Текст книги "Выскочка (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 23

Неизвестные

На празднике их никто не замечал. Впрочем, для такого пышного приёма это было неудивительно. Здесь собралось столько людей, что никто из хозяев дома не смог бы назвать по памяти и половину гостей, не прибегая к помощи своих секретарей и книги гостей.

Двое мужчин из этой толпы совершенно не выделялись. Оба одеты отлично, но ничего вызывающего. Один в тёмном фраке, с седыми висками и спокойным лицом университетского профессора, который давно уже привык слушать всякие бредни, нисколько при том в лице не меняясь. Второй был моложе, с тщательно повязанным галстуком, узкими пальцами и лёгкой скованностью в движениях, которую внимательный человек мог принять за последствие старой и неприятной раны. Они говорили мало, двигались неторопливо, угощение брали умеренно, не лезли к именитым гостям и не пытались привлечь к себе внимания. Люди охотно не замечали тех, кто сам просил быть незамеченным, благо на каждом шагу было достаточно людей, с которыми можно перекинуться парой фраз или утонуть в долгой дискуссии.

– Он должен был уже появиться, – тихо сказал младший.

Голос у него был ровный, но пальцы снова поднялись к лицу. Он почесал щёку, затем край подбородка, где под тщательно наложенной пудрой и умелой работой лекарей скрывался след ожога. Кожа там восстановилась плохо. Слишком глубоко вошло стекло, слишком близко прошёл жар, слишком много крови он потерял в тот вечер, когда встреча с Алексеем Петровичем Читаловым закончилась взрывом, смертью хозяина ресторана и исчезновением части бумаг. С тех самых пор лицо постоянно чесалось. Лекари уверяли, что это нервное, но было понятно, что лгут. Магическая регенерация иной раз оставляла память в ранах, отчего и пламя от лица полностью не уходило.

– Появился, – ответил старший.

Он обозначил взглядом часть помещения, где появились старшие из ныне живущих Читаловых. Молодой дворянин держался куда лучше, чем тот, кто не так давно вышел из комы. Даже трость в молодой руке не портила впечатления, наоборот, довершая образ.

Младший посмотрел на него и снова коснулся шрама.

– Изменился.

– Это было ожидаемо.

– Не в такой степени.

Старший промолчал. На его лице не отразилось ни согласия, ни возражения, но глаза стали внимательнее. Тот внимательно наблюдал за движениями, даже самыми мелкими, тогда как контекст этого общения его нисколько не волновал.

Позднее раскрытие часто меняло человека. Но здесь перемена шла глубже. Изменилось не только поведение, но и привычка двигаться, чего никто не ожидал. Для чужого человека такие изменения были почти незаметны, но вот наблюдатель ощущал эти изменения едва ли не спинным мозгом.

– Состояние после травмы могло ускорить процесс, – сказал старший наконец.

– Травма не создаёт того, чего нет.

Они замолчали, когда мимо прошли две дамы в сопровождении молодого офицера. Младший поднял бокал, сделал вид, что рассматривает вино на свет, и только после того, как посторонние отошли, продолжил:

– В отчётах говорилось о пяти баллах.

– В первичных отчётах.

– Затем огонь с нестабильным воздушным откликом.

– Затем воздух, проявленный в аварийных условиях.

– Затем этот странный синий спектр.

Старший впервые позволил себе лёгкое раздражение:

– Не здесь.

Младший опустил глаза:

– Разумеется.

Оба они понимали, что вокруг было слишком много ушей. Даже проходящие мимо официанты были не простыми людьми. Каждый человек Гладковых был ушами и глазами, запоминающим абсолютно всё, что только могло попасть ему на глаза.

Но вечер перестал быть томным, когда начался конфликт. Сначала небольшое напряжение у колонн, обмен репликами, появление Воробьёва, слишком заметная неподвижность Екатерины Читаловой. Затем Наталья Гладкова временно развела разговор, и младший даже усмехнулся.

– У девицы хороший инстинкт.

– У Гладковых плохих инстинктов не держат. Они купцы. Половина их дела в том, чтобы проявлять свои инстинкты.

Но вечер не собирался идти мирно. Когда Воробьёв задел Екатерину снова, на этот раз достаточно громко, чтобы слова легли в зал грязным пятном, Читалов двинулся вперёд без задержки. Не вспыхнул. Не начал кричать. Не стал искать поддержки взглядом. Просто подошёл и бросил вызов.

Старший едва заметно выпрямился:

– Интересно. Воробьёв не самый худший дуэлянт.

– Он ранен, – тихо сказал младший. – Он не успел восстановиться полностью.

– Тем важнее посмотреть, что останется, когда тело мешает силе.

Они вышли во двор вместе с остальными гостями, но заняли место чуть в стороне, за группой офицеров, откуда было видно и круг, и лица секундантов. Появление Куркова в роли секунданта Читалова младший отметил коротким взглядом.

– У мальчика появляются хорошие щиты.

Воробьёв начал сильно. Чистый родовой огонь, поставленная школа, уверенная атака, работа сериями. В техническом смысле он был лучше. Это было видно сразу. Сильнее поставлен корпус, ровнее выход энергии, меньше лишних движений, лучше контроль над температурой края. Такой маг мог уверенно побеждать в клубных дуэлях и казаться опасным противником большинству неподготовленных одарённых. Читалов отступал.

Младший на мгновение сжал бокал так сильно, что стекло хрустнуло:

– Не справляется.

– Смотри внимательнее.

Отступление Читалова не было паникой. Неровное, тяжёлое, с явной экономией сил, но осознанное. Он не пытался победить огонь огнём. Он тратил пространство, заставлял Воробьёва тратить энергию, работал не формами, а срывами форм. Воздух у него выходил грубо, но там, где другой неопытный маг ставил бы щит, Читалов менял условия удара. Сдвигал пламя. Гасил его дыхание. Разрывал край.

– Он чувствует среду, – сказал младший почти беззвучно.

– Наконец.

– Это выше расчёта.

Когда Читалов вошёл внутрь огненной спирали Воробьёва, младший перестал чесать шрам. Его рука застыла у лица. Старший, обычно неподвижный, подался вперёд на едва заметную долю. Удар получился неправильным. Воздух сжал пламя, пламя утяжелило воздух, и вся связка ударила в контур Воробьёва под таким углом, что защита не успела перераспределить нагрузку. Красный свет вспыхнул на нагруднике, тело Игоря отбросило назад, секундант объявил поражение.

На лице младшего появилось выражение, которое он тут же спрятал за бокалом. Восторг.

– Не увлекайся.

– Вы видели?

– Да.

– Он сильнее даже наших допусков.

– Пока он опаснее, а не сильнее. Не путай. Он не умеет контролировать свои силы, а значит, опасности от него куда больше, чем возможной пользы.

Но младший уже почти не слушал. В его голове, натренированной годами закрытых расчётов, сопоставлений и наблюдений, складывались новые таблицы, новые вероятности, новые линии. Они ожидали роста. Ожидали нестабильности.

Лучший результат. Нет. Это слово нельзя было произносить даже мысленно слишком громко.

Воробьёв атаковал со спины.

Оба наблюдателя напряглись одновременно. Причина была в профессиональном ужасе перед потерей ценного явления из-за грязной дворянской выходки. Если бы удар прошёл, годы скрытой работы могли оборваться на камнях купеческого двора, среди криков гостей и бессмысленного скандала.

Но Читалов развернулся.

Ответная вспышка прошла по лицу Воробьёва, оставляя ожог, крик, хаос, движение людей и начало новой родовой беды. Младший снова коснулся собственного шрама, на этот раз медленнее.

– Теперь его будут ненавидеть всерьёз.

– Его уже ненавидят.

– Воробьёвы попытаются убить.

– Уже пытались. И ты не хуже моего знаешь, что у них не получилось.

– Магическое ведомство заинтересуется глубже.

– Уже заинтересовалось.

– Тайная полиция?

– Сомов не слеп.

Младший повернулся к старшему:

– Значит, нам нужно забрать его раньше. Не пора ли нам начать действовать в открытую?

– Нет.

Ответ был тихим, но окончательным.

– Почему?

– Потому что нас заметят.

– А если его убьют?

Старший посмотрел на Читалова, вокруг которого уже собирались люди: Курков, Гладковские, Екатерина, Наталья, врач, охрана. Молодой дворянин стоял бледный, с дрожащими руками, но не сломленный. Не просил помощи, не оправдывался, не смотрел на Воробьёва с сожалением. Он уже понимал: война стала открытой.

– Тогда сделаем так, чтобы не убили, – сказал старший.

– Через кого?

– Через всех понемногу. Подсказать Гладковым, где смотреть. Подтолкнуть Сомова к нужной нитке. Увести от него тех, кто слишком рано задаст правильный вопрос. Пусть вокруг Читалова станет тесно от защитников, врагов и наблюдателей. В такой толпе труднее увидеть настоящую руку.

– Разумно. – Младший медленно кивнул. – Но что будем делать мы?

– Мы уходим в тень.

Читалов

Праздник не окончился, несмотря на не самый лучший исход произошедшей дуэли. В моём прежнем мире любое светское мероприятие после подобного превратилось бы в хаос, скандал, вызовы полиции, отменённую программу и потом неделю объяснений для прессы. Но Гладковы были Гладковыми, и их дом умел переваривать катастрофы лучше некоторых государственных управлений.

Игоря унесли лекари. Его секундант, бледный и злой, исчез вместе с ним. Часть гостей шепталась у колонн, кто-то с жадным блеском в глазах уже пересказывал увиденное тем, кто стоял слишком далеко, а несколько старых дворян смотрели на меня так, словно впервые решили всерьёз уточнить, из какой именно ветви происходят Читаловы и почему раньше никто не говорил им, что мы настолько неприятные люди.

Екатерина не отходила от меня почти четверть часа.

– Ты ранен?

– Нет.

– Рука?

– Цела.

– Лицо?

– Моё или Воробьёва?

– Миша.

– Моё цело.

Она выдохнула, но взгляд всё равно остался острым.

– Ты понимаешь, что теперь они не остановятся?

– Понимаю.

– Нет, не понимаешь. До этого они могли считать тебя помехой. После сегодняшнего они будут считать тебя личным оскорблением.

Я посмотрел туда, где ещё недавно лежал Игорь.

– Можешь считать, что это у нас ныне взаимно.

Потом подошёл Курков. Он не поздравлял. Только оглядел меня, кивнул и сказал:

– В следующий раз, когда противник признан побеждённым, не поворачивайтесь к нему спиной, пока его не связали, унесли или похоронили.

– Учту.

– Учтёте обязательно. Иначе ваши сёстры однажды придут ко мне с претензиями, почему я плохо исполнял обязанности секунданта.

– Вы и так спасли мне репутацию.

– Репутацию вы спасли себе сами. Я только стоял рядом и не мешал.

Пиршество тем временем продолжалось. Сначала это казалось невозможным, но Гладковы сделали всё почти бесшовно. Музыка вернулась. Гостей мягко, но настойчиво увели из двора в театральное крыло. По залам снова разнесли вино, шипучую воду, закуски и сладости. Распорядители улыбались, лакеи двигались быстрее обычного, старшие женщины семьи Гладковых беседовали так спокойно, что сам факт дуэли начинал казаться не катастрофой, а досадным эпизодом, который приличные люди обязаны обойти стороной ради именинницы.

Театральное выступление оказалось отдельным миром.

В домашнем театре Гладковых выступали лучшие актёры Московского Императорского Театра. Домашним его можно было назвать только по принадлежности хозяевам, потому что зал с ложами, росписью потолка, сценой, оркестровой ямой и занавесом из тяжёлого бордового бархата мог бы принять полноценную премьеру. И принимал, судя по качеству происходящего. Комедия сменилась музыкальным номером, затем вышла трагическая сцена, затем снова лёгкая пьеса с таким темпом, что даже самые оживлённые сплетники замолкли и начали смотреть.

Гладковы знали, что делают. Хорошо поставленный праздник оказался сильнее свежего скандала. Людям дали зрелище, музыку, еду, разговоры, возможность сделать вид, что всё под контролем. И они ухватились за это с явным облегчением. После похищения на турнире, крушения дирижабля и сегодняшней дуэли им всем хотелось верить, что мир ещё держится на своих местах.

Я же смотрел не только на сцену. После дуэли в доме стало больше охраны. Эти новые люди почти не отличались от обычных служащих. Один держал поднос, другой поправлял лампы, третий помогал гостям найти ложу, четвёртый стоял у бокового прохода с видом скучающего дворецкого. Но я уже достаточно насмотрелся на Носова, Сомова и людей Гладковых, чтобы видеть разницу. У этих «служащих» были слишком спокойные глаза. Они не смотрели на гостей как на гостей.

Бойцы родовой службы безопасности. Их стало больше настолько явно, что не заметить мог только человек, не желающий замечать. Впрочем, большинство гостей именно этим и занималось.

Наталья держалась от меня дальше, чем прежде. Сначала я списал это на последствия дуэли. Всё же день рождения, её праздник, её дом, её гости – и тут я обжигаю лицо человеку из влиятельного рода во дворе её семейного дворца. Да, Воробьёв сам атаковал со спины. Да, секунданты и свидетели это видели. Но свету не нужны факты, когда есть повод для разговоров.

Наталья не избегала меня открыто. Она улыбалась, когда наши взгляды встречались, принимала мои короткие поздравления, даже подняла бокал с моей газировкой, когда её попросили сказать несколько слов о благотворительном сборе. Но рядом не задерживалась. Не давала возможности для долгого разговора. Не подходила ближе, чем требовало приличие. И при этом иногда смотрела так, словно хотела убедиться, что я нахожусь именно там, где должен. Это было странно и настораживало сильнее, чем могло бы быть.

Конец праздника был назначен после фейерверка. О нём говорили весь вечер. Гладковы выписали пиротехников из Петербурга, существовавшего здесь, пусть и наречённого именем совершенно другого царя. Они добавили к обычным зарядам магические огненные фигуры, обещали цветы, драконов, журавлей над зимним садом и финальный залп в виде золотого дерева, распускающегося над дворцом. После театра гостей начали выводить на широкую террасу и в сад. Ночь была холодной, но ясной. Над домом висели звёзды, в парке горели фонари с летучими огнями, слуги разносили горячий сбитень, шампанское и пледы для дам.

Я вышел вместе с Екатериной. Наталья стояла впереди, ближе к лестнице в сад, рядом с несколькими родственницами и двумя молодыми купеческими наследниками. Гладков-старший из-за здоровья наблюдал из застеклённой галереи, но, я был уверен, видел всё. Курков находился чуть левее, рядом с офицерами. Люди охраны растворились по краям площадки.

Первый залп ударил в небо. Золотые искры раскрылись над садом огромным цветком. Гости ахнули. Второй залп ушёл выше, рассыпался зелёными звёздами, из которых сложились журавли Гладковых. Потом красные и синие огни прошли дугой над деревьями. Музыка из дома стала громче, и на несколько секунд даже я позволил себе просто смотреть.

Именно тогда движение у правой лестницы показалось неправильным. Один из лакеев нёс поднос с бокалами. Обычный жест, обычная походка, обычная ливрея. Но он держал поднос слишком высоко, закрывая правую руку от тех, кто стоял на террасе. Он шёл не туда, где было больше гостей, а по линии к Наталье. И, в отличие от настоящих слуг, не смотрел на лица тех, кому якобы собирался предлагать напитки.

Я уже начал двигаться, но не успел. Лакей дёрнул руку из-под подноса. Блеснуло узкое лезвие. Но тут же из толпы появилось три человека, в одно мгновение нейтрализовавшие неудачливого убийцу. Поднос выбили из рук, затем послышался влажный хруст ломаемой кисти, тут же заглушенный новыми взрывами.

Нападавший попытался дёрнуть челюстью, но ему тут же вставили кляп, закрыв всяческие попытки умереть. Всё оказалось под контролем силовиков, в которых только сейчас я признал не людей Гладковых, а бойцов Тайной полиции.

Из темноты у колонны вышел Виктор Андреевич Сомов.

– Наталья Сергеевна, – сказал он, чуть поклонившись. – Прошу простить испорченный фейерверк.

– Вы его не испортили, Виктор Андреевич, – ответила она ровно. – Вы подтвердили его необходимость.

Я посмотрел на неё. Потом на Сомова. Потом снова на Наталью.

– Значит, вы знали.

Она не стала лгать, лишь хищно при этом улыбнувшись:

– Предполагала.

Сомов поправил перчатку:

– После захвата турнира мы исходили из того, что часть сети осталась в столице. Праздник Гладковых был слишком заметной целью, чтобы они не попытались сделать ход. Особенно после публичного спасения Натальи Сергеевны и вашего участия в тех событиях.

– То есть праздник был приманкой?

– Праздник был праздником, – утвердительно сказал Сомов, позволив себе лёгкую ухмылку. – И одновременно возможностью. Мы работали в союзе с родовой службой безопасности Гладковых. Госпожа Наталья настояла, чтобы мероприятие не отменяли.

Я повернулся к ней:

– Вы поэтому держались в стороне?

– Если бы рядом со мной всё время стоял человек, который уже дважды срывал их планы, они могли бы выбрать другую цель или уйти. А нам нужен был тот, кто придёт достаточно близко.

– Замечательно, – сказал я. – Все вокруг сегодня торговали риском, просто мне забыли выдать прайс.

Наталья чуть опустила глаза, но не извинилась. И, пожалуй, правильно. Извиняться за удачную операцию, спасшую ей жизнь и давшую шанс найти похищенных, было бы странно.

Сомов тем временем наблюдал, как его люди уводят захваченного. У нападавшего уже связали руки, на шею надели ограничительный обруч, рот зафиксировали так, чтобы он не мог сомкнуть зубы. Живой. Первый живой после всех этих капсул с ядом.

– Он заговорит? – спросил я.

– Да, – сказал Сомов.

Просто. Без сомнений. От этого стало неприятно холодно. Хотя у местных чекистов должно было быть достаточно сил и опыта, чтобы развязывать и не такие языки. Пожалуй, одной только силы Сомова должно будет хватить. Он если и не вскипятит мозги, то залезет в самые дальние отделы человеческой памяти.

– И вы думаете, он знает, где держат остальных пленников?

– Не всё. Но достаточно, чтобы навести нас на цепочку. Люди такого уровня не знают главной норы, зато знают тропы к ней. Посыльных, явки, запасные комнаты, имена посредников. Иногда этого хватает.

Глава 24

Операция Сомова

Через три дня после праздника Гладковых Виктор Андреевич Сомов стоял на краю лесной дороги в Тверской губернии и смотрел на туман. Туман был низким, тяжёлым, утренним. Он цеплялся за сырые ели, лежал между стволами, прятал просеку и делал лес на редкость удобным местом для тех, кто не хотел быть найден. Впрочем, это уже не имело значения. Район был закрыт.

С севера стояла армейская цепь. Не пара взводов для вида, а нормальное полевое оцепление с пулемётными расчётами, сигнальщиками и двумя лёгкими маготехническими станциями. С востока лес перекрыла жандармерия, причём не столичные парадные красавцы, а люди из уездных команд, привыкшие ходить по болотам, искать беглых и не жаловаться на мокрые сапоги. С юга лежала река, а у переправ уже находились конные разъезды. Запад держала Тайная полиция. Кольцо было столь плотным, что прорваться через него сможет разве что муха.

Сомов не любил громких операций. Громкие операции хорошо смотрелись в газетах, но плохо работали в жизни. Чем больше людей знали о готовящемся ударе, тем выше шанс, что кто-нибудь проговорится, испугается, продастся или просто ошибётся. Однако после похищения в манеже и покушения на Наталью Гладкову выбор стал простым. Нужны были не отдельные аресты. Нужно было закрыть район целиком и не дать мятежникам уйти в лес, раствориться по деревням или вывезти пленников дальше.

Живой, которого смогли схватить на празднике, дал не очень много информации. Он мог держаться первые часы, потом из чистого упрямства или из простой уверенности. Менталисты смогли вытащить обрывки: старая смолокурня, лесная сторожка, склад у заброшенного тракта, знак серой повязки, два имени, одно неверное направление и одно настоящее. Но этого было достаточно, чтобы можно было начать охоту.

Сомов поднял руку. Его группа захвата была небольшой, но этого было достаточно, чтобы добраться до врага.

– Время, – сказал он.

Сигнал ушёл без звука. Один кристалл в руке связиста мигнул, затем второй ответил тусклым зелёным огнём. Северная цепь начала сжиматься. Восточная – тоже. У реки взлетела сигнальная птица жандармского мага, показывая, что переправы закрыты. Всё двигалось тихо, тяжело и неотвратимо.

Убежище нашли в низине за старой смолокурней. Снаружи оно не выглядело значительным. Полуразрушенные сараи, обваленный навес, чёрная труба, несколько куч гнилых брёвен и две тропы, уходящие в лес. Но земля вокруг была слишком свежо притоптана. У дальнего сарая стояла сторожевая точка, плохо замаскированная под дровяной штабель. Над крышей висел слабый след подавляющего артефакта.

– Посты снять без выстрелов, – сказал Сомов.

Двое бойцов ушли вправо. Ещё один растворился в тумане слева. Через полминуты на сторожевой точке коротко хрустнула ветка, затем всё стихло. Сомов не повернул головы. Он смотрел на дверь сарая, за которой, по данным ментального извлечения, должен был быть вход вниз.

Первый выстрел прозвучал, когда один из мятежников всё же заметил движение у стены. Он успел поднять револьвер, выстрелил почти в воздух и тут же упал, получив ментальный удар. Второй попытался рвануть сигнальную верёвку, но руническая перчатка одного из бойцов ударила по механизму, срезая крепление вместе с пальцами. Крик оборвался. Подавители вошли следом, серые кристаллы погасили внутренние амулеты, и дверь сарая вынесли одним направленным толчком земли.

Штурм длился меньше трёх минут. На первом уровне оказалось восемь человек. Четверо погибли сразу, двое попытались применить артефактные жезлы и были срезаны ледяными ударами по рукам и груди, ещё двое отступили вниз. Сомов шёл третьим, не спеша и не останавливаясь. Его сил было достаточно для того, чтобы просто давить силой всяческое сопротивление.

Внизу мятежники встретили их баррикадой из ящиков и мебельных щитов. Кто-то кричал о свободе, кто-то о предателях народа, кто-то просто матерился. Ответа Сомов не давал. Его люди не пришли спорить. Огонь подавили паром. Второй проход вскрыли через стену. Воздушник выбил дым обратно в коридор, не давая спрятаться за завесой. Жандармы, вошедшие с другого входа, перекрыли отход к старому колодцу. Когда один из мятежников попытался вытащить из кармана капсулу, боец Тайной полиции сломал ему челюсть рукоятью карабина. Бесполезно. Тот успел проглотить яд раньше, чем его связали. Другие поступили так же.

Не все имели капсулы, но те, кто не имел, просто не сдавались. Один бросился на клинок. Второй подорвал маленький заряд у собственных ног, убив себя и ранив двух жандармов. Третья, совсем молодая женщина с серой повязкой на рукаве, до последнего держала коридор водяными лезвиями, пока её не срезал армейский стрелок. Когда бой закончился, живых мятежников почти не осталось. Те двое, кого взяли связанными, умерли от яда до прибытия лекарей.

Сомов смотрел на тела мятежников без всякой злости. Он давно уже перестал смотреть на мёртвых как на врагов. Но он поймал себя на мысли, что люди были готовы не только к войне, но и к собственному исчезновению. Причём умирали быстро, правильно, если так вообще можно было сказать. Значит, кто-то опытный им противостоял, и забывать этого не стоило. Этот противник успел щёлкнуть даже Тайную полицию по носу, и что-то подсказывало, что это была отнюдь не последняя акция.

Пленников нашли за второй железной дверью. Дверь была усилена рунами подавления. Ключа не оказалось, поэтому землю под порогом разжали, металл перекосило, петли лопнули под совместным ударом двух магов. За дверью находились три комнаты, переделанные под камеры. Внутри – грязные тюфяки, ведро, кувшины с водой, бинты, несколько кристаллов слабого света и люди.

Сомов узнал их по спискам. Молодой князь Шаховской, пропавший с турнира. Дочь чиновника из Департамента путей сообщения. Два боевых мага родовых клубов. Купеческий наследник, раненный при захвате. Племянник одного из сенаторов. Ещё трое, которых в первые часы считали погибшими или вывезенными дальше. Измученные, грязные, некоторые со следами побоев и подавляющих браслетов на руках, но живые.

– Всё, – удовлетворённо сказал Сомов.

Михаил Читалов

О блестящей операции Тайной полиции я узнал прямиком из газеты. В то время я сидел в кабинете ресторана, пил чай, который отчаянно пытался заменить мне нормальный кофе и каждый раз проигрывал с разгромным счётом, и читал «Столичного Вестника». Газетчики не жалели чернил: «стремительный удар», «мятежное гнездо раскрыто», «заложники освобождены», «слаженные действия Тайной полиции, жандармерии и воинских частей», «государственная воля пресекла злодейский замысел».

Имя Сомова, конечно, не называли. Но глупо было не предполагать, что его нет между строк. В сухости операции, в отсутствии лишних подробностей, в том, как газета ловко уходила от ответа на вопрос о том, как же мятежники смогли устроить столь серьёзное происшествие в самом центре столицы. Однако же газета с восторгом рассказывала, как быстро государство смогло исправить последствия. Пленников нашли, и для многих это было главное, но что-то мне подсказывало, что невозможно так быстро разделаться с группировкой, у которой имелись возможности организовать подобного рода выступление.

Я отложил газету и поймал себя на мысли, что можно было наконец хоть немного выдохнуть. Почти одновременно принесли вторую новость: подмосковные учения с участием армии, жандармерии и полицейских подразделений назначены на ближайшие дни. Там же должны были испытывать нашу опытную обувь и часть экипировки из нового материала.

– Поедете? – спросила Екатерина, заглянув в кабинет.

Я посмотрел на собственную ногу, на стопку писем, на отчёты по батареям, на записи по газировке и на бульонные поставки.

– Нет.

– Серьёзно? – брови сестры взметнулись вверх. – Ты отказываешься от возможности лично посмотреть армейский тест?

– Курков разберётся без меня. У него опыта вагон и маленькая тележка. Если обувь плохая, солдаты скажут так, что даже на Аляске услышат. Если хорошая, бумага придёт сама. А я, если снова полезу в гущу событий, доктор Вельяминов найдёт меня и прибьёт медицинским справочником.

– Впервые за долгое время ты сказал что-то разумное.

– Не привыкай.

Вместо учений я отправился к Кольцову. Производство батарей держали тихо, почти подпольно, хотя формально всё было чисто. Помещение при дальнем гладковском складе уже изменилось до неузнаваемости. Там, где раньше хранили ящики с чайной упаковкой и запасные детали к складским подъёмникам, теперь стояли длинные столы, стеклянные сосуды, аккуратно подписанные банки с солями, металлические пластины, мембранные рамки, сушильный шкаф и небольшая испытательная линия. Несколько помощников в фартуках работали под надзором Кольцова, и сам изобретатель выглядел впервые не затравленным, а живым. Уставшим, злым до невозможности, фанатично сосредоточенным – но живым.

– Вы рано, – сказал он вместо привычного приветствия.

– Хорошие хозяева всегда прибывают не вовремя.

– Тогда вы прекрасный хозяин.

На столе перед Кольцовым лежал фонарик. Самый обычный, ручной, привычный электрический фонарь, пусть и в явно опытном корпусе – слишком грубом, тяжеловатом и угловатом. Впрочем, пусть корпус и был тяжеловат, но самое главное было в том, что работал он не от магического кристалла, а от солевой батареи конструкции самого Кольцова.

Увидев мой интерес, изобретатель взял фонарь, направил его в сторону стены и нажал на кнопку, ударив лучом света в побелку стены. Сильно слабее, чем привычные мне фонари из двадцать первого века, свет был тёплым, но всё же это было электричество. Переносной, независимый от дорогостоящих кристаллов – настоящий луч будущего, пробившийся удивительным образом сквозь все проблемы.

– Фонари у нас имеются, – заметил Кольцов, показывая мне собственное изобретение. – Дорогие они с лицензированным кристаллическим сердечником. Мой образец пока вышел слишком тяжёлым и определённо требует доработок, но даже в таком виде обойдётся конечному покупателю в пятнадцать раз дешевле.

– Пятнадцать⁈

– Да. – Кольцов замялся. – Хотя я должен признать, что энергоёмкость кристаллов всё же будет выше, чем у моих батарей. Примерно в три раза, но всё же. Если вы сможете дать мне больше времени, то я постараюсь доработать конструкцию и производство корпусов с мембранами, тогда всё может стать экономически ещё более целесообразным.

Кольцов посмотрел на меня внимательнее, видно, не заметив на моём лице большого удивления.

– Вы понимаете?

– Портативный свет. Сигналы. Ночные работы. Железные дороги. Склады. Шахты. Полиция. Армия. Дома, где не хотят платить за кристаллическую установку. А дальше – звонки, малые приборы, измерители, переносные устройства, которые ещё предстоит придумать. Если человек может взять энергию с собой, то это меняет всё.

Изобретатель молчал несколько секунд. Потом медленно улыбнулся.

– Именно.

Я пожал руку Кольцова – сухую и потрескавшуюся от долгой работы.

Но от Кольцова я поехал прямо на кирзовое производство. Вот уже там темпы были совершенно другие. Если батареи росли в тишине и максимально возможной конспирации, под замком, то кирзовый цех шумел как при стахановском движении. Пропиточные ванны, прокатные валы, сушильные рамы, раскройные столы, сапожные колодки, нитки, подошвы, ременные заготовки, мешки ткани и бочки со смолистыми составами – всё двигалось, стучало, нагревалось и требовало новых рук.

Гладковы придали сильно ускоренный темп. Они решили снабдить собственных складских и фабричных рабочих обувью из нового материала. Сначала я принял это за жест доверия, потом понял, что старик Гладков сделал ещё один расчёт. Если его рабочие начнут носить эти сапоги до армии, мы получим испытание в реальных условиях. Да, они сильно отличаются от военных, но не одной ведь армией едины. Заодно слух о крепкой дешёвой обуви пойдёт прямо по ушам людей путём известнейшего сарафанного радио.

К удивлению моему, на производственной конторе меня ждали. Но там был не только сам Рыжов и управляющий производством, но и совершенно незнакомый мне мужчина в форменном наряде железнодорожного ведомства.

– Инженер-приёмщик Московско-Волжской железнодорожной службы, Николай Фёдорович Аладьин, – представился он. – До нас дошли сведения, что вы испытываете новый материал для рабочей обуви.

– Сведения у вас быстрые, – удивлённо хмыкнул я, смотря на управляющего, который лишь плечами двинул.

– А мы ухом к рельсам прикладываемся и все слухи слышим, – приёмщик хохотнул. – Прошу прощения, профессиональный юмор. – Он улыбнулся мне, смотря прямо в глаза. – Правда ли это?

Мне этот инженер понравился. Аладьин говорил прямо. Железной дороге нужна крепкая обувь для путейцев, обходчиков, ремонтных бригад, складских рабочих, стрелочников. Кожаные сапоги дороги, изнашиваются быстро, в сырости требуют ухода, а экономить на обуви рабочих выходит себе дороже: больные ноги, травмы, задержки, жалобы, потери времени. И ведь не из большой любви к народу им это необходимо, а из практического интереса – железная дорога должна развиваться. Так что Аладьин хотел от меня опытную партию, но не хотел платить цену кожи за материал, который ещё не доказал себя.