Текст книги "Место под солнцем (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 11

Весна в Калифорнии пришла не мартовскими каплями, а тихим, неуклонным потеплением. Воздух, ещё недавно ледяной и сырой, налился влажным теплом, запахом оттаявшей земли и первой зелени. Утренний туман рассеялся раньше обычного, открыв бирюзовую гладь залива и просохшие тропы между срубами. Я как раз обсуждал с Мироном и Обручевым план весенней пахоты на свежерасчищенном поле у ручья, когда снаружи донеслись резкие, встревоженные голоса.

Приказ Лукова о круглосуточном дозоре никто не отменял, но усталость после зимы и кажущаяся безопасность сделали своё. Охранники, выставленные по периметру частокола, прозевали проникновение. Незнакомец появился не со стороны леса или берега, а словно вырос из самой земли у моего порога – высокий, скуластый мужчина в накидке из грубо выделанной оленьей шкуры. В одной руке он держал длинное копьё с каменным наконечником, в другой – каменный же топор. Он просто стоял, неподвижно, созерцая суету, которую вызвал его внезапный визит.

Первым его заметил подросток, нёсший к ручью пару самодельных вёдер. Мальчишка вскрикнул и бросился прочь. Мгновенно, будто по тревоге, площадь перед моим срубом наполнилась людьми. Из соседних домов высыпали мужчины, хватая кто топор, кто вилы. Ополченец с ружьём, дежуривший у входа в склад, с криком «Стой!» направил на пришельца ствол. Поднялся гвалт, в котором смешались испуг, злость и растерянность. Я увидел, как Луков, с лицом, почерневшим от ярости, уже вытаскивал пистолет из кобуры и открывал рот, чтобы отдать приказ об аресте или чём похуже.

– Стой! Все на месте! – мой голос, отвыкший от командного тона за зимние месяцы, прозвучал резко и властно. Я оттолкнул дверь и вышел на крыльцо.

Все замерли. Луков обернулся, его пальцы всё ещё сжимали рукоять оружия.

– Павел Олегович, индеец…

– Вижу, – отрезал я, спускаясь со ступеней. Глазами я уже оценил ситуацию. Незнакомец стоял в десятке шагов. Его поза не была позой воина, готовящегося к броску. Он не присел, не занёс копьё. Его тёмные, глубоко посаженные глаза внимательно, с нескрываемым любопытством, изучали меня, дом, собравшуюся толпу. В них не читалось ни страха, ни агрессии – лишь настороженное ожидание.

– Разойтись! – скомандовал я, обращаясь к колонистам. – По своим делам. Луков, опусти оружие. Никаких резких движений.

Люди нехотя, перешёптываясь, начали расходиться, но не ушли далеко, образовав полукруг на почтительном расстоянии. Луков, стиснув зубы, убрал пистолет, но его рука осталась у бедра. Я медленно, плавно сделал несколько шагов вперёд, остановившись в трёх-четырёх метрах от индейца. Поднял пустые ладони, показав, что безоружен. Затем указал пальцем на себя, потом на свой дом, на окружающие строения, объединив всё одним широким жестом. После коснулся своей груди и повторил жест: я здесь главный.

Индеец следил за моими движениями, не моргнув. Через мгновение он кивнул – коротко, почти незаметно. Затем он поднял свою руку с копьём и указал на себя, потом развернулся и ткнул пальцем в сторону леса за частоколом. Жест был недвусмысленным: иди за мной.

В голове мгновенно пронеслись все возможные варианты. Ловушка. Засада. Отвлекающий манёвр, чтобы выманить руководителя из укреплённого поселения. Но что-то в поведении этого человека, в его спокойной, почти достоинственной манере, убеждало в обратном. Он пришёл один, открыто. Если бы его цель была враждебной, разумнее было бы напасть на лесорубов или поджечь склады под покровом ночи. Нет, это был контакт. Рискованный, непредсказуемый, но контакт.

– Луков, ты остаёшься здесь, – тихо, но чётко сказал я, не отводя глаз от индейца. – Полная боевая готовность. Если мы не вернёмся к закату – действуй по своему усмотрению, но без паники. Обручев! Со мной. Бери инструменты для черчения, компас. И тот испанский разговорник.

– Вы серьёзно? – голос инженера прозвучал сдержанно, но в нём слышались тревожные нотки.

– Вполне. Нам нужна информация. А он, кажется, хочет её дать. Только вот так. Быстро собирайся.

Пока Обручев бежал к своему дому, я взял у ближайшего ополченца фузею и сумку с патронами. Пистолет уже был за поясом. Через несколько минут мы были готовы. Индеец, всё это время стоявший неподвижно, словно каменное изваяние, увидев, что мы идём, развернулся и без лишних жестов зашагал к воротам в частоколе. Мы последовали.

Дорога заняла около часа. Индеец шёл быстро и уверенно, не оглядываясь, выбирая едва заметные тропинки среди зарослей чапараля и дубовых рощ. Он не пытался скрыть наш маршрут, не вёл нас кругами. Шёл прямо, на северо-восток, вглубь холмистой местности, постепенно поднимавшейся от залива. Я шёл следом, держа ружьё наготове, но стволом вниз. Обручев, тяжело дыша, поспевал сзади, его взгляд метался по сторонам, фиксируя особенности рельефа.

Мы пересекли два неглубоких оврага, поросших папоротником, миновали рощу странных, краснокорых деревьев, которые я с трудом узнал как мадроны. Воздух становился суше, пахло нагретой хвоей и сухой травой. И всё это время наш проводник не произнёс ни звука. Он шёл, открыв нам спину, демонстративно игнорируя возможную угрозу сзади. Это был либо высшая степень уверенности, либо тонкий психологический ход. Я склонялся ко второму.

Наконец мы вышли на край небольшой, скрытой холмами долины. У подножия одного из склонов, у ручья, виднелся десяток низких, конических хижин, крытых корой и шкурами. Дымок от костров стелился по земле, не желая подниматься в безветренном воздухе. Людей было немного – женщины, чистившие у воды какие-то коренья, несколько детей, игравших с собаками, пара взрослых мужчин, сидевших у входа в самую большую хижину. Лагерь производил впечатление временного, походного стойбища, а не постоянного селения.

Наш проводник остановился и жестом показал нам оставаться на месте. Сам он направился к группе мужчин. Один из них, пожилой, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, но с прямым, властным взглядом, поднялся навстречу. Они коротко переговорили на гортанном, непонятном языке. Старик кивнул и взглянул на нас.

Я сделал шаг вперёд, оставив ружьё на плече у Обручева, и медленно приблизился, снова показав пустые руки. Старик оценивающе осмотрел меня с ног до головы, затем указал рукой на циновку рядом с низким костром. Приглашение сесть. Я принял его, опустившись на землю, скрестив ноги. Обручев осторожно присел рядом, держа на коленях свой походный альбом.

Тогда старик заговорил. Язык был незнаком, но в его потоке вдруг прозвучали отрывистые, хрипловатые слова, которые я с трудом, но узнал. Испанский. Ломаный, с сильнейшим акцентом, но испанский.

– ¿Quiénes sois? ¿Qué hacéis aquí, en tierras de los españoles? – спросил он, и его взгляд стал жёстким, испытующим. «Кто вы? Что вы делаете здесь, на землях испанцев?»

Мой испанский был на уровне туристического разговорника, но базовые фразы я помнил. Достал из внутреннего кармана потрёпанный словарик, листать который пришлось недолго.

– No españoles, – твёрдо ответил я, тыча пальцем в свою грудь, а затем делая широкий жест, охватывающий невидимое пространство. – Rusos. Nosotros… – я замялся, ища слово, – comerciantes. Colonia. Aquí. Paz.

«Не испанцы. Русские. Мы… торговцы. Колония. Здесь. Мир.»

Старик слушал внимательно, его глаза сузились. Он что-то быстро сказал нашему проводнику, тот кивнул и скрылся в хижине. Через минуту он вернулся с деревянной миской, наполненной какими-то тёмными зёрнами. Старик взял горсть и рассыпал их по земле между нами.

– Españoles… – он провёл рукой над зёрнами, а затем резким движением сгрёб почти все в сторону, оставив лишь жалкую кучку. – Toman tierra. Toman comida. Toman gente. Nosotros… – он указал на оставшиеся зёрна и на людей вокруг, – poco. Enfermos. Hambre.

Картина была яснее любых слов. Испанцы отнимают землю, еду, людей. Его народ остаётся с малым. Болеет. Голодает. Я перевёл суть Обручеву, который слушал, бледнея.

– Спроси, чего он хочет от нас, – шёпотом сказал инженер. – Почему привёл?

Я снова обратился к словарю, подбирая слова.

– ¿Por qué nos trajiste aquí? ¿Qué quieres?

«Зачем ты привёл нас сюда? Чего ты хочешь?»

Старик помолчал, его взгляд стал проницательным, почти хищным.

– Vosotros sois diferentes. No tenéis cruces de piedra. No tenéis hombres con látigos. Tenéis… – он указал на моё ружьё, которое держал Обручев, – buenos palos de trueno. Y… – он постучал пальцем по лезвию топора, висевшего у пояса одного из его воинов, а затем показал на стальной тесак у меня на поясе, – metal fuerte.

«Вы, ребята, разные. У вас нет каменных крестов. У вас нет мужчин с кнутами. У вас есть… хорошие громовые палки. И… прочный металл.»

Он видел разницу. Мы не строили каменных церквей-миссий. Не приезжали с надсмотрщиками и кнутами. Но у нас было хорошее оружие. И крепкий металл. Идея, которая мелькнула у меня ещё при первых его словах, начала обретать чёткие формы. Эти люди не просто любопытствовали. Они искали союзников. Или, по крайней мере, тех, кто мог стать полезным против общего, куда более могущественного врага – испанской колониальной администрации.

Римская империя часто заключала договоры с варварскими племенами, делая их федератами – союзниками на границах. Они получали земли, выплаты, статус в обмен на службу, охрану рубежей, поставку вспомогательных войск. Ситуация здесь была зеркальной, только роли поменялись. Мы, горстка русских колонистов, были слабым, но технологически продвинутым новичком. Они, местное племя, – ослабленным, но знающим землю и имеющим свои счёты с испанцами автохтонным населением. Симбиоз напрашивался сам собой. Не просто же так те же французы старались не резать местные племена, используя их всё больше, как союзников, помощников в сражениях с англичанами.

– Españoles… enemigos, – осторожно начал я, указывая на него, потом на себя. – Nosotros… pocos. Necesitamos… – я изобразил руками нечто большое, бегущее, затем сделал жест вспашки. – Caballos. Para trabajar. Para luchar. Ustedes… necesitan… – я взял свой тесак, вытащил его из ножен и плашмя положил перед стариком.

Блеск полированной стали в солнечном свете заставил его прищуриться. Затем я указал на ружьё.

«Испанцы… враги. Нас… мало. Требуем. Коней. Для работы. Чтобы сражаться. Вам… нужно…»

Торг был краток и понятен. Я предлагал стальное оружие – топоры, тесаки, несколько ружей, в обмен на лошадей. И, что не менее важно, на сведения, на знание местности, на нейтралитет, а в идеале – на союзничество против испанских властей. Старик слушал, изредка задавая уточняющие вопросы, которые я с трудом понимал, но смысл которых был ясен: сколько, когда, как гарантии? Вполне себе правильный подход. Здесь мы были с ним похожи, ведь ему было необходимо отвечать за своё племя, мне – за колонию. И против нас был сильный враг, куда более могущественный, чем каждый из нас по отдельности. Но всё это без союза. Если получится организовать соглашения о союзе, то мы станем серьёзной силой, способной тягаться с определёнными испанскими поселениями.

В итоге мы сошлись на условных цифрах: десять лошадей в течение месяца в обмен на десять стальных топоров, пять тесаков и три ружья с ограниченным запасом пороха и свинца. Оружие должно было использоваться только против испанцев и их союзников. Мы гарантировали невмешательство в дела племени, уважение к их охотничьим угодьям за пределами нашей прямой зоны влияния. Они, в свою очередь, становились нашими глазами и ушами в округе, предупреждая о любом движении испанских патрулей или враждебных групп.

– Uno de los nuestros, – сказал наконец старик, кивнув на нашего первоначального проводника, который всё это время стоял неподалёку, – vivirá con vosotros. Aprenderá vuestra lengua. Será nuestro enlace. Y vuestros ojos.

«Один из наших. Он будет жить с вами. Он выучит ваш язык. Это будет нашим связующим звеном. И ваши глаза.»

Он предлагал заложника-посла. Но в его тоне не было унижения – это был разумный шаг. Молодой воин должен был жить среди нас, учить язык, быть связующим звеном. И, конечно, наблюдать. Я взвесил риски. Чужой человек в колонии, потенциальный шпион. Но и возможность – иметь постоянный, живой канал связи с местными, учиться их языку, обычаям, получать информацию из первых рук. В условиях нашей изоляции и хрупкости это могло стоить многого.

– De acuerdo, – согласился я. – Él vivirá con nosotros. Le enseñaremos.

Старик протянул руку. Я, после секундной паузы, пожал её. Его ладонь была твёрдой и сухой, как старый пергамент. Сделка, скреплённая не на бумаге, а на взаимной выгоде и необходимости, была заключена.

Обратный путь втроём – я, Обручев и молодой индеец, которого старик назвал Токеахом – прошёл в почти полном молчании. Теперь уже мы шли впереди, а он следовал за нами, его глаза жадно впитывали каждую деталь: конструкцию частокола, расположение домов, работу у кузницы, где как раз выковывали новый лемех. На лицах колонистов, вышедших нам навстречу, читалось изумление, смешанное со страхом и любопытством. Луков, встретивший нас у ворот, был мрачнее тучи.

– Что это значит? – спросил он, не сводя глаз с Токеаха.

– Это значит, что у нас появился первый местный союзник и учитель языка, – ответил я, снимая сумку с патронами. – И потенциальный источник лошадей. Отведи его в свободную землянку рядом со складом. Обеспечь едой, водой, одеялом. Никаких притеснений. Но и близко к оружию или к пленному испанцу не подпускать. Он здесь как гость и наблюдатель.

Луков что-то буркнул себе под нос, но кивнул – дисциплина взяла верх. Он коротко отдал приказ двум ополченцам, и те, стараясь не смотреть в глаза индейцу, проводили его к указанному месту.

– Вы рискнули, Павел Олегович, – тихо сказал Обручев, когда мы остались одни у моего крыльца. – Очень рискнули.

– Альтернатива была хуже, – ответил я, глядя на удаляющуюся спину Токеаха. – Игнорировать их – значит получить потенциального врага у себя под боком, о котором мы ничего не знаем. Напасть – спровоцировать конфликт, который нам не потянуть. Этот путь… он даёт шанс. Хрупкий, опасный, но шанс. Теперь, Николай Александрович, твоя очередь. Садись с ним, когда он освоится. Учи его русским словам, учись у него его языку. Фиксируй всё: названия мест, растений, зверей, отношения между племенами. Эта информация может оказаться дороже золота.

Обручев кивнул, в его глазах загорелся уже знакомый исследовательский азарт.

– Постараюсь. Хотя жестами объяснять устройство мельницы будет сложновато.

– Начни с простого, – усмехнулся я. – С «хлеб», «вода», «дом». Всё остальное приложится.

Вечером я собрал узкий совет: Луков, Обручев, Марков. Мирона пока не позвал – нужно было сначала выработать единую позицию. Я изложил суть договора. Реакция была предсказуемой.

– Союз с дикарями? – Луков хмурил брови. – Ненадёжно. Сегодня договорились, завтра зарежут из-за блестящей пуговицы. И этот… наблюдатель. Он всё увидит, всё запомнит.

– Он и так всё уже видел, подойдя к самому моему порогу, – парировал я. – А ненадёжность любого союза компенсируется взаимной выгодой. Им нужна сталь и огнестрел против испанцев. Нам – лошади и разведданные. Это основа. А чтобы он не «зарезал», мы должны быть сильны, организованы и полезны. Страх – плохой союзник, Андрей Андреевич. Расчёт – куда лучше.

– Медицинский аспект, – вступил Марков. – Новый человек, из другого племени. Он может быть носителем болезней, к которым у нас нет иммунитета. Нужен карантин. Хотя бы две недели. Отдельная посуда, минимум контактов. Я буду его осматривать регулярно.

– Согласен, – кивнул я. – Организуй. И проследи, чтобы его пища и вода были в порядке. Он должен видеть, что мы выполняем условия, что относимся к нему не как к пленнику или зверю, а как к человеку.

– Я займусь его обучением, – добавил Обручев. – И сам поучусь. Если всё заладится, через месяц-другой сможем объясняться уже не на пальцах.

– И предупреди людей, – обратился я к Лукову. – Никаких насмешек, оскорблений, враждебных жестов. Кто нарушит – строгое наказание. Он здесь как представитель соседнего народа. Мы ведём себя соответственно.

Совет разошёлся, каждый со своими мыслями и задачами. Я вышел на крыльцо. Сумерки сгущались быстро. У землянки, где разместили Токеаха, горел одинокий огонёк камелька. Ополченец, стоявший в отдалении на посту, нервно поправлял мушкет на плече.

Впереди была новая, сложная игра. Мы сделали первый шаг в хитросплетение местных отношений, вступили в негласный договор с силами, которых не понимали до конца. Но иного пути не было. Чтобы выжить и укрепиться в этом краю, одних топоров и ружей было мало. Нужны были союзники, информация, понимание земли и её народов. Токеах, молчаливый и наблюдательный, был ключом ко всему этому. Теперь предстояло повернуть этот ключ, осторожно, не сломав, и приоткрыть дверь в мир, лежащий за частоколом нашей хрупкой, но уже пустившей корни колонии.

Глава 12

Слово индейского вождя оказалось твёрдым, как кремень. Не прошло и пяти дней после нашей договорённости, как с дозорного холма поступил сигнал: с северо-востока движется группа всадников. Луков мгновенно поднял тревогу, но я, сверяясь с календарём, приказал стоять на местах, лишь усилив готовность артиллеристов у береговых орудий.

Они появились на краю расчищенного поля – десять человек верхом на невысоких, коренастых лошадях пегой и гнедой масти. Вела группу пара молодых воинов, а за ними, погоняя животных тонкими прутьями, следовал сам Токеах. Животные шли покорно, без спроса, лишь изредка фыркая. Это были не породистые скакуны, а настоящие дети прерий – выносливые, крепкие, с густой шерстью и умными, внимательными глазами. Для нас они значили больше, чем любая золотая жила.

Встреча прошла по отработанному сценарию, без лишних слов. Мы вынесли к воротам частокола заранее приготовленное: десять отличных стальных топоров с ясеневыми рукоятями, пять длинных тесаков в простых кожаных ножнах, три старых, но исправных фузеи с роговыми пороховницами и мешочками с отмеренным свинцом. Индейцы, спешившись, осмотрели товар с каменными лицами, но в их глазах читалось сдержанное удовлетворение. Топоры они взвешивали на ладони, пробовали лезвие на ногте, перебрасывались короткими, гортанными фразами. Один из старших, тот самый, что приводил Токеаха, кивнул мне, потом указал на лошадей, а затем – на запад, в сторону испанских земель. Жест был ясен: договор в силе, враг общий.

Луков со своими людьми принял лошадей. Животных сразу же отвели к специально сколоченному загону у ручья, подкрепили сеном из наших скудных запасов, дали времени освоиться. Кони оказались смирными, привыкшими к людям – видимо, уже были объезжены. Это мы и надеялись увидеть, когда заключали договорённости с индейцами.

На следующее утро, едва рассвело, вся колония собралась на расчищенном ещё осенью поле у восточной окраины поселения. Обручев, сияющий, как ребёнок, получивший новую игрушку, уже катался верхом на одном из меринов, проверяя его ход. Рядом лежали все принадлежности, нужные для распашки поля. Благо во время плавания мы не лишились всего нужного для работы.

– Народ, слушай! – мой голос, окрепший за месяцы командования, легко перекрыл предрассветный гомон. – Видите этих коней? Это не для парада. Это для дела. С сегодняшнего дня начинаем пахоту. Первая задача – семь десятин под ячмень и рожь, как и договаривались. Потом – участок под картофель. Ещё – под огороды для каждой семьи. Работать будем звеньями. Старосты, ко мне за заданиями!

Люди, ещё не веря своему счастью, окружили загон. Мужчины, многие из которых до рекрутчины или бегства были пахарями, с любовью и знанием дела осматривали животных, щупали холки, заглядывали в зубы. Женщины уже несли из амбаров мешки с отборным зерном, которое мы так берегли для этого дня. Даже дети чувствовали всеобщий подъём и бегали под ногами, пытаясь погладить лошадиные морды. Животные явно были не рады такому вниманию, но стояли мирно, не кусаясь и не лягаясь.

Первым делом нужно было разбить поле на участки и распределить силы. Обручев с Мироном взяли на себя эту задачу, используя простейшие вехи и верёвки. Я же занялся организацией самого процесса. Пахать предстояло на трёх конях одновременно – больше животных отпускать было рискованно, остальных требовалось беречь для других работ и потенциальной мобильности. Нужны были плугари, погонщики, люди для разбивки комьев и следования за сохой с семенами.

Я никогда не пахал. Мои познания в сельском хозяйстве ограничивались теоретическими выкладками, книгами по истории агротехники и смутными воспоминаниями детства у бабушки в деревне, где я больше бегал по огороду, чем помогал. Теперь же теории предстояло столкнуться с практикой, плотной, тяжёлой, не прощающей ошибок.

Первая борозда стала для меня испытанием. Я встал за деревянную рукоять тяжеленного плуга, который Обручев с кузнецом собрали по памяти. Передо мной – пара меринов, пристёгнутых к дышлу сыромятными ремнями. Сбоку, держа за повод чёлку одного из коней, встал опытный мужик по имени Ефим, до побега управлявший барской запашкой.

Крестьяне смотрели на меня с большим удивлением. Конечно, я и раньше был согласен работать руками, но вместе с тем земледельцы удивлялись такому желанию главы поселения работать со всеми в одном темпе. Учитывая моё положение и тот факт, что я выкупил их всех из крепостничества, я спокойно мог отдыхать или заниматься управленческими делами, но я не собирался отсиживаться в стороне. Каждые рабочие руки лишь ускоряли развитие нашей колонии, и чем больше мы сможем сделать за рабочие сутки, тем больше выйдет продовольственный выхлоп в будущем.

– Ну, барин, держи крепче, – хрипло сказал он, без тени насмешки, лишь с деловой озабоченностью. – Коней я поведу ровно, а плуг ты направляй. Не давай ему рыскать, в землю носом не утыкай. Пошёл!

Ефим щёлкнул языком, кони дружно натянули постромки. Плуг дёрнулся, железный лемех с сухим скрежетом врезался в сыроватую землю. И тут на мои руки, плечи, всю спину обрушилась чудовищная, незнакомая тяжесть. Это была не просто масса дерева и железа – это было сопротивление самой почвы, плотной, переплетённой корнями трав, непаханной веками. Плуг то и дело выскакивал на поверхность или, наоборот, зарывался так, что кони останавливались, фыркая от натуги. Ладони мгновенно налились кровью, спина заныла тупой, неумолимой болью.

Я стиснул зубы, упираясь грудью в поперечину, пытаясь сохранить и направление, и глубину. Пот залил глаза. Через десяток шагов я уже задыхался. Кругом, на соседних участках, мужики работали с привычной, размеренной силой, их движения были отработаны до автоматизма. Они шли, слегка покачиваясь в такт шагам лошадей, их руки уверенно направляли орудия. А я ковылял, спотыкался, плуг вилял, оставляя за собой кривую, неровную борозду.

– Не гони, барин, – не оборачиваясь, бросил Ефим. – Тяни на себя, когда вязнет. И ноги не волочи – поднимай. Земля – она живая, её чувствовать надо.

Я попытался «почувствовать». Сосредоточился не на боли, а на вибрации, идущей от лемеха, на натяжении постромок, на ритме движения впереди идущих животных. Постепенно, через боль и отчаяние, стало проступать нечто вроде понимания. Не умения, нет. Но начала схватываться логика процесса: как угол наклона рукояти влияет на глубину, как небольшим боковым движением скорректировать курс, когда давить, а когда – чуть отпустить.

Первый круг по полю дался ценой невероятных усилий. Когда мы, завершив борозду, остановились у края, я едва держался на ногах, руки тряслись мелкой дрожью. Рубаха на спине промокла насквозь. Но когда я оглянулся на свою работу – на эту кривую, рваную линию, всё же прочертившую тёмную полосу на жухлой траве, – внутри что-то ёкнуло. Это была не абстрактная схема на бумаге. Это был реальный, физический след моего труда, первый шаг к будущему хлебу.

Рядом, на соседней делянке, работали Мирон с двумя другими мужиками. Они шли ровнее, быстрее, их борозды ложились параллельными, аккуратными строчками. Они ловко правили конями, негромко покрикивая, и земля, казалось, сама расступалась перед их плугами. Я видел, как они украдкой поглядывают на меня, на мои жалкие потуги. Но в их взглядах не было уже прежней отстранённости или страха перед «начальством». Было настороженное внимание, постепенно сменяющееся… пониманием? Он, барин, не отсиживается в избе. Он тут, в грязи, мается, как последний мужик. Пусть и неумело. Но мается, как все остальные.

В перерыве, когда мы поили коней и люди расходились на скромный завтрак – похлёбку с солониной и лепёшки из лебеды, – ко мне подошёл Токеах. Индеец всё это время наблюдал за работами с края поля, его скуластое лицо было непроницаемым. Теперь он подошёл к плугу, лежавшему на земле, и прикоснулся к холодному железному лемеху, потом к деревянным частям. Он что-то пробормотал на своём языке, затем посмотрел на меня и сделал повелительный жест к плугу, а потом к себе на грудь.

– Хочет попробовать? – догадался Обручев, подошедший с чертежами дренажных канав.

– Похоже на то, – ответил я, вытирая пот со лба.

Мы объяснили жестами. Ефим, кряхтя, встал на своё место погонщика. Токеах, сняв свой плащ из шкуры, взялся за рукояти плуга. Его поза была неуверенной, тело напряглось, но чисто физически он явно подходил под пахаря куда лучше, чем я сам. По команде Ефима кони тронулись.

Для индейца, чья жизнь была охотой, собирательством и войной, этот труд оказался, возможно, ещё более чуждым, чем для меня. Плуг сразу же пошёл в сторону, лемех зарылся, и Токеах, не удержав, едва не упал. Он выругался на своём наречии, его глаза вспыхнули обидой и азартом. Он выдернул плуг, выровнял, и кони снова пошли. Вторая попытка была ненамного лучше. Его движения были резкими, порывистыми, лишёнными той плавной силы, что была у наших пахарей. Он боролся не столько с землёй, сколько с непривычным орудием, с новой ролью.

Но он не сдавался. Он прошёл так полборозды, весь мокрый от усилий, прежде чем я жестом предложил ему остановиться. Мы поменялись. Я снова встал к плугу, а он отошёл в сторону, его грудь тяжело вздымалась, но во взгляде горел не потухший интерес, а аналитическая искра. Он смотрел уже не на плуг, а на мои ноги, на положение рук, на то, как я ставлю корпус.

С этого дня Токеах стал неотъемлемой частью нашей полевой артели. Он не говорил почти ничего, но наблюдал за всем с поразительной жадностью. Он помогал впрягать коней, таскал воду, разбивал крупные комья земли деревянными колотушками. А когда работа на основном поле заканчивалась, он подходил к брошенному плугу и в одиночку, без коней, водил его по уже вспаханной полосе, отрабатывая движения, привыкая к весу и балансу. Упрямство и готовность учиться у этого человека вызывали тихое уважение даже у самых чёрствых мужиков.

Работа закипела. Поле, ещё недавно покрытое бурьяном и кустарником, день ото дня преображалось. Тёмные, влажные пласты земли, перевёрнутые лемехами, ложились ровными рядами, наполняя воздух густым, насыщенным запахом плодородной почвы. Как я и предполагал, земля здесь оказалась благодатной – суглинок с примесью песка, хорошо дренированный, не каменистый. После вспашки пускали бороны – простые деревянные рамы с железными зубьями, которые тащили те же кони. Они разбивали крупные глыбы, измельчали дернину, готовя ложе для семян.

Семена мы сеяли с особым тщанием. Рожь и ячмень, основу будущего хлеба, засыпали в лукошки и шли за плугами, щедро разбрасывая зёрна по свежей пашне. Здесь я настаивал на своём, вызывая сначала недоумение, а потом и ропот. Речь шла о картофеле.

– Картошка? – скептически хмурился Мирон, когда я выкатил на поле бочонок с отборными, уже пророщенными клубнями, припасёнными с огромным трудом. – Это же еда чертей, барин. Свиньям её скармливают. Мужик хлебушка хочет, ржаного, ячневого. А эта… погань подземная.

– Она спасёт от голода, если зерно не уродится, – твёрдо парировал я, высыпая несколько картофелин на ладонь. – Неприхотлива. Урожай даёт в разы больше, чем зерно с той же площади. Питательная. В Европе её уже вовсю сажают. Будем сажать и мы. Отдельный участок. Не хотите – я сам буду ухаживать.

Ворчание не утихло, но авторитет, подкреплённый неделями совместного труда на пашне, сработал. Под картофель отвели десятину на самом краю поля, на хорошо освещённом склоне. Сажали, как я и помнил, в лунки, сдобренные золой и перепревшим навозом, который мы собирали всё это время. Работа была кропотливой, на коленях. Ко мне присоединились несколько женщин и подростков – им такая работа была привычнее. А потом, увидев наш азарт, подтянулись и некоторые мужики, ворча, что «уж коль барин сам в грязи ковыряется…».

Токеах наблюдал и за этим процессом с тем же неослабевающим вниманием. Когда мы объяснили ему на пальцах суть – закопать этот странный шарик, чтобы потом выросло много таких же, – он долго смотрел на клубень, потом на землю, и в его глазах мелькнуло озарение, схожее с тем, что бывает у охотника, понявшего повадки зверя. Он молча взял мотыгу и начал рыть лунки рядом, его движения, сначала неуклюжие, быстро обрели уверенность.

Так день за днём, под уже по-настоящему тёплым, почти летним солнцем, мы закладывали основу нашего будущего продовольствия. Работали от зари до заката, с короткими перерывами на скудную еду и глоток воды из ручья. Тело ныло постоянно, руки покрылись новыми мозолями поверх старых, спина горела огнём. Но вместе с физической усталостью приходило странное, глубокое удовлетворение. Я видел, как меняется отношение ко мне в глазах людей. Слово «барин» теперь звучало не как обращение к хозяину-помещику, а скорее как уважительное прозвище старшего в артели, который не боится работы. Они видели, что я не просто отдаю приказы, а сам лезу в самую гущу, маюсь, ошибаюсь, но не сдаюсь. И это, как я понял, ценилось здесь куда больше любых указов.

Вечерами, после работы, мы собирались у общего костра на площади. Усталость валила с ног, но настроение было приподнятым, почти праздничным. Люди, впервые за многие месяцы занятые привычным, осмысленным делом, чувствовали себя не беженцами, а хозяевами, творцами. Разговоры затихали, ели молча, но в тишине не было гнетущего отчаяния – было спокойное, деловое утомление.

В одну из таких ночей, когда пламя костра уже начало оседать, превращаясь в груду тлеющих углей, кто-то из женщин, сидевшей с детьми, тихонько затянула песню. Не плясовую, не удалую, а протяжную, грустно-задумчивую, как сама русская равнина, которую все мы оставили где-то далеко за океаном. Это была старинная, долгая песня о реке, о воле, о тоске по дому.