без полной потери гибкости. Пометки о трещинах на морозе, о запахе, о способе удешевить состав, о том, что лучший результат получался на ткани с определённым плетением.

Это была почти кирза князя Поморцева. Не один в один, конечно, память моя была не справочником по химической промышленности. Но по сути почти оно. Искусственная кожа, которую можно пустить на сапоги, ремни, сумки, перчатки, элементы экипировки. Для армии просто идеальная находка, а для обувных фракций – настоящий кошмар.

– Вы понимаете, что у вас в руках? – спросил я.

– Понимаю. Потому и бегаю.

– Тогда бегать больше не будете. Будете работать.

Он посмотрел на меня с недоверием.

– Просто так?

– Нет. За долю, договор, жалование и под охраной. Но сначала я покажу это тому, кто может дать нам деньги, стены, людей и политический вес.

К Гладкову я пошёл уже с двумя папками. Кольцовские батареи и рыжовская искусственная кожа лежали рядом в моём портфеле, а поверх них – мои собственные пометки, сделанные карандашом и чернилами. Я не притворялся инженером. Не выводил формулы там, где не знал деталей. Зато добавлял то, что мог: возможные рынки, схему производства, военное применение, потребительские товары, риски, врагов, способы защиты, варианты патентования, необходимость отдельных цехов и строгого режима доступа.

Григорий Артемьевич Гладков принимал нас в своём доме, в кабинете, тотально пропахшем лекарствами и мощным китайским чаем. За окном шумел двор, по которому ходили люди его охраны, но внутри было тихо. Старик сидел в кресле, укрытый пледом, рядом дежурил личный лекарь. На столе уже стояла лупа, лампа с летучим огнём и пустая папка для заметок.

– Вы быстро вернулись с чертежами, Михаил Алексеевич, – сказал Гладков. – Я ведь просил не превращать день рождения Натальи в правление компании.

– До дня рождения ещё есть время. Выходит, что я успел.

– Скользкий ответ. Показывайте.

Он читал долго. Задавал вопросы о сырье для кирзы, о доступности хлопчатой ткани, о каучуке, о смолах, о том, какие кожевенные артели могут стать врагами, какие, наоборот, можно купить или втянуть в дело. Потом перешёл к батареям: что с металлами, где брать соли, насколько опасны растворы, можно ли делать малые осветительные блоки для складов, насколько батареи конкурируют с кристаллами и как скоро маготехнические палаты начнут хвататься за сердце.

Я отвечал честно. Где знал – говорил твёрдо. Где не знал – то приходилось заявлять, что требуется испытание. Где предполагал – там отмечал риск.

После часа расспросов Гладков положил листы на стол и неожиданно для меня рассмеялся. Он зашёлся хохотом так, что лекарь встревоженно подался вперёд, но старик отмахнулся. И всё же смех перешёл в кашель, после чего он провёл платком под глазами.

– Старый дурак, – сказал он наконец. – Всё-таки старый, но не совсем дурак.

– Простите?

– Я оказался прав. Сделал ставку на вас, и ставка уже начала платить. Материалы для армии и дешёвый ток против кристальных монополий. Две двери, за каждой – целая отрасль. И за каждой, конечно, люди с ножами.

– Ножи уже были. И винтовка.

– Значит, вы нравитесь рынку.

Я не удержался и усмехнулся:

– Странный у вас способ определять перспективность.

– Самый надёжный. Если тебя никто не пытается остановить, ты либо никому не нужен, либо ещё не нашёл золото. – Гладков постучал пальцами по папкам. – Условия простые. Читаловы получают необходимые вложения: помещения, оборудование, сырьё, юридическое оформление, охрану, часть управляющих людей и доступ к нашим торговым каналам. В обмен Гладковы получают сорок процентов владения будущими предприятиями по этим двум направлениям.

Я ожидал большего, гораздо большего. Как минимум контрольный пакет, чтобы они не боялись, что у меня сорвёт крышу и я решу продать свою часть другим людям.

– Это очень щадящие условия, Григорий Артемьевич.

– Да.

– Почему?

– Потому что за свою жизнь я научился искать союзников правильно. Раба можно купить целиком, но раб не растёт. Младшего партнёра можно задушить процентами, но он всю жизнь будет искать, как тебя обмануть. А союзник, который понимает, что с ним обошлись честно, приносит больше денег и меньше яда в чай.

– Читаловы кажутся вам такими союзниками?

– Вы кажетесь. Ваш род пока догоняет. Да и ваша старшая сестра – точно очень разумная девушка. Если она и не обойдёт своего брата, то точно станет далеко не самой худшей представительницей вашего дома.

– И ещё, – сказал Гладков почти небрежно, – ваш кредит в «Финансовом обществе Ермаков и компания» погашен.

Я замолчал:

– Вы не должны были…

– Конечно, не должен. Я захотел. Сумма мала по сравнению с тем, что мы сейчас обсуждаем, но оставлять нашего будущего партнёра с мелким банковским крючком в губе неразумно. Считайте это жестом доброй воли. Или раздражающей старческой привычкой убирать со стола мусор перед большой игрой.

– Благодарю.

И благодарность была искренней. Две тысячи теперь действительно казались каплей на фоне будущих вложений, но это была капля, которая ещё недавно висела у меня над головой отдельным грузом. Гладков одним движением снял этот груз и одновременно напомнил: он может решать мои проблемы быстрее, чем я успеваю их обдумать. И этого было достаточно для того, чтобы осознать всю его силу.

Но затем началась работа – страшная, плотная, почти без передышки. Люди Гладковых действовали так, как умеют только большие торговые дома: вчера ещё ничего не было, сегодня уже найден склад, мастерская, управляющий, бухгалтер, сторожа, поставщик ткани, человек по смолам, посредник по каучуку, договор с артелью на первые опытные партии и отдельная комната для Рыжова, где окна выходили во двор под охраной. Кирзовое направление решили запускать открыто, но под другим углом: «новый прочный материал для рабочей и армейской экипировки». Без громкого вызова коже, без лишних газетных криков, но с твёрдым расчётом на военный тест.

С батареями поступили иначе. Кольцов получил помещение при дальнем гладковском складе, куда не пускали никого без двойной отметки. Официально там ремонтировали измерительные приборы для чайных складов. На деле собирали первые элементы, проверяли мембраны, подбирали металлы и спорили о том, как сделать корпус безопасным. Это направление Гладков велел держать тихо.

– Кожу будут защищать сапожники и поставщики, – сказал он. – Неприятно, но понятно. А вот кристальные гильдии могут ударить тоньше. С ними лучше не шуметь, пока не будет работающего образца.

Полную секретность сохранить не удалось. Это стало ясно уже на четвёртый день. Один из людей Носова задержал в переулке возле нового цеха подозрительного приказчика, который слишком долго считал окна, слишком часто менял сторону улицы и имел в кармане записку с именем мастера, которого мы наняли на прокатку ткани. При нём нашли жетон частной охранной службы, связанной с домом Воробьёвых.

– Не доказательство, – сказал Носов, кладя жетон на стол.

– Но привет.

– Очень вежливый.

Враг не дремал. И чем быстрее росли наши начинания, тем активнее вокруг шевелились чужие руки. Но теперь мне было не страшно. Теперь я уже видел, куда бить в ответ.

На следующий день после инцидента мы с Гладковым отправились в Военное министерство. Старика, разумеется, сопровождала целая процессия: лекарь, двое охранников, секретарь, представитель торгового дома. Я ехал с ним в одном автомобиле, держа на коленях образцы: пару сапог из нового материала, ремень, две сумки, перчатки, подсумки и несколько пластин для испытаний на изгиб, влагу и истирание. Рыжов всю ночь почти не спал, доводя внешний вид сапог до приличия. Получилось грубовато, но не стыдно. Хотя к грубости солдатам было не привыкать – главное функционал, а уж о красоте можно подумать и попозже.

Курков же принял нас значительно быстрее, чем я мог ожидать. Генерал-майор выглядел так, словно последние события отняли у него сон, но добавили злости. На столе лежали карты предстоящих учений, бумаги по снабжению и несколько докладов с красными пометками. Увидев Гладкова, он встал. Не из вежливости, а потому что старик принадлежал к когорте людей, которых в Империи не игнорировали даже генералы.