Текст книги "Место под солнцем (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Русская Америка. Место под солнцем

Глава 1

Шторм обрушился на флотилию с коварной, нарастающей мощью. Сначала лишь резко потянуло сыростью и холодом, небо на западе потемнело, будто его залили чернилами. Затем ветер сменился на злой, порывистый норд-вест, засвистел в снастях, заставив мачты гудеть низко и тревожно. Волна, ещё недавно ровная и сонная, начала вздыматься грязно-серыми холмами с белыми, клочковатыми гривами пены на гребнях. «Надежда» и «Удалой», легковесные, дрогнули первыми, их носы с размаху начали врезаться в водяные валы, обдавая палубы ледяными брызгами.

На мостике «Святого Петра» капитан Крутов не стал ждать ухудшения. Его голос, хриплый от постоянных команд, рявкнул так, что перекрыл завывание ветра. По его приказу матросы ринулись убирать брамсели и брать рифы на фоке и гроте. Движения были отточенными, но скорость – критической. Я наблюдал, как паруса, ещё недавно туго набитые ветром, сморщились, подтянутые к реям, а судно сразу же стало послушнее, хоть и потеряло ход. Но стихия нарастала быстрее, чем человеческий экипаж мог справиться с её силой.

Волны перестали быть просто волнами. Они превратились в подвижные, обрывистые холмы, между которыми зияли глубокие, пенистые долины. «Святой Пётр» с тяжёлым стоном всходил на склон водяной горы, замирал на мгновение на гребне, открывая безумный вид на клочковатую, кипящую пустыню вокруг, а затем валился вниз, в провал, с таким ускорением, что желудок уходил в пятки. Корпус скрипел и постанывал, каждый раз заставляя сжиматься сердце. Стыдно признаться, но страх сковал и меня – холодный, рациональный ужас перед абсолютной, безличной мощью, перед которой все мои расчёты и планы были пылью.

Но показывать это было смерти подобно. Я вцепился в поручни мостика, стараясь дышать ровно и следить за происходящим. Внизу, на главной палубе, уже кипела работа и одновременно – хаос. Луков, обмотавшийся вокруг талии верёвкой, прикрученной к лееру, орал на своих ополченцев, заставляя их цепляться за любую неподвижную часть и помогать матросам. Его люди, бледные, с глазами, полными животного ужаса, послушно, словно автоматы, тянули канаты, откачивали воду, хлопающую через фальшборт. Один из переселенцев, не удержавшись, сорвался и пополз к левому борту, но двое матросов и бывший солдат из команды Лукова вовремя вцепились в него, притянув к основанию шлюпбалки.

На шхунах ситуация была острее. Через подзорную трубу я увидел, как на «Удалом» зелёная вода всей массой перекатилась через нос, сорвав часть лёгкого ограждения и унеся за борт несколько пустых бочек и тот самый хлев для коз. Животные, обезумев от страха, мелькнули в пене и исчезли. На палубе воцарилась мгновенная паника, женщины закричали. Но капитан Сидор Трофимов, привязанный к рулевому колесу, не дрогнул. Его брат Артём на «Надежде» вёл своё судно в кильватер флагману, отчаянно пытаясь повторять манёвры более крупного брига.

Именно тогда я заметил Обручева. Он не стоял на месте, не искал укрытия. Схватив двух матросов, он что-то прокричал им прямо в уши, тыча пальцем в главную мачту. Там, на высоте, под бешеным напором ветра, что-то неестественно вибрировало – казалось, сама мачта вот-вот сложится, как спичка. Не дожидаясь моего или чьего-либо приказа, инженер и матросы, обвязавшись верёвками, полезли вверх. Это было безумие. Их швыряло из стороны в сторону, они исчезали в облаках брызг и водяной пыли, но продолжали лезть. Обручев, казалось, не замечал опасности, полностью сосредоточившись на задаче. Они закрепили дополнительные найтовы, подтянули ослабевшие ванты, поставили импровизированные распорки из запасных рангоутных деревьев. Когда они спустились, обледеневшие и еле живые, вибрация мачты стала заметно меньше.

Шторм бушевал несколько часов, но именно эти минуты борьбы за мачту стали переломными. Видя, как «сухопутный» инженер лезет в самое пекло, матросы перестали воспринимать пассажиров как обузу. Стихия уравняла всех. Луков, заметив, что его люди справились с первым шоком, начал организовывать их в постоянные смены: одни помогали на палубе, другие откачивали воду из трюма, третьи – успокаивали женщин и детей в кубриках, куда то и дело хлестала ледяная вода через незадраенные иллюминаторы. Плохо было одинаково всем, а потому участие каждого человека было дороже золота.

Марков со своим помощником устроили перевязочный пункт в относительно сухом помещении под полубаком. Туда тащили ушибленных, с вывихнутыми конечностями, с глубокими ссадинами от тросов. Он работал молча, быстро, его руки не дрожали, хотя сам он был бледен как полотно. Он боролся не только с травмами, но и с нарастающей волной морской болезни, которая косила и переселенцев, и некоторых матросов. Раздавал нашатырь, заставлял пить воду, хоть через силу.

Я разделил время между мостиком и спусками вниз. На мостике я был глазами и ушами, стараясь предугадать запросы Крутова – вовремя подать подзорную трубу, отдать приказ Лукову через бегуна, следить за шхунами. Внизу я появлялся как символ контроля. Не говорил многословных речей – в грохоте стихии их всё равно не было слышно. Просто показывал себя: вот он, главный, не спрятался, он здесь, с нами. Кивал старостам, хлопал по плечу особенно отчаянно работающих, совал Маркову чистый платок, вытирая с его лица брызги и кровь.

Перелом наступил почти незаметно. Ветер не стих, но как будто выдохся, потерял яростный напор. Волны остались высокими, но стали более пологими, менее хаотичными. Дождь из брызг сменился косым, колючим, но уже просто дождём. Небо на западе посветлело, из рваных туч вырвался бледный луч солнца, упавший на измученную, залитую водой палубу «Святого Петра».

Крутов первым почувствовал изменение. Он распрямил спину, снял со лба стекавшую солёную воду и глухо скомандовал:

– Постепенно ставить прямые паруса. Осмотреть повреждения. Дать людям передохнуть.

Его голос звучал изношенно, но твёрдо. Приказ был передан на шхуны сигнальными флажками – выбросить их в такую погоду было подвигом, но сигнальщик справился. Союзнические корабли правильно восприняли передаваемую информацию и тут же принялись пусть и не особо торопясь, но выполнять команды. Я же понял, что команда на моих кораблях отличная, сработанная. Будь у меня куда менее натренированный экипаж, то совершенно точно вся экспедиция отправилась бы на дно.

Я спустился с мостика, ощущая, как ноги подкашиваются от напряжения и долгой неподвижности в неудобной позе. Палуба представляла собой печальное зрелище: обрывки снастей, разбитые ящики, мотки намокшего такелажа, всюду – лужи и потоки воды. Но судно было на плаву. Люди – живы.

Луков, мокрый до нитки, с рассечённой бровью, строил своих ополченцев. Они стояли уже не так растерянно. В их глазах, помимо усталости, читалось что-то новое – некое подобие уверенности, заработанной в бою.

– Потери? – спросил я коротко.

– Трое с переломами, десяток ушибов, – отчеканил Луков. – Со скотиной на «Удалом» беда. И один ящик с инструментами сорвало с креплений, разбило вдребезги. Что-то собрать смогли, но далеко не всё.

Я кивнул, принимая информацию. Инструменты можно было восполнить, людей – нет. Пока что баланс был в нашу пользу.

Обручев, с лицом, почерневшим от смолы и морской соли, уже вёл осмотр мачт и рангоута с боцманом. Увидев меня, он подошёл, еле волоча ноги.

– Главная мачта цела, – сказал он без предисловий. – Но два стень-ванта нужно менять. И на фок-мачте треснул эзельгофт. Рисковать нельзя.

– Делайте, что нужно, – ответил я. – Берите людей, материалы.

Он кивнул и, не отдыхая, поплёлся составлять список необходимого.

Я прошёл в кубрики. Воздух там был спёртым, густо пахло рвотой, страхом и мокрым сукном. Но паники уже не было. Люди сидели, прижавшись друг к другу, уставшие, но тихие. Дети, выплакавшись, дремали на коленях у матерей. Отец Пётр, такой же мокрый и бледный, как все, обходил их, тихо беседуя, благословляя. Его спокойный голос действовал лучше любого лекарства.

Вернувшись на палубу, я отыскал капитана Крутова. Он стоял у борта, курил трубку, глядя на утихающее, но ещё грозное море.

– Ваше мнение? – спросил я.

Он долго выдыхал дым, прежде чем ответить. – Корабли крепкие. Экипажи… справились. Шторм был не из худших, но первый – он всегда учитель. Научил. – Крутов повернул ко мне своё обветренное лицо. – А ваш инженер… с головой. И с яйцами. Такие в море ценятся.

Это была высшая похвала из уст старого морского волка.

Решение созрело само собой. Я позвал к себе Лукова и отдал распоряжение:

– Выдать всему экипажу и переселенцам, кроме малолетних детей, по двойной порции грога. Детям – горячий чай с мёдом, если найдётся. Сказать, что это приказ. За выдержку. За работу.

Меня радовало, что я успел вовремя запастись необходимым алкоголем. Да, кто-то может сказать, что не стоит хранить столь много алкоголя с собой, и даже в чём-то будет прав. Но что-то изнутри меня подсказывало, что он понадобится. Люди до того момента, как мы высадимся на берегу Калифорнии, пройдут очень многое, а алкоголь, пусть и является полноценным наркотиком, но остаётся очень подходящим расслабляющим средством. Это сейчас часть ещё крепка нервами и духом, но чем дольше мы будем двигаться по морской глади, тем сложнее будет с каждым новым днём. К тому же у меня было очень много сомнений в том, что в скором времени получится организовать производство хоть какого-то алкоголя на территории колонии. Быть может, что-то вроде бражки сможет получиться сделать руками умеющих колонистов, но до пива, водки и уж чего-то более интересного нам будет очень далеко. Но озаботиться этим необходимо. Как только появится хоть какой-то излишек продуктов, то специально сам начну продвигать эту мысль, хотя бы чтобы закрыть нужды колонии.

Простой акт раздачи питья имел эффект сильнее любой речи. Когда котлы с грогом и чаем появились на палубах всех трёх судов, по измученным лицам впервые пробежали подобия улыбок. Матросы и переселенцы, ещё час назад разделённые барьером профессии и страха, теперь брали свои порции, чокались жестяными кружками, перекидывались короткими, хриплыми фразами. Кто-то начал тихо напевать морскую песню, и другие нестройно подхватили. Это не было весельем – это было ритуальным снятием напряжения, признанием общего преодоления.

Я тоже взял свою порцию грога, горьковатую и обжигающую, и сделал несколько глотков, стоя у борта. Солнце, почти скрывшееся за горизонтом, окрасило рваные облака в багряные и лиловые тона. Море, успокоившись, тяжело и мерно дышало, отливая свинцом и медью. Суда, потрёпанные, но непобеждённые, продолжали движение, разрезая уже не яростные, а усталые волны.

Решил поделиться своей мыслью касательно выпивки с Луковым. Этот прожжённый вояка наверняка сможет посмотреть на ситуацию с другой стороны. Всё же он был моей правой рукой, которая отвечает за все силовые вопросы, и мышление у бывшего штабс-капитана строится иначе.

– Это вы, Павел Олегович, уж повремените, – Луков мотнул головой, делая глоток из своей кружки с грогом, который он, по старой привычке, соединил со сладким чаем. – Варить то же самое пиво – дело действительно правильное, но нельзя его в открытую раздавать. У людей грусть будет точно, но не у каждого воли хватит. Кто-то да точно начнёт чрезмерно выпивать, а это большой проблемой обернётся. Будем по праздникам и выходным раздавать малыми партиями, просто чтобы душу облегчить и не больше. Иначе мы с вами проблем не оберёмся, как пить дать.

– Разумно, – согласился я с Луковым. – Андрей Андреевич, а чего вы грог мешаете с чаем?

– А чтобы не пьянеть раньше срока. Пока мы не доплыли – считайте, на фронте. Потом немного расслабиться можно, но всё равно спать с пистолетом под подушкой. Сами понимаете.

Шторм стал кровавым крещением. Он не просто проверил крепость кораблей и навыки экипажей. Он сплавил разношёрстную массу людей в нечто целое. Теперь это была не просто экспедиция под началом купца. Это была команда, прошедшая через общее испытание и вышедшая из него – пусть потрёпанной, но единой. Страх перед океаном никуда не делся, но к нему прибавилось первое, робкое чувство – что этому страху можно противостоять. Не силой одного человека, а волей, дисциплиной и взаимовыручкой многих.

Работы после шторма хватило на все сутки. Пока одна часть команды отдыхала, другая – под руководством боцманов и Обручева – латала такелаж, укрепляла расшатанные крепления, выбрасывала за борт окончательно испорченный хлам. Марков со своим помощником обошли всех пострадавших, сделали перевязки, вправили вывихи. Луков провёл разбор действий своего отряда, хмуро и без скидок указав на ошибки, но также и отметив тех, кто не струсил.

Я провёл короткое совещание с капитанами и ключевыми специалистами в своей каюте. Подвели первые итоги. Потери: несколько голов скота, один ящик с инструментами, часть запаса пресной воды испорчена солёными брызгами. Повреждения: такелаж требует ремонта, но корпуса целы, мачты устояли. Главное достижение: моральный дух не сломлен, а, как ни парадоксально, укреплён.

Были скорректированы расписания вахт, усилены дежурства у особо уязвимых грузов, введены ежедневные короткие тренировки по действию в шторм для всех, включая переселенцев. Опыт, купленный дорогой ценой, нужно было институционализировать, превратить в рутинные процедуры.

Когда совещание закончилось и все разошлись, я вышел на палубу. Ночь была уже глубокой, но ясной. Ветер окончательно стих, море превратилось в тёмное, бархатистое полотно, по которому наш бриг скользил, оставляя за собой искрящийся фосфорическим светом след. Воздух был холодным, чистым, прозрачным. Над головой сиял незнакомый, лишённый городской засветки, невероятно густой ковёр звёзд. Я отыскал Полярную звезду, затем взглядом проследовал на запад, туда, где лежал наш путь.

Усталость валила с ног, но сознание было ясным, почти острым. Первая битва была выиграна. Не глобальная, не решающая судьбу колонии, но критически важная – битва за доверие, за становление системы в экстремальных условиях. Мы не развалились. Механизм, который я с таким трудом собирал в Петербурге, получил первое боевое крещение и не дал сбоя. Это была маленькая победа. Но в долгом пути, который предстоял, именно из таких побед и складывается успех.

Я ещё раз обвёл взглядом тёмные силуэты шхун, уверенно державшихся в кильватере. Затем развернулся и спустился в каюту. Завтра предстоял новый день, новые рутинные заботы, новые тренировки, осмотры, учёты. Но это была уже иная рутина – рутина команды, прошедшей через общее испытание и теперь знавшей цену каждому действию и каждому человеку на борту. Путь только начался, но самое страшное, первый шаг в неизвестность – был позади. Теперь нужно было просто идти, день за днём, миля за милей, к далёкому берегу, который ждал нас за горизонтом.

Пока все немного отдыхали, я обратился к карте. Предстояло переплыть Ла-Манш. Место не самое удобное, поскольку нередко, даже в мирное время, там начинались перестрелки между французами и англичанами. Удивляться этому не стоило, ведь только недавно они рвали друг друга на воде и суше. Даже уход злого корсиканца и его фактическое заточение на острове Святой Елены не сильно менял ситуацию. Ещё долго было до нормализации отношений между двумя странами, так что нам нужно плыть очень осторожно, избегая всех возможных стычек между двумя великими державами. Впрочем, когда не прорывались? Прорвёмся и сейчас.

Глава 2

Проход через Ла-Манш оказался делом нервным, но, вопреки опасениям, спокойным. Погода стояла морозная, с резким, но ровным норд-остом, который наполнил наши паруса и гнал суда на юго-запад с хорошей скоростью. Видимость была отличной. Взяв подзорную трубу, я долго разглядывал постепенно приближающийся и затем уходящий за кормой белесый берег Англии – Дуврские скалы, похожие на гигантские меловые зубы, торчащие из свинцовой воды. Не увидел ни одного военного вымпела – ни британского, ни французского. Только несколько рыбацких лодок да угрюмый пакетбот, спешащий в Кале. Видимо, зима и недавние потрясения наполеоновских войн заставили даже самых ретивых каперов и адмиралов отсиживаться в портах. Мы прошли пролив за двое с половиной суток, ни разу не снизив хода.

Обогнув мыс Лизард и выйдя в Бискайский залив, флотилия встретилась с долгожданным солнцем. Холодный, колкий воздух смягчился, море из свинцово-серого превратилось в густо-синее, покрытое короткой, резвой волной. Смена обстановки сразу же отразилась на людях. Переселенцы, бледные и измотанные после шторма и качки, начали понемногу выбираться на палубы, щурясь на непривычно яркий свет. Их движения стали увереннее, в разговорах появились нотки, отдалённо напоминающие интерес к происходящему вокруг, а не только к собственному страху.

Активность проявил отец Пётр. Он обратился ко мне с почтительной, но настойчивой просьбой – выделить место для небольшого походного иконостаса. Не видя в этом угрозы, а лишь потенциальную пользу для морального состояния, я согласился. На корме «Святого Петра», у грот-мачты, соорудили нечто вроде навеса из парусины. Под ним установили складной киот с несколькими иконами, привезёнными из России. С этого момента утренние и вечерние молитвы стали неотъемлемым ритмом корабельной жизни. Я наблюдал, как люди собираются на короткую службу – сначала робко, по принуждению старост, затем всё более охотно. Для них это был якорь, островок привычного мира в бесконечной и враждебной водной пустыне. Я не разделял их веры, но уважал её практическую функцию.

Однако расслабляться было преступно. Эти воды, особенно по мере продвижения на юг, славились не только торговыми путями. Пираты берберийских эмиратов, базировавшиеся в Сале, Алжире и Тунисе, всё ещё были грозной силой. К ним добавлялись «вольные охотники» – каперы всех национальностей, чьи патенты давно истекли, но жажда лёгкой добычи – нет. Луков, не дожидаясь моих указаний, ужесточил режим. На всех судах были усилены дозоры. На «Святом Петре» и шхунах круглосуточно дежурили наблюдатели с лучшими подзорными трубами на марсах. Пушки, особенно на «Удалом» и «Надежде», где располагалась основная часть нашей огневой мощи, содержались в постоянной готовности к бою: зарядные ящики стояли рядом, банники и шомпола лежали на положенных местах, расчёты провели несколько учебных тревог. Луков лично проинструктировал своих ополченцев, разъяснив основы стрельбы из ружей в морском бою – задача неблагодарная, но необходимая.

Я прекрасно понимал, что в прямом сражении с профессиональными флотоводцами у нас не будет и малейшего шанса. Военные корабли умеют стрелять из пушек, а на воде дело это очень сложное, так что если начнётся бой, то шансы на выживание у нас крайне маленькие. В лучшем случае стоит рассчитывать на абордаж. Тогда, быть может, получится откупиться или, на самый крайний случай, разрядить ружья прямо вплотную. Пули могут и не пробить плотные деревянные доски, но большего у нас всё равно не было, а залп из нескольких десятков ружей нанесёт врагу хоть сколько-нибудь значительный урон.

Дни потекли размеренно, превратившись в череду вахт, тренировок, молитв и ремонтных работ. Обручев возился с такелажем, пытаясь усовершенствовать некоторые узлы крепления. Марков наладил регулярный осмотр людей, опасаясь вспышек цинги, и хотя наши запасы лимонного сока и квашеной капусты были ещё велики, он уже вёл учёт. Я проводил ежедневные летучки с капитанами, сверяя курс по картам и секстанту, изучая сведения из лоций, купленных в Петербурге за немалые средства. Мы держались в виду берега, но на почтительном расстоянии, чтобы не сесть на мель и не привлекать лишнего внимания со стороны португальских или испанских властей.

Инцидент произошёл на рассвете десятого дня после выхода из Ла-Манша. Мы уже миновали мыс Финистерре и взяли курс строго на юг, вдоль побережья Португалии. Небо только начинало светлеть, окрашиваясь на востоке полоской холодного зеленоватого света. Я находился в своей каюте, просматривая судовой журнал, когда услышал гулкий, напряжённый крик с марса:

– Паруса! На горизонте! Два судна! Правый борт!

Сердце ёкнуло, ударившись о рёбра. Я выскочил на палубу, на ходу натягивая сюртук. Воздух был ледяным и влажным. На мостике, окутанный паром от дыхания, уже стоял Крутов, впиваясь в подзорную трубу. Луков, словно из-под земли, возник рядом со мной, его лицо было каменным, глаза сузились до щелочек.

– Где? – спросил я коротко.

– Там, – Крутов не отрывал глаз от трубы и кивнул на юго-восток. – Идут с пересечением курса. Я руку готов на отсечение дать, но уверен, что они военные. Другие бы так маневрировать точно не стали.

Я взял вторую трубу, навёл в указанном направлении. В предрассветной дымке действительно виднелись два силуэта. Небольшие, двухмачтовые, с косыми парусами. Шхуны. Они шли не как купеческие суда – неторопливо и по прямой. Их курс был зигзагообразным, словно они что-то выслеживали или перекрывали нам путь.

– Луков, боевая готовность, – скомандовал я, не опуская трубы. – Спокойно, без паники. Переселенцев – в трюмы. Ополчение – по местам, как тренировали. Канонирам – к орудиям, но не открывать портов без моего приказа.

– Понял, – Луков развернулся и зашагал прочь, его тихие, отрывистые команды тут же заставили палубу ожить.

На «Надежде» и «Удалом» тоже заметили угрозу. На их палубах замелькали фигуры матросов. Сигнальщик на нашем бриге выбросил флажный сигнал «Приготовиться к обороне». Ответные флаги взвились на шхунах почти мгновенно. Наши суда, не сбавляя хода, начали медленное перестроение, сближаясь друг с другом, чтобы прикрыть более уязвимые транспорты флагманом.

Переселенцев, поднятых с нар резкими, но не крикливыми окриками старост и матросов Лукова, поспешно, но без давки, начали спускать в трюмы. Женские всхлипы и испуганный плач детей быстро стихли, заглушённые тяжёлыми люками. На палубе остались только члены экипажей, вооружённые ополченцы Лукова и мы с Крутовым.

Я остался на корме, прислонившись к кожуху штурвала, стараясь дышать ровно и демонстрировать полное спокойствие. Внутри всё сжалось в холодный, твёрдый ком. Мысль о пиратах или каперах, о возможном бою, о потере людей и груза ещё до выхода в Атлантику проносилась в голове, но я гнал её прочь. Сейчас нужен был только расчёт и контроль.

Незнакомцы приближались быстро, используя попутный ветер. Теперь уже невооружённым глазом было видно, что это лёгкие, быстроходные шхуны, явно построенные для погони. На их палубах тоже копошились люди. Я не увидел развевающихся чёрных флагов – но это мало о чём говорило.

Крутов, не отрывая глаз от приближающихся судов, внезапно хмыкнул – короткий, сухой звук, больше похожий на кашель.

– Португальские каперы, – процедил он сквозь зубы. – Смотрите на корму правой шхуны. Видите вырез? И оснастка – местная, лиссабонская. Идут в связке, охотятся.

Я навёл трубу. Действительно, на корме ближайшей шхуны угадывались какие-то особенности формы, а такелаж выглядел иначе, чем на наших судах или на британских кораблях, виденных в Ла-Манше.

– На кого охотятся? – спросил я.

– На кого угодно, кто послабее. Но в этих водах сейчас их главная добыча – нелегальные работорговцы, – пояснил Крутов, наконец опуская трубу. Его лицо было сосредоточено, но без паники. – У португальцев монополия на вывоз живого товара из своих африканских факторий. Тех, кто нарушает, они топят или захватывают. Мы для них – неопознанная цель. Три судна, идём с севера, без опознавательных…

– Так португальцы же отменили у себя работорговлю, – не понял я, с удивлением смотря на Крутова.

– Это вы с чего так подумали? Белыми и у себя на территории отменили, но колонии – это дело всегда другое. Китайцами, правда, торговлю не ведут, но вот чёрных как за «здравствуйте» продают и на плантации во все страны продают. Говорят, что американские плантаторы одни из самых частых их клиентов. – Крутов цокнул языком, продолжая смотреть на приближающиеся корабли. – Нигры нигров своих же ловят, потом продают за оружие, чтобы с другими ниграми воевать. Можете считать, что это такой круговорот нигров в природе, а точнее – треугольнике. Португальцы, французы, англичане и иже с ними возят в Африку оружие, спирт, лошадей, обменивают там всё это на людей, которых через Атлантику в колонии везут. Там на сырьё нигров меняют, которое обратно в Европу и везут. Вот вам и прибыльное дело самое.

Он не договорил, резко обернувшись к боцману, – Поднять кормовой флаг! Торговый российский и гильдейский! Быстро!

Через минуту над кормой «Святого Петра» взвился большой триколор российского торгового флота, а под ним – прямоугольное полотнище с символами первой купеческой гильдии, которое я заказал ещё в Петербурге. Сигнальщик продублировал приказ на шхуны. Вскоре наши флаги затрепетали и на их мачтах.

Эффект не заставил себя ждать. Две пиратские шхуны, уже приблизившиеся на расстояние пушечного выстрела, резко изменили курс. Они не побежали, но и не пошли на сближение. Одна, видимо флагманская, легла в дрейф, вторая описала широкую дугу, продолжая изучать нас.

Прошёл напряжённый час. Мы не меняли курса, продолжая идти на юг с прежней скоростью, но все пушки были наведены на незваных гостей, а мушкеты в руках ополченцев Лукова держались наготове. Наконец, одна из шхун – та, что поменьше, – рискуя, направилась прямо к нам, сокращая дистанцию.

– Приготовиться, – тихо сказал я, но Крутов отрицательно мотнул головой.

– Не будут атаковать. Разведка. Сейчас попробуют поговорить. Главное, что у нас пушки есть, а уж то, что мало стрелков – они этого не знают, но в перестрелку не вступят.

Он оказался прав. Чужая шхуна приблизилась на расстояние голоса – около пятидесяти саженей – и также легла в дрейф. На её палубе, у борта, собралась группа людей. Один из них, в синем кафтане и треуголке, поднёс к лицу рупор.

Раздался окрик. Я не знал португальского, но язык, на котором кричали, был явно романским, с хриплым акцентом.

– Quel navire? D’où venez-vous? – донёслось до нас. Французский, но ломаный, грубый.

Крутов, не обращаясь ко мне, взял рупор у нашего боцмана. Его французский был далёк от совершенства, но понятен.

– Российское торговое судно «Святой Пётр» из Санкт-Петербурга! С флотилией! Следуем в Южную Америку с коммерческим грузом!

На том конце последовала пауза. Видимо, информация переваривалась.

– Marchandises? Esclaves? – прогремел новый вопрос. Прямой и грубый. «Товары? Рабы?»

Крутов даже бровью не повёл.

– Нет рабов! Товары! Железо, инструменты, ткани! – Он выкрикнул это с такой отвратительной интонацией, будто сама мысль о работорговле была для него оскорбительна. – Имеем разрешение от нашего правительства! Императорского!

Ещё одна пауза. Каперы что-то оживлённо обсуждали между собой. Я видел, как капитан в синем кафтане жестикулирует, явно не уверенный в своих дальнейших действиях. Он смотрел на наши флаги, на внушительные борта «Святого Петра», на видимые орудийные порты на шхунах. Рисковать, атакуя три хорошо вооружённых судна под флагом мощной, хоть и далёкой империи, ради сомнительной добычи, было глупо. Особенно если мы не были их главной целью – нелегальными невольничьими кораблями.

Наконец, с чужой шхуны донёсся финальный, небрежный окрик:

– Passez! Bon voyage!

Рупор опустили. Шхуна резко развернулась, ловко поймав ветер, и понеслась назад, к своему напарнику. Вторая шхуна тоже развернула паруса. Через полчаса оба судна превратились в точки на горизонте, а затем исчезли вовсе.

На нашей палубе воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только свистом ветра в снастях. Затем кто-то из матросов тяжело выдохнул. Луков, стоявший у борта с неизменным каменным выражением лица, медленно опустил пистолет, который всё это время держал наготове у бедра.

– Ушли, – констатировал он без эмоций.

Я тоже почувствовал, как напряжение начинает спадать, оставляя после себя лёгкую дрожь в коленях. Но сейчас было не время для слабости.

– Отбой тревоги, – сказал я, и мой голос прозвучал чуть более хрипло, чем обычно. – Постепенно выводить людей из трюмов. Луков, оставь усиленные посты ещё на четыре часа. Капитан Крутов, наш курс?

– Без изменений, – отозвался Крутов, уже снова глядя вперёд, на расстилающийся перед нами океан. – Идём дальше.

Я кивнул и спустился вниз, чтобы лично удостовериться, что с переселенцами всё в порядке. В трюмах было душно и пахло страхом. Люди сидели, прижавшись друг к другу, широко раскрытыми глазами глядя на спустившегося к ним «начальника». Я прошёл между рядами, стараясь говорить спокойно и твёрдо:

– Всё кончено. Чужие корабли ушли. Мы под защитой нашего флага и наших пушек. Никто не пострадал. Сейчас можно будет подняться на палубу.

В их взглядах читалось недоверие, смешанное с облегчением. Но порядок, который сохранился во время тревоги, отсутствие паники – всё это работало на нас. Старосты, получив от меня подтверждение, начали поднимать своих людей.

Вернувшись в каюту, я сел за стол, чувствуя, как адреналин окончательно отступает, сменяясь глубокой усталостью. Этот инцидент, разрешившийся без единого выстрела, был важен. Он показал уязвимость флотилии в этих водах, но также доказал правильность принятых мер: боевая готовность, чёткие флаги, демонстрация силы. Крутов проявил себя блестяще – его опыт и мгновенная идентификация угрозы сэкономили нам нервы и, возможно, жизни.

Я сделал запись в судовом журнале, сухо изложив факты. Затем вызвал к себе Лукова и капитанов шхун. Совещание было коротким. Мы решили, не отклоняясь от курса, держаться ещё дальше от берега, особенно по ночам, когда риск внезапного нападения выше. Тренировки ополчения и артиллерийские учения решено было продолжить с удвоенной интенсивностью. Пассивного наблюдения было недостаточно – люди должны были привыкнуть к мысли о возможном бою, отработать действия до автоматизма.

Выйдя после совещания на палубу, я увидел, что жизнь на судне уже возвращается в обычную колею. Люди, отогревшись на солнце, занимались своими делами. Слышались даже редкие смехи. Отец Пётр у своего иконостаса служил благодарственный молебен, и вокруг него собралось больше людей, чем обычно. Они молились уже не только о спасении души, но и о благодарности за избавление от конкретной опасности.

Я подошёл к борту и долго смотрел на бесконечную водную гладь, уходящую на юг. Мы миновали очередную точку на карте, прошли через очередное испытание. Океан был спокоен, почти дружелюбен. Но я больше не обманывался его кажущейся безмятежностью. Впереди были тысячи миль, мыс Горн или Магелланов пролив, испанские владения, незнакомые течения и ветра. И, как показал сегодняшний день, человеческая угроза могла появиться в любую минуту, из-за любого горизонта. Моя задача была не в том, чтобы героически отражать каждую атаку, а в том, чтобы сделать нашу флотилию настолько крепким орешком, чтобы у потенциальных агрессоров просто не возникало желания его раскусить. Сегодняшний урок был усвоен. Система оповещения и реагирования сработала. Но её предстояло продолжать отлаживать, день за днём, до самого конца пути. Пока же солнце пригревало спину, ветер ровно наполнял паруса, и три наших судна, выстроившись в кильватерную колонну, неуклонно продолжали двигаться вперёд, разрезая тёплые, синие воды Атлантики.