Текст книги "Место под солнцем (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Церемония на этом не закончилась. По моему приказу Луков выстроил смешанный караул из казаков и индейских стрелков для постоянной охраны флага. Обручев зачитал первые, записанные на бумаге, законы Вольного Города – простые, суровые, но справедливые правила общежития, защиты и труда. Мы роздали всем семьям, включая индейские, письменные гарантии на их земельные участки.

Праздник длился до вечера, но был уже иным, нежели свадебный. Более осознанным, более солидным. Люди говорили тише, смотрели увереннее. Дети тыкали пальцами в небо, на трепещущее полотнище. Старейшины индейских родов, стоя рядом со мной, смотрели на флаг, а потом на свои новые дома и пашни, и в их взглядах читалось принятие. Они связали свою судьбу с этой новой силой, и теперь эта сила обрела имя и знак.

Когда стемнело и площади опустели, я ещё долго стоял у мачты, слушая, как скрипят блоки под напором ночного ветра. Где-то в казарме пели казачьи песни. Со стороны индейского посёлка доносился мерный бой барабана. В кузнице, судя по ритмичным ударам, Гаврила или его ученики ещё работали, перековывая новую крицу в нечто полезное.

Мы сделали невозможное. Мы выжили. Мы укрепились. Мы создали нечто целое из осколков разных миров. Путь впереди был долог и опасен. Испанцы ещё могли опомниться. Американцы с востока, англичане с севера – рано или поздно они проявят интерес. Да и сама Россия, узнав о нашем самоуправстве, могла прислать не корабли с колонистами, а фрегаты с десантом.

Но теперь у нас было что защищать. Не просто выживание, а идею. Место, где человек, независимо от того, родился он на берегах Невы или в долине Сакраменто, мог стать хозяином своей судьбы, уперевшись спиной в собственный труд и волю.

Я погасил фонарь и пошёл к своему дому, оставляя флаг на ночной вахте. Завтра с рассветом начнётся новая работа. Нужно расширять литейный двор, увеличивать посевы, укреплять границы, налаживать связи с нейтральными племенами в глубине континента, готовить документы для возможной, крайне осторожной, торговли с американскими кораблями. Дела не кончались.

Энергия, порождённая поднятием флага, требовала немедленного закрепления в чём-то более материальном, чем ткань и эмоции. Вернувшись в свой сруб, я отодвинул в сторону усталость. Теперь, когда символ был явлен миру, предстояло выковать для него прочное правовое основание. Идея Вольного Города не должна была остаться просто громкой фразой, брошенной в толпу. Ей требовалась конституция, пусть и примитивная, набор правил, которые переведут наш хаотичный рост в управляемое русло.

Следующие сутки растворились в бесконечной череде формулировок. Я не покидал дома, отгородившись от повседневных забот. На грубо сколоченном столе множились листы бумаги, испещрённые моим торопливым почерком. Рука начинала ныть и предательски дрожать, но я лишь откладывал перо, чтобы размять пальцы, и снова погружался в работу. Из памяти выуживал обрывки знаний о магдебургском праве, уставах казачьих войск, принципах местного самоуправления. Всё это нужно было переплавить во что-то простое, ясное и железобетонное.

Я начал с основ. Первый раздел: «О земле и собственности». Каждая семья, вне зависимости от происхождения, получала надел в вечное владение с правом наследования. Налог – десятая часть урожая или его эквивалент в труде на общественных работах. Второй раздел: «О власти и управлении». Всё просто: я – верховный правитель, голова. Совет министров – Луков, Обручев, Марков, Мирон – мои руки. Их решения, скреплённые моей подписью, закон. Третий: «О воинской повинности». Все мужчины от восемнадцати до сорока пяти лет – в ополчении. Казаки и подготовленные индейцы – ядро постоянных сил. Четвёртый: «О суде». Судьёй по мелким тяжбам – Мирон и старейшины, по серьёзным – я или назначенный мной человек. Принцип – равное наказание за равные проступки, вне зависимости от чина или племени.

Каждый пункт рождался в мучительном поиске баланса между справедливостью и жёсткой необходимостью. Нужно было дать людям ощущение стабильности, но не развратить их вседозволенностью. Законы писались кровью и потом этой земли, они должны были пахнуть дымом кузницы и сырой почвой, а не пылью канцелярий.

На вторые сутки, когда в печи догорали последние поленья, а глаза слипались от напряжения, в дверь постучали. Вошёл Обручев. Его лицо, всегда озабоченное, на сей раз выражало скорее деловую сосредоточенность, чем тревогу.

– Простите, что отрываю, Павел Олегович. Но отчёты готовы. Пора бы ознакомиться.

Он разложил на столе передо мной несколько листов, аккуратно заполненных столбцами цифр и пометок.

– Уголь, – начал он, тыча пальцем в первую графу. – Запас на три печи, как вы приказывали. Две уже работают, третью закончим к концу недели. Углежоги жалуются на сырость в лесу, но выдают норму. Провиант. Зерно из испанских амбаров посчитали окончательно. С учётом нового урожая, который обещает быть, и припасов от индейцев – до весны продержимся без проблем. Рыбы и дичи тоже в достатке. Марков говорит, что с витаминами будет тяжеловато к концу зимы, но цинги пока не ждёт.

Я кивал, пробегая глазами по цифрам. Картина вырисовывалась обнадёживающая. Запасы, которые ещё несколько месяцев назад казались нам сказочным богатством, теперь были просчитаны, учтены и распределены. Работа Обручева по наведению элементарного хозяйственного порядка начинала приносить плоды.

– От Лукова, – продолжил инженер, перекладывая следующий лист. – Оружейные запасы. Фузей исправных – девяносто три. Штуцеров – двадцать два. Пороха – двести с лишним пудов. Свинца – около трёхсот. Ядер и картечи для наших пушек – полный боекомплект плюс треть про запас. Казаки свои карабины и шашки содержат сами, учёта не требуют. По донжону. Камень из карьера идёт хорошо. Фундамент по чертежу уже начали рыть на холме у северных ворот. Луков просит ещё два десятка рабочих, чтобы успеть до серьёзных заморозков кладку подвести.

Я откинулся на спинку грубого стула, ощущая странную смесь удовлетворения и лёгкой оторопи. Всё шло. Не просто как-то, а на удивление гладко. Поставленные задачи выполнялись, ресурсы росли, люди работали без явного надрыва. Даже конфликт из-за свадьбы обернулся в итоге укреплением связей. Такое ощущение, что колония, получив первый мощный импульс, теперь набрала инерцию и катилась вперёд по накатанной колее. Это была хорошая, но тревожная мысль. Удача редко бывает постоянной. Значит, где-то копится напряжение, назревает проблема, которую мы не видим.

– Прикажите Лукову выделить людей из числа новоприбывших переселенцев на кладку донжона, – сказал я, возвращая листы. – Но чтобы это не шло в ущерб заготовке дров на зиму. И пусть Черкашин усилит дозоры на дальних подступах. Слишком уж всё тихо стало после истории с теми воинами. Не верю я в их полное исчезновение.

Обручев сделал пометку в своём вечном блокноте, кивнул и вышел, оставив меня наедине с почти законченным сводом законов и смутным предчувствием. Я взглянул в заледеневшее оконце. За стёклами, под низким свинцовым небом, колония жила своей размеренной шумной жизнью. Дымились трубы, слышались отдалённые окрики, где-то стучал топор. Всё как всегда. И всё же внутренний голос, тот самый, что когда-то подсказал бежать из Петербурга, тихо настойчиво звучал где-то в глубине сознания.

С силой отогнал от себя эти мысли. Паранойя – плохой советчик. Нужно было заканчивать работу. Я снова взял перо, чтобы оформить заключительные положения – о приёме новых граждан, о торговле, о школах. Буквы расплывались перед глазами.

И в этот момент снаружи раздался не просто шум, а сдавленный крик, тяжёлый лихорадочный бег по скрипучему снежку. Дверь распахнулась с такой силой, что она ударилась о стену. На пороге стоял молодой казак, один из тех, что несли вахту на северном мысу. Его лицо было багрово от быстрого бега, рот ловил воздух.

– Павел… Олегович! – выдохнул он, едва переводя дух. – Корабли! В залив входят!

Всё внутри мгновенно сжалось в ледяной ком. Перо выпало из пальцев, оставив кляксу на последнем параграфе. Я вскочил, опрокидывая стул.

– Сколько? Чьи? – вопросы вырвались автоматически, в то время как ноги уже несли меня к стене, где висела портупея с тесаком и пистолетами.

– Три… Три парусника! Больших! С запада идут! Флагов не разобрать!

В эту же секунду с центральной площади, с мачты, где развевался наш жёлто-красно-чёрный стяг, донёсся резкий прерывистый звон колокола. Сигнал тревоги. Медные удары, тяжёлые и зловещие, разнеслись над затихшим в одно мгновение городом.

Я выбежал на улицу. Тишина, что на секунду повисла после первого удара колокола, взорвалась хаосом. Из домов выскакивали люди, хватая висевшее у дверей оружие. Женщины с криками загоняли детей внутрь. Казачья казарма выплюнула на площадь десяток вооружённых всадников – конный резерв Лукова. Со стороны индейского посёлка неслись отрывистые командные крики – там тоже услышали сигнал и понимали его значение.

Не теряя ни секунды, я рванул к берегу, к нашей главной береговой батарее. Ноги скользили на подмёрзшей земле, грудь разрывал холодный воздух. Мимо проносились бегущие ополченцы, их лица были искажены не страхом, а сосредоточенной яростью. Мы так долго готовились к удару с суши, что сама мысль об угрозе с моря казалась абстрактной. Ошибка. Глупая, непростительная ошибка.

Взбежав на земляной вал, окружавший орудийные позиции, я упёрся руками в холодное бревно амбразуры. Передо мной открылась вся ширь залива. Вода, обычно серая и спокойная, сейчас казалась неестественно тёмной под низко нависшими облаками. И по этой воде, разрезая свинцовую гладь, шли они.

Три корабля. Не наши утлые струги и даже не «Святой Пётр». Настоящие парусники с высокими мачтами, сложным такелажем, пушечными портами в бортах. Они шли строем, клином, медленно, величаво, с небрежной уверенностью хозяев моря. Расстояние ещё не позволяло разглядеть детали, но силуэты были знакомы по десятку книг и гравюр. Это были не испанские галеоны и не русские бриги. Лёгкость линий, характерный изгиб носовой части…

Я почувствовал, как по позвоночнику бежит целый табун холодных мурашек. И страх этот разносился от меня в стороны. Мною была допущена ошибка, смертельная ошибка. Я был готов ко многому, но рассчитывал, что у меня будет время. Чуть больше времени, чем оказалось в действительности. И страх волнами пошёл от меня, передаваясь подчинённым. Все на батарее будто стали медленнее, тяжелее, ниже. Страх оказался страшной чумой.

И тогда ветер, дувший с моря, натянул и расправил флаги на их грот-мачтах. Полотнища ярко-алого цвета, а в левом верхнем углу – синий прямоугольник с пересечёнными красными крестами. Флаги Британской империи. «Юнион Джек».