Текст книги "Выскочка (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

– Григорий Артемьевич. Михаил Алексеевич. Что вы принесли на этот раз? Надеюсь, не ещё один напиток.

– Обувь, – сказал я.

Я поставил сапоги на стол, следом ремни, сумки и перчатки. Курков взял один сапог, сжал голенище, провёл пальцем по поверхности, согнул подошву, посмотрел на шов.

– Не кожа.

– Нет.

– Но держит форму.

– Держит. Материал дешевле хорошей кожи, легче стандартизируется, лучше подходит для массового производства и может идти не только на сапоги. Ремни, подсумки, чехлы, рабочие перчатки, сумки, часть походного снаряжения, чехлы на технику и ещё очень много разного.

– Воду держит?

– Опытные образцы держат лучше плохой кожи, хуже лучшей выделки. Но это только первая партия.

Курков снял свой сапог без всякого смущения, примерил наш образец, прошёлся по кабинету. Потом ещё раз. Потом остановился и посмотрел на меня уже серьёзнее.

– По ноге сидит прилично. Жёстче, чем надо, но это правится колодкой. Запах есть.

– Уберём обработкой.

– На холоде?

– Нужно испытание.

– В грязи?

– Тоже.

– На марше?

– Обязательно.

Он кивнул и сел обратно.

– Качеством не хуже средних кожаных. До хороших пока не дотягивает, но если цена будет такой, как вы намекаете, это станет интересно. Очень интересно.

Гладков до сих пор молчал, давая мне говорить самому. Только сейчас он мягко добавил:

– Дом Гладковых готов обеспечить производство опытной партии, если министерство сочтёт испытания полезными.

– Министерство ещё не знает, что оно сочтёт, – сухо ответил Курков. – Но моя бригада узнает раньше.

Он взял перо и быстро написал распоряжение. Потом позвонил в колокольчик, вызвал адъютанта и велел оформить приказ на поставку опытной обуви и нескольких элементов экипировки для целого полка.

– Большой тест, – сказал Курков, подписывая бумагу. – В Подмосковье готовятся серьёзные учения. После истории с манежем обществу нужно увидеть, что жандармерия, полиция и армейские части не развалились и находятся в полной боеготовности. Марши, полевые лагеря, охрана объектов, взаимодействие с дирижабельными группами. Там и проверим вашу обувку. Если ноги солдат скажут спасибо, разговор продолжим.

Когда мы вышли из кабинета, Гладков молчал до самой лестницы. Потом остановился у окна, опираясь на трость, и посмотрел на меня с тем самым блеском в глазах, который совсем не соответствовал его древнему телу.

– Крупный заказ не за горами, Михаил Алексеевич.

– Если тест пройдёт удачно.

– Пройдёт. Или мы узнаем, что исправить, и пройдёт следующий. Важно другое: вы вошли в армейскую дверь не с просьбой, а с вещью, которую генерал надел на ногу и не снял до подписи.

– Вы заметили?

– Я стар, а не слеп. И пусть моё тело начало меня подводить, но глаз и ум остаётся острым.

Мы спустились к автомобилю. Уже у двери Гладков вдруг сменил тон.

– А теперь оставьте сапоги, батареи, бульон, газировку и все ваши будущие перевороты хотя бы на два дня.

– Почему?

– Потому что через два дня день рождения Натальи. И вы, молодой человек, должны готовиться к празднику.

Глава 22

Следующие дни мне пришлось готовиться к празднику. К настоящему светскому выезду, где любое неверное слово, неудачный поклон или плохой подарок могли стоить дороже, чем испорченная партия газировки. И это раздражало сильнее, чем я был готов признать.

В прошлой жизни я умел одеваться. Костюм, часы, обувь, уместный цвет галстука, понимание, когда нужно выглядеть дороже, а когда надёжнее, – всё это было частью профессии. Руководитель крупной компании не мог являться на серьёзную встречу в виде человека, которого случайно достали из дорожной сумки. Но местный высший свет оказался сложнее деловых ужинов с инвесторами. Здесь одежда говорила не только о вкусе и деньгах. Она говорила о роде, возрасте, трауре, положении, намерениях и даже о том, насколько ты осознаёшь собственное место в иерархии.

Поэтому процессом полностью завладела Екатерина.

– Нет, – сказала она, едва я показал первый вариант фрака.

– Почему?

– Потому что ты не старый сенатор, не вдовец и не человек, который пришёл хоронить надежду.

– Хорошее начало.

– Второй жилет тоже нет. Третий можно оставить, но только если мы захотим, чтобы тебя приняли за провинциального жениха, которого привезли показать перед обменом на приданое.

– Катя, я начинаю понимать, почему мужчины идут на войну. Там хотя бы понятно, откуда стреляют.

– В свете стреляют точнее.

Она подбирала ткани, пуговицы, перчатки, трость, цвет шейного платка, даже то, насколько заметной должна быть цепочка часов. В итоге мой наряд вышел строгим, молодым и достаточно дорогим, чтобы не выглядеть жалкой попыткой казаться богаче, чем мы были. Екатерина умела это тонкое искусство: показать достоинство без крика. Наверное, именно поэтому статья в газете так меня взбесила. Человек, написавший её, бил не просто по сестре, а по тому хребту, на котором держался наш дом.

С подарком вышло хуже. Я, полный деловой логики и искреннего желания не выглядеть жадным идиотом, предложил купить Наталье Сергеевне хорошее украшение. Не запредельное, конечно, не бриллиантовую диадему уровня императорской фаворитки, но изящную вещь: брошь, браслет, редкий китайский камень в оправе. В ответ Екатерина смотрела на меня очень долго и пристально. Настолько, что я на полном серьёзе искал дырку у себя на костюме.

– Ты это серьёзно?

– Украшение – нормальный подарок.

– Для кого?

– Для девушки на день рождения.

– Миша, Наталья Гладкова – младшая дочь одного из богатейших купеческих домов Империи. Если она захочет украшение, её семья купит пол-лавки вместе с ювелиром, его домом, его любовницей и собакой. А если молодой дворянин, которого она поддержала, принесёт ей дорогую безделушку, это может прозвучать как попытка ответить деньгами на покровительство. Или, что ещё хуже, как намёк.

– Какой?

– Такой, после которого старшие женщины в гостиных будут улыбаться, а Наталья получит повод обидеться.

Я потёр переносицу.

– Значит, я сглупил.

– Да.

– Прекрасно. Что дарить меценату, которому не нужны деньги?

– То, что подтверждает её дело.

Вот это уже было понятно. В тот же день я распорядился перевести часть семейных средств в один из детских домов столицы, связанный с благотворительными программами Гладковых. Туда же отправили сухой бульон на несколько недель, несколько ящиков лимонной газировки, немного сладких булочек от Звёздина и короткое письмо: «В честь дня рождения Натальи Сергеевны Гладковой, чья забота о детях и нуждающихся служит примером для всех, кто считает достаток обязанностью, а не только привилегией».

Екатерина прочитала текст и кивнула:

– Так лучше.

– То есть не ужасно?

– Даже хорошо.

– Потрясающий успех.

– Не привыкай – это дурная привычка.

В день праздника мы ехали вместе. Изначально приглашение действительно пришло лично мне, но после истории с похищением, крушением дирижабля и последующими событиями Гладковы отправили второе, отдельное приглашение Екатерине. Формально – как представительнице дома Читаловых и человеку, фактически управляющему рестораном в тяжёлые дни. Неформально – потому что Наталья Сергеевна явно понимала, что вести меня в высший свет без старшей сестры не очень хорошо. Ведь и ей нужно найти жениха, а день рождения дочери одного из известнейших семейств – отличный вариант.

Дом Гладковых за Москвой оказался не домом. И даже не особняком. Это был дворец. Купеческий, широкий, громадный, построенный с тем размахом, который появляется у людей, однажды решивших, что раз древние роды веками хвастаются гербами, то новые деньги будут хвастаться метрами, колоннами, стеклом, садами и количеством помещений, в которых легко заблудиться без проводника. Фасад тянулся вдоль подъездной аллеи так долго, что я успел мысленно подсчитать примерную стоимость камня, работ, кованых решёток, зимних галерей и охраны, после чего внутренний бухгалтер попросил меня остановиться.

– Закрой рот, – тихо сказала Екатерина.

Я понял, что действительно смотрю слишком откровенно.

– Я видел богатство, – пробормотал я. – Но это уже географическое явление.

– Не позорь меня перед швейцаром.

Швейцар, кстати, выглядел дороже большей части чиновников, с которыми я успел познакомиться. Нас провели внутрь по широкой лестнице, через вестибюль с мрамором, китайскими вазами выше человеческого роста и мозаичным полом, где журавли Гладковых летели через облака из полудрагоценных камней. Дальше были залы. Много залов. Один для приёма, другой для танцев, третий для карт, четвёртый для музыки. Отдельный театр на несколько сотен мест. Зимний сад под стеклянным куполом, где среди влажного тепла росли пальмы, апельсиновые деревья, чайные кусты и какие-то китайские цветы с названиями, которые даже проводник произносил осторожно. Библиотека занимала целое крыло и по размерам могла бы поспорить с крупным государственным собранием, а столовые тянулись вдоль анфилады так, что длинные столы там смотрелись не мебелью, а частью ландшафта.

– У них ещё псарня есть, – шепнула Екатерина, пока нас вели дальше. – С редкими породами. В том числе китайскими.

– Конечно. После библиотеки-государства и театра-дворца мне как раз не хватало императорской собачьей державы.

– Миша.

– Молчу.

Она несильно коснулась моего локтя, возвращая к действительности. И правильно сделала. Здесь нельзя было терять дар речи. Здесь его могли подобрать, красиво упаковать и обсудить в трёх гостиных до ужина.

В одном из залов мы встретили Куркова.

Генерал-майор явился при полном параде: мундир, ордена, перевязь, выправка человека, которому даже мягкий ковёр не мешает звучать как строевой плац. Но взгляд мой сразу упал ниже. На сапоги. Наши сапоги – кирзовые.

Пётр Иванович, будь он здесь, наверняка перекрестился бы от такого святотатства: генерал-майор на празднике у Гладковых, среди шёлка, жемчуга и парадных туфель, стоит в опытной армейской обуви.

– Ваше превосходительство, – сказал я, кланяясь. – Не ожидал увидеть наши изделия в столь торжественной обстановке.

Курков посмотрел на сапоги и невозмутимо ответил:

– Любой военачальник должен пробовать одежду, которую собирается надеть на своих солдат. К тому же удобнее, чем я думал. Жмёт только справа, но это уже вопрос к колодке, а не к идее.

– Учтём.

– Учтёте обязательно. Иначе солдаты учтут сами, но выражаться будут проще. А люди у меня суровые, на реверансы размениваться не привыкли.

Он перевёл взгляд на Екатерину и поклонился ей с уважительной строгостью:

– Екатерина Алексеевна. Рад видеть женщину, которая, по слухам, удерживает дом Читаловых от окончательного превращения в экспериментальную лабораторию.

– Слухи преуменьшают тяжесть задачи, ваше превосходительство.

Курков хмыкнул:

– Верю.

Празднество действительно было громадным. Гостей оказалось столько, что я быстро перестал пытаться запоминать всех по именам. Дворяне старых фамилий, купцы, чиновники, офицеры, меценаты, артисты, маги, промышленники, несколько иностранных представителей и журналисты, допущенные в специально отведённую часть зала. Столы ломились от блюд, причём слово «ломились» здесь почти не было преувеличением. Мясо, рыба, птица, пироги, фрукты, сладости, китайские деликатесы, французские сыры, индийские пряные закуски, аляскинская рыба, целые горы десертов, и среди всего этого – отдельный стол с нашими напитками.

«Шипучiя воды М. А. Читалова» стояли на льду рядом с вином и шампанским, каждая бутылка которого стоила едва ли не по нескольку офицерских зарплат. Я заметил, что их берут. Не массово, не так, как на вокзале, но именно берут. Из любопытства, из-за имени, из-за связи со мной, из-за Натальи. Какая разница. Первая задача бренда – попасть в руку. Всё остальное потом.

Музыканты сменяли друг друга. Пели романсы, играли квартеты, выступали артисты из императорских театров. Потом объявили поэтическое чтение.

И на сцену вышел Маяковский. Я едва не подавился глотком газировки, страшно при том закашлявшись и получив десяток ударов девичьей ладонью от сестры по спине.

Высокий, резкий, с голосом, который не просил внимания, а забирал его, он стоял перед полным залом дворян, купцов и чиновников и читал стихи, от которых у половины старших гостей лица становились каменными. Левые, дерзкие, рваные строки о городах, рабочих руках, новой силе улиц и том, что старый мир не вечен, даже если его стены сделаны из мрамора. В моём прошлом он был символом совсем другой эпохи, голосом революции, боли и железной энергии времени. Здесь он читал в купеческом дворце под покровительством именинницы, а Наталья слушала с явным удовольствием.

Я посмотрел на Наталью. Она стояла у края зала, чуть в стороне от старших родственниц, и улыбалась не светской улыбкой, а настоящей. Для неё это было не скандалом, а позицией. Пустить Маяковского читать такие стихи перед сливками общества – это был не каприз. Это был вызов, поданный на хрустальном блюде.

– Не закрывай рот, – тихо сказала Екатерина. – Опять.

– Я понял. Просто у меня сложные отношения с поэзией.

Однако чем дальше шёл вечер, тем сильнее я чувствовал, что роскошь, музыка, улыбки и стихи скрывают под собой тот же напряжённый город. После похищения на турнире все стали осторожнее. Охрана была повсюду. У входов стояли люди Гладковых, среди гостей двигались неприметные маги, у окон дежурили стрелки в гражданском. Праздник должен был показать, что семью не испугали, но сама необходимость показывать это говорила слишком о многом.

И, разумеется, среди гостей оказался Игорь Воробьёв. Я заметил его у колонны, когда он разговаривал с двумя молодыми дворянами. Красивый, вылощенный, с безупречной причёской и улыбкой. Увидев меня, он замолчал. Взгляд его скользнул к Екатерине, потом вернулся ко мне, и в нём плеснула такая желчь, что я даже удивился, как она не разъела ему глаза.

– Читалов, – произнёс он, подходя. – Вы удивительно живучи.

– Мне часто это говорят. Начинаю считать семейным достоинством.

– Ваша семья за последнее время приобрела странную славу. Рестораны, бульоны, шипучая вода, рабочие, левые газеты, дирижабли. Не скучно вам?

– Иногда хочется скуки. Но люди вроде вас заботятся, чтобы её не было.

Воробьёв улыбнулся шире:

– Осторожнее. В некоторых кругах дерзость простительна только тем, кто способен её защитить.

– А я пока не жаловался на полную беззащитность.

Напряжение стало заметным. Один из его спутников сделал полшага назад, другой оживился, ожидая скандала. Екатерина стояла рядом совершенно спокойно, но я чувствовал, что её пальцы сжали веер чуть сильнее.

Ситуацию спасла Наталья. Она подошла вовремя с хозяйской лёгкостью и группой высоких гостей, перед которыми вступать в конфликт было бы плохо.

– Господа, надеюсь, вы обсуждаете нечто приятное для моего праздника.

– Разумеется, Наталья Сергеевна, – сказал Воробьёв, поклонившись.

– Мы как раз проверяли, насколько разные представления о приятном бывают в высшем обществе, – добавил я.

Наталья перевела на меня взгляд с лёгкой насмешкой:

– Михаил Алексеевич, вы сегодня обещали мне быть гостем, а не причиной нового газетного заголовка.

– Я держусь из последних сил.

– Тогда держитесь ещё. И примите мою благодарность за подарок детскому дому. Мне сообщили утром.

Я поклонился:

– День рождения человека, который столько делает для детей, должен радовать не только гостей.

На её лице появилось мягкое выражение, ради которого стоило отказаться от любой броши:

– Это был хороший подарок.

Воробьёв услышал. Конечно, услышал. И ему это не понравилось. Но при Наталье он промолчал, а я уже почти решил, что вечер удастся пережить без пожара, дуэли и очередного визита доктора.

Почти.

Позже, когда часть гостей перешла в зимний сад, а в бальном зале готовились к танцам, Воробьёв снова оказался рядом. На этот раз Натальи поблизости не было. Курков разговаривал с кем-то из офицеров. Гладковы принимали поздравления. Екатерина стояла у окна, слушая старшую купчиху, и я направлялся к ней, когда услышал голос Игоря.

– Признаю, Читалов, вы нашли удобный способ прикрывать семейные затруднения благотворительностью. Сестра торгует, брат кормит бедных, младшие, вероятно, скоро будут разносить бутылки по вокзалам. Очень современно.

Я остановился.

– Выберите следующие слова осторожнее.

Он сделал вид, что не услышал предупреждения.

– Хотя, возможно, я несправедлив. Екатерина Алексеевна, без сомнения, обладает редким коммерческим талантом. Не каждая незамужняя девица способна так уверенно распоряжаться мужчинами на кухне и в кабинетах. Некоторые сказали бы, что для её положения это даже слишком свободно.

Екатерина побледнела. Веер в её руке остановился. Вокруг стало тихо не сразу, но быстро. Несколько гостей повернулись. Кто-то понял смысл сказанного, кто-то только уловил тон, но этого хватило. Воробьёв ударил туда же, куда била газетная статья. Не прямо, не грубо, но с расчётом: честь женщины легче испачкать намёком, чем прямым обвинением.

Я подошёл к нему на шаг.

– Игорь Васильевич, – сказал я ровно. – Вы сейчас оскорбили мою сестру.

– Я лишь отметил общественное впечатление.

– Значит, ответите за общественное впечатление лично.

Он поднял брови.

– Вы вызываете меня?

– На магическую дуэль. Здесь и сейчас, если хозяева дозволят.

В зале прошёл шорох. Воробьёв на мгновение застыл, потом улыбнулся. Видимо, решил, что я сам сделал глупость. Он не мог не знать, что я ранен, недавно вышел из больницы. А он был родовым огневиком, тренированным и здоровым.

– Принимаю, – сказал он. – Мой секундант – князь Оболенский.

Один из его спутников тут же выступил вперёд.

– Согласен.

Воробьёв повернулся ко мне с издевательской улыбкой:

– А кто же готов выступить вашим секундантом, Михаил Алексеевич? Или ваши новые друзья из лавочников ещё не прибыли?

– Я, – сказал Курков.

Генерал-майор возник сбоку так спокойно, что несколько человек вздрогнули только после его слова. На нём всё ещё были парадный мундир и наши кирзовые сапоги. Он посмотрел на Воробьёва без малейшего выражения и повторил:

– Я буду секундантом господина Читалова.

Игорь потерял часть улыбки. Гладковы не могли отказать. Дуэль оставалась священным правом дворянства, особенно когда речь шла об оскорблении чести женщины. Можно было попытаться отложить, уговорить, смягчить условия, но запретить без страшного скандала – нет. Старший распорядитель быстро переговорил с людьми семьи, затем с Курковым и Оболенским, после чего было решено провести поединок во дворе, на тренировочной площадке за зимним садом, где защитные барьеры ставились для домашних магических упражнений. И пусть у их семьи не было родовых магов, но даже так подобные гости нет-нет да появлялись.

Наталья нашла меня уже перед выходом.

– Михаил Алексеевич.

– Да?

– Вы уверены?

– Нет, – сказал я честно. – Но это нужно.

– Из-за Екатерины?

– Из-за семьи.

– Тогда победите.

– Постараюсь сделать это достаточно аккуратно, чтобы не испортить ваш праздник.

– После Маяковского мой праздник уже выдержит многое.

Во двор вышли почти все.

Ночной воздух был холодным. На площадке быстро установили барьеры: четыре стойки по углам, серебристая линия круга, защитная сетка для зрителей. Правила оговорили коротко. До пробития личного контура, явной невозможности продолжать бой или признания поражения секундантом. Запрещены удары в голову прямым пламенем, разрушение барьеров, атака после остановки.

Курков лично проверил мой контур.

– Силы есть? – спросил он тихо.

– Есть.

– Уверены?

– Достаточно.

– Воробьёв будет давить сразу. Он считает вас слабым после больницы. Не пытайтесь перекричать его огнём. Пусть тратится.

– Я так и собирался.

– Тогда не умрите. Мне нравятся ваши сапоги.

– Очень трогательная забота.

Воробьёв стоял напротив, снимая перчатки. Его руки уже светились красноватым жаром. Улыбался он спокойно, уверенно, с удовольствием человека, который получил возможность публично наказать раздражающего выскочку и ещё выйти из этого защитником собственного достоинства.

– Готовы, господа? – спросил Оболенский.

Курков посмотрел на меня. Я кивнул.

– Готов.

Воробьёв атаковал сразу, едва дождавшись команды. Он выбросил вперёд обе руки, и по кругу ударила широкая волна огня. Пламя шло низко, быстро, с загибом к моим ногам, заставляя либо отступить, либо прыгнуть, либо принять жар на защиту. Я выбрал отступление и воздух. Сдвинул поток в сторону, не гася пламя полностью, а отводя его дугой мимо себя. Барьер за спиной вспыхнул, зрители отшатнулись.

Второй удар пришёл сверху.

Короткие огненные всплески, плотные, как кулаки. Один, второй, третий. Я поднял защиту, смешивая жар и воздух, создавая перед собой дрожащую прослойку. Первый удар распался, второй продавил слой и обжёг рукав, третий едва не достал грудь. Контур на моём жилете мигнул жёлтым.

Воробьёв наступал. Он был хорош. Очень хорош. Тренированный родовой маг, привыкший к бою на ограниченном пространстве. Огонь у него был чище моего, послушнее, плотнее. Он бил сериями, менял высоту, подрезал дистанцию, вынуждал двигаться по кругу туда, куда ему нужно. Несколько раз я едва успевал уходить, и каждый раз толпа шумела громче.

– Что-то не видно вашей знаменитой живучести, Читалов! – крикнул он, посылая очередной веер пламени.

Я не ответил. Нельзя было сбивать дыхание. Я в ответ только считал. Его атаки были сильными, но слишком щедрыми. Воробьёв хотел не просто победить. Он хотел унизить. Показать, что я слаб, что мои газетные подвиги – случайность, что против настоящего родового мага я могу только пятиться. Он вкладывал в удары больше силы, чем требовалось, и каждый раз его огонь вспыхивал чуть ярче, чем нужно. Красиво. Эффектно. Дорого.

Я отступал. Шаг назад, поворот, защита, сдвиг воздуха, короткая вспышка в землю, чтобы сбить его следующий выпад. Один раз я поднял огонь навстречу, но тут же понял: в чистой силе проиграю. Тогда ушёл ниже, крутанул поток пыли с площадки и заставил его пламя потерять форму на долю секунды.

Но Воробьёв разозлился. Он поднял обе руки, и вокруг него развернулся огненный венец. Гости ахнули. Оболенский довольно улыбнулся. Я почувствовал, как жар давит на лицо даже через защиту.

– Хватит бегать! – крикнул Игорь.

Он ударил. Пламя пошло спиралью, сжимаясь к центру круга, отрезая мне боковые отходы. Хороший приём. Если принять на защиту – продавит. Если отступить – упрусь в барьер. Если прыгнуть – подхватит сверху.

Тогда я впервые за бой использовал воздух по-настоящему. Я резко вытянул поток из центра спирали вверх, вырывая из его огня дыхание. Пламя Воробьёва на миг просело, потеряло жадность, стало ниже и тоньше. Этой секунды хватило. Я шагнул внутрь, почти навстречу удару, чувствуя, как жар обжигает щёку, и собрал собственную силу не в шар, не в волну, а в узкий горячий толчок.

Воздух сжал пламя. Пламя окрасило воздух. Удар получился коротким, мощным и злым. Огненно-воздушный клин вошёл в защитный контур Воробьёва под грудь, не прожигая тело, но пробивая магическую оболочку. Нагрудный индикатор вспыхнул красным, его отбросило назад, ноги скользнули по камню, и он рухнул на одно колено у самой линии круга.

Тишина наступила мгновенно. Оболенский побледнел.

– Поражение, – произнёс он, и голос его не скрывал злости. – Секундант признаёт поражение Игоря Васильевича Воробьёва.

Курков кивнул:

– Принято.

Толпа выдохнула. Кто-то начал хлопать, потом ещё несколько человек, затем аплодисменты стали громче. Этого хватит газетам на неделю светских хроник.

Я опустил руки. Силы уходили быстро. Пальцы дрожали, лёгкие болели, в голове шумело. Но я стоял, пусть и желал рухнуть на ближайший стул, чтобы мало-мальски перевести дыхание.

Екатерина смотрела на меня из-за барьера. Бледная, прямая, с глазами, в которых было всё сразу: страх, гордость, злость и облегчение. Наталья стояла чуть дальше, рядом со старшим Гладковым. Она не хлопала. Только смотрела.

Я сделал шаг к Куркову, и в этот момент за спиной ударила вспышка жара. Воробьёв атаковал после признания поражения. Грязно и чертовски подло.

Я не успел подумать. Тело среагировало раньше. Воздух вокруг спины ударил назад, разворачивая меня, правая рука поднялась сама, а огонь вырвался наружу слишком резко, слишком близко, слишком сильно. Я не бил в грудь. Не целился в сердце. Я просто отразил атаку, сдвинул её в сторону и встретил чужой огонь своим.

Но мой огонь был уже не тем, что в начале дуэли. Пламя Воробьёва разорвалось передо мной, его собственный удар вернулся обрывком жара, а мой ответ прошёл по касательной к его лицу. Вспышка сорвала защиту, лизнула кожу от скулы к виску и оставила тёмный страшный след.

Игорь рухнул на землю, вереща так, что закладывало уши, а празднество затихло в одно мгновение.