Текст книги "Выскочка (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

Я назвал цену почти вдвое ниже хороших кожаных сапог. В кабинете стало тихо. Аладьин долго смотрел на меня, потом на Рыжова, потом на образец сапога.

– Вдвое?

– Почти. При опытной партии и условии письменного отчёта после месяца носки. Нам нужны данные, вам нужна обувь. Обе стороны рискуют, обе получают выгоду. Как по мне, это отличная сделка.

– Триста пар, – сказал он. – Для начала.

Рыжов едва заметно побледнел.

– Триста?

– Для железной дороги это не число, а проба пера, – сухо ответил Аладьин. – Представляете, сколько людей у нас работает? Одних только кочегаров на нашем направлении без малого полторы сотни. А это только кочегары.

Контракт подписали через час. Почти три сотни пар обуви. Отдельные условия по замене брака. Обязательный отчёт по износу. Возможность расширения поставки после испытаний. Когда Аладьин ушёл, я несколько секунд просто смотрел на подписи, а потом потянулся за чистой бумагой.

– Что теперь? – спросил Рыжов.

– Экспансия, – я хищно улыбнулся.

К вечеру я написал десятки писем для разных адресатов. Фабрики. Склады. Пристани. Почтовые службы. Извозчичьи артели. Дорожные общества. Частные охранные конторы. Строительные подрядчики. Речные перевозчики. Все, кому нужно было обувать людей в крепкое, дешёвое, рабочее. В письмах не было ни одного слова о революции, будущем и перевороте рынка. Только цена, прочность, водостойкость, опытные партии, отчёты, снижение расходов.

Я прекрасно понимал: такую рассылку не смогут не заметить производители кожаной обуви. Именно этого я и хотел. Пусть покажут зубы сейчас. Пока Гладковы рядом, Курков заинтересован, железная дорога подписала пробный контракт, а Воробьёвы ещё заняты собственной семейной злостью после дуэли. Если противник начнёт бить, мы увидим направление удара и успеем ударить в ответ. Это было гораздо лучше, чем ждать аккуратного удара ножом в спину. Уж что-что, а в столкновениях лицом к лицу я успел поднатореть и в этом мире.

Екатерина приехала на производство ближе к вечеру. Озадаченная. Даже встревоженная. В руках у неё был плотный конверт с императорской печатью.

– Это привезли в ресторан, – сказала она. – Императорский посыльный. Лично для тебя.

Внутри лежало приглашение на Императорский Приём. Приём – собрание важнейших людей Империи, крупных дворянских и купеческих родов, высших чинов, военных и тех, кого государь хотел видеть лично для разговора о важных делах страны.

Я перечитал текст дважды.

– Нас приглашают?

– Тебя, – сказала Екатерина. – Отдельной строкой указано, что глава рода Читаловых приглашён по личному распоряжению государя-императора. Миша… такой императорской милости наш род ещё не знал…

Глава 25

К Императорскому Приёму мы готовились так, словно не во дворец собирались, а на суд, где приговор уже вынесен, но ещё не объявлен. Вера и Мария, разумеется, видели в происходящем сказку. Императорский дворец, государь, высшие роды, придворные дамы, гвардейцы, музыка, золото, ордена – всё это для них звучало так, как для девочек и должно звучать: волшебно, тревожно и непостижимо далеко от обычной жизни. Они то и дело забегали в гостиную, задавали Екатерине вопросы, спорили между собой, какое платье приличнее, и смотрели на меня с таким восторгом, что я чувствовал себя мошенником, случайно выигравшим билет в ложу.

Но старшая сестра восторга не испытывала совершенно. Она проверяла мой фрак, перчатки, шейный платок, часы, запонки, трость, даже то, насколько заметно на левом рукаве лежит складка. Сестра держалась собранно, но я видел: её тревожит не одежда. Нас звали туда, куда Читаловы ещё недавно не могли попасть даже в качестве полезных мелких знакомых. Императорский Приём был не балом, не светским ужином и не благотворительным вечером у Гладковых. Это было собрание тех, кому государь позволял стоять достаточно близко к престолу, чтобы слышать не только музыку, но и шорох государственных дел.

– Ты понимаешь, что сегодня нельзя шутить так, как ты обычно шутишь? – спросила Екатерина, поправляя мне воротник.

– То есть умно, тонко и вовремя?

– То есть дерзко, опасно и тогда, когда лучше молчать.

– Постараюсь изображать покойного предка на портрете.

– У предков на портретах обычно больше благоразумия.

Носов, стоявший у двери, сухо заметил:

– На портретах по ним уже никто не стреляет. Оттого и благоразумные.

Екатерина бросила на него взгляд, но возразить не смогла. После недавних событий Степан Кузьмич получил в доме особое право говорить неприятные вещи без долгих предисловий. И пользовался им с военной экономией, но метко.

– Охрана дворца будет сильнее любой нашей, – сказал я.

– От чужого ножа, может, и сильнее, – ответил Носов. – От чужого слова охраны не бывает.

Именно поэтому Екатерина ехала со мной. Официально – как представительница рода Читаловых. Фактически – как человек, способный вовремя наступить мне на ногу, если я решу ответить кому-нибудь слишком честно.

Императорский дворец не походил на богатство Гладковых. У Гладковых деньги радовались себе. Они лились как из рога изобилия, но здесь всё было критически иначе. Хвастаться Годуновым не было никакого смысла, так что дворец лишь утверждал их власть всё больше. Широкие лестницы, колонны из тёмного камня, гвардейцы в парадной форме, гербы губерний под сводами, портреты Годуновых от Бориса первого до нынешнего Бориса пятого, громадные карты Империи. В каждом зале чувствовалась не роскошь сама по себе, а тяжесть государства, которое пережило Смуту, съело соперников, удержало престол и теперь смотрело на всех вошедших сверху вниз без необходимости поднимать голос.

На императорский приём собралось множество людей, чьи фамилии пропускать мимо ушей не стоило. Шереметевы разговаривали с Юсуповыми у колонн. Старый князь Долгорукий стоял рядом с представителем Ольговичей, и по их лицам было видно, что четыре века под властью Годуновых так и не научили древние роды искренне любить друг друга. Нарышкины, Воронцовы, Оболенские, Столыпины, Витте, Демидовы, Морозовы, Рябушинские, Третьяковы – дворянские, купеческие, промышленно-банкирские фамилии переплетались в залах, образуя живую карту силы.

Но были и другие фамилии, от которых у меня внутри странно ёкало. Молодой офицер Жуков из гвардейской артиллерийской школы. Сухой военный теоретик Тухачевский, споривший с Будённым о кавалерии и механических тягачах. Представитель департамента внешней торговли Громыко, слишком молчаливый для своего возраста. Инженер Косыгин при комиссии снабжения. Профессор Капица у группы маготехников. Капитан Курчатов, связанный с кристаллической энергетикой.

Гладковы присутствовали отдельно, большим плотным кругом. Григорий Артемьевич из-за здоровья сидел в кресле у стены, но от этого не казался слабее. Наталья стояла рядом, собранная, спокойная, в тёмно-зелёном платье, подчёркивающем и молодость, и достоинство дома. Увидев нас, она улыбнулась, но в этот раз без прежней лёгкости. После покушения на её собственном празднике между нами осталось много недосказанного.

Курков тоже был здесь. При параде. С орденами. И, к моему восхищению, снова в наших опытных сапогах.

– Михаил Алексеевич, – сказал он, когда мы подошли. – Екатерина Алексеевна.

– Ваше превосходительство, – поклонилась сестра. – Вы снова испытываете обувь?

– Солдат не спрашивают, удобно ли ему испытывать казённое снабжение в неподходящий день. Значит, и мне не к лицу капризничать. К тому же во дворце полы лучше, чем подмосковная грязь. Начнём с лёгкого.

– Надеюсь, сапоги не подведут.

– Если подведут, я скажу вам лично. Громко.

И после встречи с Курковым кавалькадой понеслась настоящая светская проверка. Люди подходили к нам не сразу, сначала присматривались, оценивали, сверяли слухи с действительностью, но всё же шли сплошным потоком. Для светского общества мы были слишком свежей темой, чтобы пройти мимо.

Первым подошёл сухой старик из Столыпиных. Его представили как Петра Аркадьевича, человека, державшего огромные земельные дела и комиссию по переселенческим хозяйствам. Он долго расспрашивал меня о рабочих столовых, сухом бульоне и цене питания для фабричных людей, но каждое слово у него было не про еду, а про порядок.

– Голодный рабочий слушает агитатора лучше, чем сытый, – сказал он.

– Сытый тоже слушает, если с ним обращаются как со скотиной.

Старик посмотрел на меня внимательно, потом едва заметно улыбнулся.

– Опасно прямолинейно. Но полезно.

Купцы были практичнее. Один из Рябушинских интересовался, можно ли газировку возить по речным складам. Морозов спрашивал о цене кирзовых ремней для фабричных рабочих. Демидовский представитель почти сразу заговорил о шахтёрских сапогах. Я же сразу предложил ему не простую обувку, а с металлическим квадратным носком. Да, дороже, да, тяжелее, но куда как безопаснее. Зато упавший камень пальцы не раздробит. Так что представитель заявил, что мысль интересная и обязательно доставит предложение самим заводчикам.

А вот люди Магического ведомства смотрели иначе. Один высокий чиновник с серебряным знаком академического совета на груди слишком мягко спросил, как моё здоровье после «известных стихийных перенапряжений». Второй поинтересовался, не ощущаю ли я остаточных холодных эффектов после применения огня. Третий упомянул, что поздно раскрытые маги часто недооценивают необходимость системного обучения.

– К счастью, я окружён людьми, которые напоминают мне об осторожности каждый день, – сказал я.

– Осторожность, Михаил Алексеевич, не заменяет школы.

– А школа не заменяет осторожности.

Чиновник улыбнулся:

– Разумеется.

Екатерина держалась великолепно. К ней обращались уже иначе. Не как к рыжей сестре ресторанщика, не как к девице, которой «пора бы замуж», не как к удобной цели для грязных намёков. После приглашения государя даже самые ядовитые языки стали осторожнее. Один старый Воронцов прямо поздравил её с «необычайным умением сохранить семейное дело в тяжелейших обстоятельствах».

Когда же в зал вошёл государь, разговоры стихли едва не моментально. Государь не был высоким гигантом, не сиял театральной харизмой и не нуждался в том, чтобы давить зал громом голоса. Он просто вошёл – и пространство перестроилось вокруг него. Спокойный, сухой, вдумчивый и опасный. По одним глазам было понятно, что ему нет необходимости прилюдно громить своих подчинённых, ведь и злость он способен проявить до опасности холодно.

Рядом шёл его младший брат, Великий князь Всеволод. Вот в нём чувствовалось другое: жёсткость, военная злость, нетерпение к слабости. После истории с манежем и похищением зал явно ожидал от него ярости, но сегодня он молчал.

Борис говорил недолго. Сначала о спасённых пленниках. О том, что Империя не забыла и не простит тех, кто попытался торговаться с престолом человеческими жизнями. О благодарности жандармерии, армии и Тайной полиции. О семьях погибших. О том, что смута всегда рядится в разные одежды, но суть её одна: заставить государство склонить голову перед страхом. Иногда даже удачно, но точно не в этот раз. Люди его слушали с большой внимательностью, но и не заметить сомнений было невозможно.

Потом он назвал несколько имён. Курков получил отдельное упоминание за действия после происшествия. Гладковы – за мужество, проявленное после покушения, и поддержку благотворительных дел. Ветров – за помощь при разборе дирижабельного расследования. Но затем он сделал короткую паузу, добавляя значимости следующим словам.

– Дом Читаловых, – произнёс Борис, и мне показалось, что зал стал тише ещё на один невидимый шаг, – недавно понёс тяжёлую утрату. Смерть Алексея Петровича Читалова могла бы сломить малый род, лишить его дела и достоинства. Но мы видим обратное.

Я почувствовал, как Екатерина рядом замерла.

– Екатерина Алексеевна Читалова сохранила семейное заведение, удержала людей и показала редкую твёрдость в обстоятельствах, где многие мужчины потеряли бы голову. Это достойно уважения.

Эта фраза ударила по залу сильнее любого приказа. Я видел, как несколько дам переглянулись, как представитель Воробьёвых, старший мужчина с тяжёлым лицом, чуть сильнее сжал губы, как Екатерина побледнела и впервые за вечер едва не потеряла своё идеальное самообладание. Я уж и не думал, что её можно выбить из полного спокойствия.

– Михаил Алексеевич Читалов, – продолжил Борис, – проявил мужество при спасении заложников, содействовал сохранению жизней после крушения дирижабля и, несмотря на молодость, уже показал, что дворянское достоинство измеряется не только древностью рода, но и делом, полезным Империи.

Меня вызвали вперёд.

Я шёл по залу под сотнями взглядов и впервые за долгое время был рад, что Екатерина так тщательно выбирала мой фрак. Глупая мысль, но в такие моменты мозг цепляется за мелочи, чтобы не думать о том, что тебя сейчас рассматривают люди, способные одним разговором поднять или утопить семейство.

Борис лично вручил мне знак ордена Святого Бориса третьей степени. Небольшой, строгий, красно-золотой, с тонкой эмалью и императорской короной над крестом. Не высшая награда, не безумный скачок для вчерашнего полудохлого ресторанного наследника, но достаточно высокая, чтобы зал понял: это не вежливость.

– Служите делом, Михаил Алексеевич, – сказал государь тихо, так, чтобы слышал прежде всего я.

– Постараюсь быть достойным, Ваше Императорское Величество.

– Постарайтесь быть полезным. Достойными себя многие считают заранее, но доказать этого неспособны. Не совершайте эту ошибку.

Он продолжил речь, и уже по первому изменившемуся тону я понял: сейчас прозвучит главное.

– Империя вступает в век, где служение должно принимать новые формы. Земля, кровь, чин и оружие остаются основой порядка, но к ним прибавляются промышленная отвага, научное дерзновение и забота о тех, чьим трудом держится держава. Мы не можем позволить, чтобы полезные начинания гибли от невежества, случайности или недостатка школы.

Вот оно. Я почувствовал, как в зале установилась звенящая тишина.

– Посему, – сказал Борис, – мы сочли правильным предоставить Михаилу Алексеевичу Читалову место особого слушателя Императорской Магической Академии по направлению промышленного применения стихийной магии. Не как юноше, нуждающемуся в надзоре, – продолжил государь, и от этой фразы мне стало особенно весело, потому что именно надзор и имелся в виду, – но как дворянину, чьё дарование, предприимчивость и верность могут принести пользу промышленному развитию Империи.

Сначала зал осознал масштаб. Потом первыми хлопнули Гладковы. Следом Курков. Потом купцы. Потом часть дворян. Затем уже весь зал, потому что не аплодировать императорской милости было бы признаком либо глупости, либо политического самоубийства.

Внешне это было невероятно. Читаловы получали признание. Академия. Императорская наука. Опытная база. Военное снабжение. Защита статуса. Екатерина рядом со мной стояла с таким лицом, словно не знала, можно ли позволить себе радость прямо здесь. Гладков-старший смотрел из своей стороны зала с довольным блеском в глазах. Курков кивнул мне почти незаметно, но одобрительно.

А я слушал аплодисменты и чувствовал, как вокруг меня закрывается не дверь даже. Клетка. Золотая, красивая, украшенная гербами, орденом и добрыми словами. Меня не связали. Можно сказать, что мне подарили ленту и самому затянуть себе на руках такой узел, чтобы лишний раз руками не размахивал. Зашибись.

Отказаться было невозможно. Отказ от такой милости стал бы плевком в лицо государю. Согласие давало знания, защиту, доступ к магической промышленности и шанс понять собственный дар. Но это сложно было назвать свободным развитием. Скорее заточением, которое многие бы приняли с удовольствием, но не я. Слишком много контроля со всех сторон, и избежать его невозможно.

После официальной части меня подвели к государю в малой галерее. Не одного, конечно. Рядом был церемониймейстер, недалеко стоял Всеволод, у окна – один из людей Тайной полиции, а в дальнем конце галереи беседовали двое министров. Но всё равно разговор оказался почти личным.

Борис смотрел на меня без враждебности. И от этого было сложнее.

– Вы понимаете, Михаил Алексеевич, что сегодняшняя милость открывает перед вашим родом большие возможности?

– Понимаю, Ваше Императорское Величество.

– И большие обязанности.

– Это тоже понимаю.

– Хорошо. Империи нужны люди нового склада. Не разрушители, не болтуны, не мечтатели с бомбой в кармане, а те, кто способен делать. Вы начали делать рано, быстро и рискованно. Это похвально, но опасно.

Я молчал.

– Ваш дар, по мнению специалистов, требует школы. Ваши промышленные начинания требуют фундаментального образования. А роду необходима защита от слишком стремительного роста. Академия может даровать вам всё это.

И возьмёт взамен не меньше, подумал я.

– Я благодарен за доверие.

– Доверие не отменяет наблюдения, – сказал Борис спокойно. – Но наблюдение не всегда враждебно. Иногда государство смотрит на человека потому, что хочет не дать ему погибнуть раньше времени.

Великий князь Всеволод до этого молчал, но теперь шагнул чуть ближе.

– Необученный дар, Читалов, рано или поздно убивает не врагов, а своих.

Фраза была резкой. Почти грубой. Но после Воробьёва, после лесной дороги, после пламени у ресторана спорить с ней было трудно.

– Я это помню, Ваше Императорское Высочество.

– Запомните лучше.

Борис бросил на брата короткий взгляд, и тот снова замолчал.

– С сентября, – продолжил государь, – вы будете в Академии. До этого времени занимайтесь делами, но без ненужного геройства. Ваши предприятия будут работать. Екатерина Алексеевна, насколько мне докладывают, вполне способна удержать управление. Гладковы заинтересованы в вашем успехе. Армия – тоже. Это редкое сочетание. Не растратьте его на гордость.

Меня отпустили обратно в зал, где ко мне тут же начали подходить с поздравлениями. Кто-то искренне, кто-то осторожно, кто-то с лицом человека, который уже пересчитывает свои прежние оценки. Представитель Воробьёвых поздравил тоже. Очень сухо. Очень правильно. И настолько холодно, что я почти увидел будущие неприятности в воздухе между нами.

Екатерина подошла ко мне позже, когда поток людей чуть ослаб.

– Миша, – сказала она тихо. – Это невероятно.

– Невероятно опасно, – дополнил я слова сестры. – Но ничего, справимся.

Хотя уверенности у меня не было никакой совершенно. Академия, как и любое замкнутое общество, должно быть наполнено множеством змей, которые наверняка пожелают сожрать меня. Но где наша не пропадала?