Текст книги "Место под солнцем (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 3

Экватор встретил нас не яростным штормом, а тихой, удушающей пыткой.

Воздух потерял движение, превратившись в густой, прогретый до дрожи сироп. Паруса обвисли мертвыми складками, и три наших судна застыли на зеркальной, отливающей свинцом глади океана. Солнце било отвесно, безжалостно, выжигая последние тени. Деревянные палубы накалялись так, что к ним невозможно было прикоснуться голой кожей. Этот штиль, растянувшийся на недели, стал испытанием куда более изощрённым, чем любая буря.

Физические тяготы нарастали стремительно. Вода в бочках, несмотря на все предосторожности, зацвела, приобретя затхлый, сладковато-гнилостный привкус. Провизия портилась на глазах: сухари отсырели и заплесневели, в бочках с солониной появился склизкий налёт. Даже закалённые моряки, видавшие виды, с трудом переносили духоту. Они двигались по палубам медленно, как сомнамбулы, тела их были покрыты соляной коркой, смешанной с потом. На «Удалом» ситуация оказалась хуже всего. Там, в тесном трюме, где разместили часть переселенцев, воздух стал совсем недвижимым, спёртым смрадом немытых тел, испорченной пищи и страха.

Первые тревожные сигналы поступили от Маркова. Он явился ко мне в каюту, его обычно бледное лицо было землистым от недосыпа, но глаза горели холодным, диагностическим огнём.

– На «Удалом» три случая, – отчеканил он, не тратя слов на предисловия. – Типичные ранние признаки: кровоточивость дёсен, слабость в ногах, подкожные кровоизлияния. Цинга. Ещё неделя в этом пекле без витаминов – и эпидемия нам гарантирована.

Я чертыхнулся, прекрасно понимая, что цинга окажется одним из тяжёлых препятствий, которые придётся пройти. С ней боролись десятки и сотни экспедиций, но даже так её фактическая победа была одержана лишь в двадцатом веке, когда медицина и продовольственное производство смогли обеспечить в нужной мере любой морской экипаж достаточным получением витамина C. До того момента преимущественно моряки начинали страдать от ломкости сосудов, от которой постепенно начинала появляться характерная сыпь, а дёсны излишне кровоточили. Конечно, кровотечение в ротовой полости вообще штука нездоровая, но цинга приводила к тому, что выпадение зубов начинало быть делом постоянным. К тому же только увеличивалась опасность серьёзного снижения иммунитета и появления анемии. Чем дольше эта цинга точила экипаж, тем сложнее становилось плавание. Для нас же, вплоть до прибытия на бразильское побережье, опасность становилась только больше. Я же, по своей глупости, не озаботился консервацией хотя бы простейшего яблочного сока. Хоть немного, но он бы если и не заставил болезнь отступить, то точно сдвинул её дальше. Впрочем, чего уж горевать о своей ошибке? Проблема есть, значит, её необходимо решить, и чем раньше, тем лучше.

Я отложил расчёты расхода воды. – Ваши действия?

– Профилактика приказным порядком, – твёрдо заявил Марков. – Лимонный сок и квашеная капуста. Всем. Каждый день. Несмотря на рвотные позывы и отвращение. Я уже поговорил с капитаном Сидором Трофимовым. Он поддержал. Но нужен ваш авторитет. Ваш приказ.

– Каковы запасы сока?

Марков открыл журнал, который держал в руках, провёл пальцем по строкам, после чего выдохнул и с тяжестью произнёс:

– Хватит на пятнадцать дней плавания, если будем подавать каждому хотя бы по сотне миллилитров в сутки. Затем будет необходимо пополнение запасов. Желательно купить большую порцию апельсинов, мандаринов или других фруктов, которые позволят восполнить нехватку веществ.

– Получат, – коротко кивнул я. – Усильте дозу для уже заболевших. Как только покажется ближайший порт, то восполним запасы и возьмём с собой ростки. Быть может, получится посадить в колонии деревья. И организуйте хоть какую-то вентиляцию в трюмах. Вырежьте дополнительные отдушины, если нужно. Используйте парусину как веера. Движение воздуха – вопрос выживания. Иначе мы просто перемрём здесь.

Марков молча принял к сведению и удалился, его твёрдые шаги поскрипывали по раскалённым половицам. В тот же день по всем трём судам был объявлен его медицинский приказ. Началась ежедневная, тотальная выдача кислого сока и капусты. Ропот поднялся мгновенно. Желудки, и без того страдающие от жары и скудной пищи, бунтовали. Но Марков, казалось, находился везде одновременно. Он лично наблюдал за процедурой, его спокойный, не терпящий возражений взгляд заставлял самых строптивых подносить ко рту жестяные кружки с противной жидкостью. Его помощники, два парня из переселенцев, которых он обучил азам, бегали с вёдрами и ковшами, не обращая внимания на брань. Авторитет Маркова, ранее державшийся на уважении к знаниям, теперь подкрепился жёсткой, спартанской необходимостью. Те, кто следовал его схемам, уже через несколько дней отмечали уменьшение слабости, дёсны перестали кровоточить. Это стало лучшей агитацией.

Впрочем, деваться переселенцам было просто некуда. Если никто из них не захочет принимать предложенные ему питательные лекарства, то они банально лишатся своих зубов, часто даже последних. Не хотелось мне прибегать к неприятным решениям, использованию силы или крика, ибо многие колонисты уже сейчас были на грани отчаяния.

Пока Марков вёл свою войну с болезнью, на «Надежде» зрела иная угроза.

Капитан Артём Трофимов, человек отважный, но вспыльчивый, доложил о растущем недовольстве среди части матросов. Испорченная провизия, томительная жара, туманные перспективы долгого плавания к неизвестной цели – всё это копилось неделями. Смутьян, один из тех, кого не удалось выявить и отсеять после истории на верфи, умело подогревал настроения. Говорил о бессмысленности предприятия, о том, что всех ведут на убой ради прихоти богатого купца. Ситуация накалилась, когда группа из восьми человек открыто отказалась выходить на работы по прочистке трюмов от испортившейся муки.

Артём Трофимов, получив донесение боцмана, решил действовать по-флотски жёстко. Он приказал вооружить верных матросов и явился к бунтовщикам, намереваясь скрутить их и заковать в кандалы. Обстановка на тесной палубе шхуны мгновенно стала взрывоопасной. Прозвучали угрозы, несколько человек схватились за рабочие ножи. До кровопролития оставался один неверный шаг.

Информация дошла до меня на «Святой Пётр» через сигнальщика. Я немедленно вызвал Лукова. Выслушав скупой доклад, он лишь хмуро кивнул.

– Разрешите ситуацию, – сказал я. – Без лишнего шума. Без показательных наказаний, если возможно. Но мятеж должен быть подавлен. Окончательно.

И тут стало понятно, что все мои ожидания оборвались в моменте. Смута на любом из кораблей могла привести к погибели сразу всей затеи. Нам нужен был груз с каждого судна, нужен был каждый моряк, поскольку первую зиму корабли должны будут переждать в Америке, а уж потом отправиться в Петропавловск-Камчатский. Пусть поселение там не из самых больших, но до строительства Владивостока является главнейшим портом на всём Дальнем Востоке. Доберутся туда и смогут вернуться – получится передать сообщение в Питер. А уж потом можно будет думать о будущих планах.

Прежде чем мой главный боец ушёл, я выдохнул и решил добавить:

– Если понадобится, то разрешаю применение оружия. Но постарайтесь без кровопролития. Зачинщика мы успеем наказать всегда, но пусть остальные слушаются.

Луков без лишних слов собрал трёх своих самых надёжных людей, тех самых отставных солдат с ледяными глазами, и спустился в шлюпку. Пересечь полосу штиля до «Надежды» на вёслах под палящим солнцем было подвигом, но они добрались за час, лица их были обезображены усилием и жарой.

Картина, которую Луков застал на шхуне, была на грани. Две группы людей стояли друг против друга в напряжённом молчании. Артём Трофимов, красный от ярости, сжимал рукоять пистолета. Бунтовщики, обозлённые и испуганные, сбились в кучу у грот-мачты.

Луков, не обращая внимания на направленные на него взгляды, спокойно прошёл между рядами. Он не повысил голоса. Его слова, отрывистые и чёткие, резали тяжёлый воздух.

– Построиться. Все.

Привычка к подчинению, вбитая неделями тренировок и общей дисциплины, сработала. Матросы, включая бунтовщиков, нехотя, но выстроились в неровную шеренгу. Луков обошёл их, изучающе глядя в глаза каждому. Его молчание было красноречивее криков.

– Шторм вы пережили, – начал он наконец, и его тихий голос был слышен на всей палубе. – Португальцев прогнали. А теперь сдаётесь перед жарой? Перед вонью от испорченной крупы?

Он остановился перед самым здоровым из зачинщиков, тем самым смутьяном.

– Тебе здесь тяжко? Не видишь смысла?

Тот, подбадриваемый своими, пытался буркнуть что-то о бессмысленности плавания.

Луков перебил его, не дав разойтись.

– Хорошо. Воля твоя. – Он обернулся к Артёму Трофимову. – Капитан, прикажите спустить на воду рабочую шлюпку. Запасти её бочонком воды, мешком сухарей, компасом.

Затем снова к бунтовщикам:

– Кто не хочет идти дальше – шаг вперёд. Получите свою долю провианта и воды. И вперёд – к берегу. До Африки, полагаю, неделя гребли на вёслах. Если повезёт, и течение не унесёт в открытый океан. Шанс выжить, конечно, есть. Может, один из десяти. Потом попробуй через чёрных пройтись. Сожрут тебя без соли и перца, а из черепа сделают талисман. Да и чёрт с тобой. Хочешь помереть – пусть так. Но никто тебя спасать не пойдёт. – Луков шагнул ближе. – Только вот даже если ты переживёшь охотников-нигров, то что дальше? Думаешь, мавры тебя примут? Думаешь, не захотят тебя в рабство продать? Или ты веру предать свою хочешь? За тёплое место под солнышком предать себя решил? – Штабс-капитан сплюнул на землю. – Вперёд. Дерзай. Никто тебя не держит.

Его слова повисли в звенящей тишине. Идея добровольной высадки в шлюпке посреди океана, с перспективой достичь незнакомого, почти наверняка враждебного берега, была столь чудовищна, что даже у самых отчаянных горячка в глазах начала сменяться холодным расчётом. Страх перед тяготами на корабле мерк перед конкретным, нарисованным Луковым призраком верной смерти.

– Остальные, – продолжил Луков, уже обращаясь ко всей шеренге, – получат сегодня двойную порцию рома из общего запаса. И дополнительные консервы из личного резерва господина Рыбина. За выдержку. За работу в невмоготу. Выбор простой. Или – шлюпка и Африка. Или – ром, консервы, и дальше делаете то, за что вам платят.

Блеф, основанный на понимании человеческой природы, сработал безупречно. Никто не шагнул вперёд. Даже зачинщик опустил глаза, его бунтарский пыл испарился под солнцем и холодной логикой предложенного «выбора». Ропот стих.

– Разойтись по работам, – закончил Луков. – Капитан, прошу изолировать зачинщиков в отдельном отсеке до захода в первый порт. На общих работах они более не участвуют.

Артём Трофимов, всё ещё кипящий, но вынужденный признать эффективность метода, кивнул. Инцидент был исчерпан без единого удара. Луков со своими людьми вернулся на «Святой Пётр». Его доклад занял три фразы: «Бунт подавлен. Зачинщики изолированы. Дисциплина восстановлена».

Этот эпизод стал уроком для всех, включая меня. Дисциплина в экстремальных условиях держится не только на страхе наказания, но и на холодном, циничном расчёте, на умении показать альтернативу, страшнее самой суровой службы. И на минимальной, но ощутимой заботе – той самой порции рома и консервов, которые стали знаком того, что тяготы видят и по мере сил компенсируют.

Следующие дни штиля прошли в монотонном, изнурительном противостоянии со стихией. Команды судов, сплочённые пережитым кризисом, работали, превозмогая слабость. Обручев придумал примитивную систему увлажнения парусов забортной водой – это хоть немного снижало температуру на палубах. Марков продолжал свою методичную борьбу, и новые случаи цинги не появлялись. Отец Пётр проводил молитвы в тени растянутого брезента, и его ровный голос стал частью корабельного быта, таким же привычным, как скрип рангоута.

Перелом наступил внезапно. Однажды утром на горизонте с запада показалась тонкая, тёмная полоска. Сначала подумали на облако, но к полудню уже не осталось сомнений – это был ветер. Первый порыв, слабый и тёплый, коснулся щёк, словно дыхание. Через час паруса наполнились, сначала лениво, затем с нарастающей силой. Заскрипели блоки, загудели снасти. «Святой Пётр» дрогнул и плавно тронулся с места. За ним ожили «Надежда» и «Удалой». Радостный, хриплый крик пронёсся по палубам всех трёх судов. Штиль кончился.

Ветер крепчал, становясь ровным попутным пассатом. Океан снова обрёл движение, заиграл синими и бирюзовыми переливами. Мы взяли курс на юго-запад.

Через несколько суток в подзорную трубу показались первые признаки земли: изменение цвета воды, птицы, незнакомые, с длинными крыльями. А затем, на рассвете, вахтенный с марса прокричал долгожданное: «Земля! Прямо по носу!»

На горизонте, окутанная утренней дымкой, лежала полоса изумрудной зелени. Бразилия. Мы шли вдоль побережья, держась на почтительном расстоянии. Воздух сменился, принеся запахи тропической растительности – сладковатый, густой, незнакомый. Капитан Крутов сверился с картами и определил, что мы приближаемся к заливу, где должен был располагаться порт Сантус.

Приняли решение зайти для пополнения запасов пресной воды, если позволят местные власти, и главное – чтобы избавиться от балласта в лице зачинщиков бунта. Подняли все возможные флаги, подчёркивающие наш торговый и мирный статус. На подходе к заливу нас перехватила лёгкая португальская каравелла. Переговоры, с помощью лоцмана-португальца, найденного Крутовым среди матросов в порту, прошли напряжённо, но в итоге разрешение на ограниченную стоянку для пополнения воды было получено. Взамен портовый начальник хотел очень многое в наших условиях – несколько мешков хороших гвоздей и бочонок смолы. На такое решиться я никак не мог. Любые готовые строительные ресурсы были для колонии значительно дороже, чем мешочек с серебром. Мне пришлось отдать несколько хороших сибирских шкур, которые я взял собой исключительно ради бартера как раз на такие случаи. Как оказалось, такой товар ценится даже на ином континенте, а потому мне за несколько меховых шкур соболей не только позволили пополнить запасы воды, но позволили торговать и в подарок сунули целый блок сигар.

В бухте Сантуса мы простояли двое суток. Всё это время Луков и его люди несли усиленную вахту, не допуская на борт никого лишнего и следя, чтобы наши люди не сходили на берег без крайней нужды. Портовый городок предстал глазам яркой, шумной и грязной хаотией: низкие беленые дома, пальмы, толпы разноцветно одетых людей – европейцев, чернокожих рабов, мулатов. Воздух гудел от чуждой речи, смешанной с криками торговцев, ржанием мулов и запахами специй, грязи и гниющей рыбы.

Зачинщиков бунта, шестерых человек, свели на берег под охраной. Им выдали заработанное жалованье и документы, удостоверяющие, что они покинули судно по собственному желанию. Их дальнейшая судьба нас больше не касалась. Пополнили запасы свежей воды и, где удалось, фруктов. К моему удивлению, Луков сумел купить даже нескольких куриц. Уж не знаю, как этот бывший штабс-капитан нашёл язык с местными, но правильно рассудил, что лишними для нас птицы точно не станут. Марков, рискуя, сошёл на берег с двумя охраняющими и сумел приобрести у местного знахаря некоторые непривычные лекарственные травы и, что важнее, большой запас лаймов.

Возвращение на корабли после этой вылазки в иной мир было похоже на возвращение в крепость. Подняв якоря, мы снова вышли в открытый океан, оставив позади пестроту и соблазны берега. Но теперь курс лежал не на юг вдоль побережья, а на юго-запад, в открытую Атлантику. К следующему рубежу – мысу Горн или Магелланову проливу. Самой сложной части пути.

Стоя на корме «Святого Петра», я смотрел, как зелёная полоса бразильского берега медленно тает в вечерней дымке. Эта короткая остановка стала не просто логистической паузой. Она была чертой, подведённой под первым, самым тяжелым этапом. Мы прошли через холод северных морей, шторм, угрозу пиратов, удушье штиля и мятеж. Система управления, медицинского обеспечения, безопасности – всё было проверено на прочность в экстремальных условиях и, в целом, выдержало.

Люди на палубах выглядели иначе. В их движениях, в тихих разговорах у мачт, даже в том, как они смотрели теперь на океан, читалась не прежняя покорность или страх, а усталая, но твёрдая уверенность моряков, уже познавших цену пути. Они прошли крещение жарой и безветрием, и вышли из него другими. Командой.

Я развернулся и пошёл в каюту. На столе лежали карты южной Атлантики и пролива Дрейка. Впереди ждали воды, где даже в разгар лета свирепствовали шторма, где плавали айсберги, а ветра ревели, не умолкая. Но это была уже иная, знакомая по историческим хроникам и лоциям, опасность. К ней можно было подготовиться. К ней уже готовились: капитаны сверяли курсы, Обручев проверял крепления рангоута, Луков инспектировал оружие и тёплую одежду, выданную из запасов, Марков комплектовал аптечки для лечения обморожений. Машина экспедиции, получившая жёсткую закалку у экватора, начинала новый виток своей работы. Путь продолжался.

Глава 4

Тихий океан встретил нас не покоем, а ледяным, пронизывающим безмолвием. Свинцовая вода, низкое хмурое небо, редкие шквалы, хлестающие колючей снежной крупой. Усталость экипажей была уже не физической, а глубинной, костной. Люди двигались по палубам автоматически, глаза потухли, лица обветрились до красно-коричневой корки. После адского Горна даже эта суровая монотонность казалась даром. Но расслабляться было нельзя. Теперь на первое место выходила другая угроза – износ судов. Проход через пролив Дрейка оказался не из самых простых ввиду того, что никто из наших капитанов не знал о местных водах, а потому плавание стало сложным. Многие едва не погибли, часть успела сильно заболеть после тяжёлых водных процедур, одного из переселенцев даже выбросило за борт, но его вовремя удалось затянуть обратно и отогреть горячим чаем с многочисленными тёплыми одеялами. Однако проход через пролив означал выход на финишную прямую.

Я собрал экстренный совет в своей каюте. Присутствовали Крутов, Луков, Марков, Обручев и капитаны шхун. Лица у всех были жёсткие, как из гранита.

– Общая ситуация, – начал я, разложив на столе схему, на которой углём были отмечены основные повреждения. – Нам нужен не просто отдых. Нужен ремонт. Серьёзный.

Крутов кивнул, его пальцы с грубыми суставами потянулись к трубке, но он лишь провёл ими по столешнице. – «Святой Пётр»: трещины в двух шпангоутах носовой части, ослаблены крепления руля. «Надежда»: дала течь по старому шву после последнего удара волной, конопатка держится на честном слове. «Удалой»: сорвана часть обшивки на корме, временная заплата, но её хватит ненадолго. Паруса все в заплатах, такелаж изношен на пределе.

– Люди? – спросил я Маркова.

Он откашлялся. – Три случая воспаления лёгких, десяток тяжёлых обморожений конечностей. Цинга отступила, но силы на исходе у всех. Нервное истощение. Нужна передышка на твёрдой земле. Хотя бы неделя.

Обручев, молчавший до этого, выдвинул вперёд свой испещрённый расчётами лист. – Я просчитал варианты. Ближайшая более-менее безопасная бухта, где можно встать на якорь и произвести ремонт, – остров Чилоэ. Он под контролем испанцев, но отдалённый, гарнизона нет, только миссии и рыбаки. Риск столкновения минимален. Оттуда до цели – вдоль побережья. Нам нужно не менее десяти дней на основные работы.

Решение было очевидным, но опасным. Выход на территорию, формально принадлежащую испанской короне, даже в её глухой окраине, мог обернуться неприятностями. Однако иного выбора не имелось. Плыть дальше с такими повреждениями означало гарантированно потерять как минимум одно судно при первом же серьёзном шторме.

– Идём к Чилоэ, – объявил я. – Готовим легенду. Мы – российские торговые суда, следовавшие в Кальяо, сбились с курса в шторм у Горна, получили повреждения. Просим разрешения встать на ремонт. Луков, всю видимую военную атрибутику – под замок. Орудия прикрыть брезентом. На вид мы должны быть мирными купцами, потерпевшими бедствие.

– А если они первые достанут оружие?

– Значит, нам придётся применить силу, но давайте действовать так, чтобы можно было минимизировать потери.

– Понимаю, – кивнул Луков. – Подготовлю людей. Никаких лишних разговоров с берегом, если придётся контактировать.

Двое суток мы шли вдоль изрезанного, мрачного побережья Патагонии. Наконец показался зелёный, холмистый остров, окутанный дождливой дымкой. Выбрали глухую, без признаков поселения бухту на западном берегу. Глубины позволяли, укрытие от преобладающих ветров – хорошее. Сначала выслали шлюпку с Обручевым и парой надёжных матросов – промерить дно и осмотреть берег. Вернулись с сообщением: место пустынное, только следы старого костра да обломки каноэ. Подходящее.

Встали на якорь. Первым делом – организация лагеря на берегу. Луков высадил десант из двадцати своих ополченцев и десятка матросов. Быстро, под его чёткими командами, расчистили площадку в сотне шагов от уреза воды, разбили палатки из корабельных брезентов, выставили периметр охраны. Марков перенёс на берег свой импровизированный лазарет – две большие палатки, где сразу разместил самых ослабленных и больных. Важнее всего было дать людям почувствовать под ногами твёрдую землю, разжечь костры, на которых сразу же поставили котлы с горячей похлёбкой.

Ремонтные работы начались без промедления. Обручев превратился в главного инженера всего предприятия. Он разделил силы: лучшие плотники с «Святого Петра» под его началом занялись шпангоутами, команда «Надежды» во главе с Артёмом Трофимовым – заделкой течи, экипаж «Удалого» под присмотром Сидора – заменой сорванной обшивки. Запасы леса у нас были, но для крупных работ требовалась свежая древесина. Я организовал две лесозаготовительные партии из переселенцев под охраной людей Лукова. Они валили деревья на склонах, обрубали сучья, сплавляли брёвна к воде.

Я сам постоянно перемещался между судами, берегом и лесоповалом. Контролировал, решал споры, следил за расходом материалов. Впервые за многие недели у меня появилась возможность оценить состояние людей вблизи, без спешки. Видел, как постепенно, день ото дня, в их движениях появляется уверенность, а в глазах – осмысленный блеск. Простая, тяжёлая работа на земле действовала лучше любых лекарств. По вечерам, у костров, начали стихийно возникать разговоры, даже смех – робкий, хриплый, но живой. За последние несколько месяцев плавания они стали если и не семьёй, то уж точно достаточно близкими друг другу людьми. Они преодолели многие километры, и вскоре всем придётся строить общий дом.

Вытащил из походной сумки простейший календарь. По всему выходило, что мы потратили почти пять месяцев пути. Много, очень много, и это при нашем хорошем темпе. Получалось, что сейчас был самый конец июля, а в заливе мы окажемся не раньше начала октября. Нехорошо, ведь придётся долгое время жить на своих ресурсах, одновременно возводя полноценное жилище. Благо хоть климат в том краю очень неплохой, куда мягче, чем в Петербурге и большинстве регионов России.

На третий день стоянки случилось первое происшествие. Группа лесорубов, углубившись в лес дальше оговорённой линии, наткнулась на нескольких индейцев. Те наблюдали за нами с первых дней, но не показывались. Контакт произошёл внезапно для обеих сторон. Индейцы, худые, скуластые, в накидках из шкур, не проявили агрессии, лишь отступили на несколько шагов, держа наготове копья. Наши мужики, по инструкции Лукова, тоже не стали делать резких движений. Староста группы, тот самый Мирон, положил на землю свой топор и показал пустые руки. Минутное напряжённое стояние закончилось, когда один из индейцев, похоже, старший, кивнул и скрылся в чаще. Остальные последовали за ним.

Луков, получив доклад, ужесточил режим. Удвоил посты по периметру лагеря, ввёл патрули вдоль берега. Но запретил любые провокации. – Наша задача – починить корабли и уйти, а не воевать с местными, – отрезал он своим подчинённым.

Однако на следующий день индейцы вернулись. Несколько мужчин и две женщины осторожно вышли на опушку. Они несли с собой свёртки. Луков, предупредив меня, сам вышел навстречу с тремя своими людьми, оставив остальных в готовности прикрыть. Обмен происходил на расстоянии. Индейцы положили на землю вяленую рыбу и несколько связок каких-то кореньев. Луков в ответ выложил нож, горсть железных гвоздей и кусок яркого сукна. После недолгого разглядывания индейцы забрали железо и ткань, оставив свои дары. Контакт был установлен.

В последующие дни этот немой товарообмен продолжился. Индейцы приносили рыбу, моллюсков, странные сладкие ягоды. Мы отдавали мелкие железные изделия, бусины, один раз – небольшое зеркальце. Агрессии не проявляли с обеих сторон. Более того, однажды они жестами указали на наш лагерь и на небо, сделав знак, похожий на падающий дождь, а затем показали в сторону более высокой части берега. Мы поняли это как предупреждение о возможном паводке или штормовом нагоне. Посовещавшись с Крутовым, перенесли часть складов с припасами выше. Через два дня действительно налетел шквал, и вода в бухте поднялась. Благодаря предупреждению потерь удалось избежать.

Работы тем временем шли полным ходом. Обручев показал себя не только инженером, но и толковым организатором. Он ввёл сменный график, создал бригады, каждая из которых отвечала за свой участок. Под его руководством сумели не просто залатать дыры, но и провести упреждающий ремонт наиболее изношенных узлов. На «Святом Петре» укрепили не только повреждённые шпангоуты, но и соседние. На шхунах полностью переконопатили подводную часть.

Марков, пользуясь передышкой, устроил тотальный медосмотр. Выявил скрытые заболевания, занялся лечением хронических травм, полученных ещё в штормах. Он же, с помощью отца Петра, организовал баню на берегу – несколько палаток с котлами горячей воды. Возможность помыться после месяцев плавания стала мощнейшим моральным стимулом.

На восьмой день стоянки пришлось проявить твёрдость. Группа матросов с «Удалого», закончив свою смену, решила «исследовать» остров глубже, вопреки прямому запрету. Вернулись под утро, нагруженные какими-то кореньями и в состоянии лёгкого опьянения – видимо, раздобыли у индейцев какой-то местный ферментированный напиток. Луков арестовал их немедленно. Утром я устроил показательный разбор. Виновных лишили полумесячного жалованья и посадили на две недели на хлеб и воду с выполнением самых тяжёлых работ на берегу. Приказ зачитали перед всем собранным экипажем. Послание было понятно: дисциплина – не пустой звук. Расслабление может быть контролируемым, но не вседозволяющим.

Этот инцидент, однако, имел и неожиданное последствие. Один из наказанных матросов, парень смышлёный, в оправдание сболтнул, что индейцы показывали им в глубине острова «блестящий камень» в русле ручья. Обручев, услышав об этом, заинтересовался. С моего разрешения он с двумя охраняющими и тем самым матросом в качестве проводника отправился проверить. Вернулись через несколько часов. В кармане у Обручева лежало несколько небольших, невзрачных на вид камешков.

– Не уверен, но похоже на золотоносный кварц, – тихо сказал он мне, разглядывая образцы в каюте при свете лампы. – Самородного золота нет, но в породе… Если это так, то месторождение, возможно, богатое.

Эта информация осела во мне тяжёлым, холодным грузом. Золото. Искушение для тысяч авантюристов, кровь и смерть для целых народов. Мы пришли сюда за землёй и свободой, а не за жёлтым металлом. Но знание это было теперь опасным. Я приказал Обручеву и всем, кто был в той вылазке, забыть о находке. Запретил под страхом самых суровых кар любые дальнейшие «геологические» изыскания. Нам нельзя было оставлять здесь ни малейшего следа, который мог бы привлечь внимание испанцев или искателей приключений в будущем. Наша цель была дальше на север.

К десятому дню основные работы были завершены. Суда осмотрены, такелаж починен, паруса залатаны там, где это было возможно. Запасы пресной воды пополнены из чистого лесного ручья. Люди отдохнули, набрались сил. Пора было двигаться дальше.

В последнюю ночь на острове я вышел из палатки и поднялся на небольшой холм над бухтой. Лагерь внизу жил тихой, размеренной жизнью: тусклый свет костров, тени часовых, ровный шум прибоя. Воздух пах сырой землёй, дымом и морем. Это была первая за долгие месяцы точка на карте, где мы не просто выживали, а обустраивались, пусть и временно. Остров дал нам не только ремонт, но и нечто большее – уверенность, что на земле, любой земле, мы можем организоваться, работать, держать оборону.

Утром началась погрузка. Лагерь свернули с той же чёткостью, с какой разбили. Ничего лишнего не оставили, мусор закопали, кострища засыпали. Индейцы наблюдали с лесистого склона, не приближаясь. Когда последняя шлюпка отчалила от берега, один из них, тот самый старший, поднял руку в неясном прощательном жесте. Мы ответили тем же.

Подняв якоря, флотилия тронулась в путь, покидая гостеприимную бухту. Курс – на север, вдоль бесконечного чилийского побережья. Следующей остановкой, если всё пойдёт по плану, должен был стать залив Консепсьон, где надеялись пополнить запасы провизии.

Стоя на мостике «Святого Петра», я смотрел, как зелёный берег Чилоэ медленно растворяется в туманной дымке. Остров стал для экспедиции не просто точкой на карте. Он стал полигоном, где в миниатюре отработали будущее устройство колонии: чёткое разделение труда, взаимодействие специалистов и рядовых переселенцев, налаживание отношений с местным населением, пусть и крайне осторожное, поддержание дисциплины в условиях относительной свободы. Система, созданная в аврале на верфях Петербурга и закалённая в океанских штормах, доказала свою жизнеспособность на земле.

Впереди лежали тысячи миль пути, испанские вице-королевства, возможные встречи с военными кораблями или конкурентами. Но теперь у меня была не просто группа напуганных людей на утлых судёнышках. У меня была команда, прошедшая через ледяной ад Горна и доказавшая, что может не только выживать, но и эффективно действовать в экстремальных условиях. У меня были капитаны, знавшие своё дело, инженер, способный решать нестандартные задачи, врач, державший в узде болезни, и начальник охраны, умевший поддерживать порядок не только страхом, но и расчётом.

Океан снова раскачивал палубу под ногами. Ветер наполнял отремонтированные паруса. Флотилия, окрепшая и отдохнувшая, брала курс на север. Калифорния была ещё далеко, но после Чилоэ я знал – мы до неё дойдём. Теперь это было не надеждой, а холодной, выверенной уверенностью, выкованной в штормах и подтверждённой на тихом, дождливом острове у края света. Путь продолжался, и машина, которую я назвал экспедицией, работала без сбоев.