Текст книги "Место под солнцем (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Ко мне подошёл Крутов, покуривая трубку:

– Суда закреплены надёжно. Завтра часть команды можно перевести на берег, на работы. Груз начнём перевозить с рассвета. Провизию, стройматериалы.

– Хорошо, – ответил я. – Но команда на судах должна оставаться готовой к бою. Пока мы не возведём хоть какой-то частокол, наш тыл – это флотилия.

– Понял, – кивнул он и, помолчав, добавил: – Место и вправду славное. Гавань – загляденье. Если бы не обстоятельства, я бы и сам здесь остался под старость.

Эта фраза, прозвучавшая из уст сурового моряка, стала лучшей оценкой выбора. Я не ответил, только кивнул.

Поздно вечером, уже в своей палатке, при свете коптилки, я развернул дневник. Перо скрипело по бумаге, выводя чёткие, лишённые эмоций строчки: «17 октября 1818 года. Высадились в намеченной бухте на северном берегу залива Сан-Франциско. Координаты подтвердились. Место идеально для основания поселения: пресная вода, лес, защищённая гавань. Люди и суда в порядке. Потерь при высадке нет. Признаков присутствия испанцев или туземцев не обнаружено. Начали разбивку лагеря. Завтра – начало строительства временных укреплений и постоянных сооружений. Колония „Русская Гавань“ основана».

Поставил точку. Закрыл дневник. Погасил свет. В темноте палатки было слышно новое, непривычное звуковое полотно: не скрип корабельных связей, а треск догорающего костра где-то вдалеке, переклички часовых, далёкий, тоскливый вой какого-то зверя в холмах и вечный, убаюкивающий рокот океана за песчаной косой.

Лёжа на походной койке, я чувствовал, как глубокое, пронизывающее утомление наконец накрывает с головой. Но это была приятная, заслуженная усталость. Первый, самый гигантский этап был завершён. Корабли приведены, люди доставлены, точка на карте занята. Теперь предстояло самое сложное – оправдать этот рывок, превратить клочок дикой земли в крепкий, живучий организм. Но этот вызов был уже иного свойства. Он был созидательным.

И, засыпая под незнакомые звуки новой родины, я в последний раз за этот бесконечный день мысленно произнёс: мы здесь. Мы дома. Начинается настоящая работа.

Глава 7

Утро первого полного дня на новой земле началось не с птичьего щебета, а с тяжёлого, пронизывающего тумана. Он наползал с океана, закутывая бухту в холодную, влажную пелену, скрывая холмы и превращая корабли в призрачные тени. Эта внезапная сырость, пробирающая до костей, стала лучшим аргументом в назревающем споре. Едва люди, покряхтывая, начали выбираться из палаток, как ко мне подошла делегация от старост во главе с плотником Мироном. Их лица, ещё не отдохнувшие от морской усталости, выражали упрямство, подкреплённое простой крестьянской логикой.

– Павел Олегович, – начал Мирон, крутя в руках самодельную шапку. – Народ умаялся в пути. Силы на исходе. Да и время не ждёт – зима, хоть и не русская, но скоро. Предлагаем по старинке: копать землянки. Быстро, тепло, без затей. За месяц управимся, все под крышу встанут. А уж по весне, с новыми силами, начнём ставить избы, как положено.

Ропот поддержки пробежал за его спиной. Идея была соблазнительной: минимум усилий, быстрый результат. Но я видел дальше сиюминутного комфорта. Я видел эти низкие, сырые норы, вечный запах плесени, болезни от сквозняков и сырости, угасание духа у людей, которые снова, как и в России, зароются в землю. Мы приплыли строить не выживание, а новую жизнь. И начинаться она должна была с крепкого порога.

– Землянки – это отступление, – сказал я твёрдо, глядя не только на Мирона, но и на других. – Мы не пришли сюда прятаться. Мы пришли стоять. Этот туман, этот ветер с океана – они будут всегда. Землянку размоет первыми же дождями, и вы будете спать в луже. А дух? Вы будете чувствовать себя кротами, а не хозяевами. Нет.

Я сделал паузу, дав словам осесть, затем продолжил, уже не как спорщик, а как руководитель, отдающий приказ.

– Строим дома. Настоящие. Из брёвен. С крепкими печами и тёплыми полами. Да, это дольше. Да, это тяжелее. Но это – навсегда. У нас есть инструменты. У нас есть лес под боком. У нас есть вы, многие из которых рубили срубы не раз. Мы сделаем это вместе. Я не буду отсиживаться в палатке. Мои руки тоже помнят работу. Первый дом мы поставим сообща, а дальше – по образцу. Кто отработает лучше и быстрее – первым получит свой участок и помощь артели в строительстве своей усадьбы. Но жить мы будем в домах, а не в норах.

Не дожидаясь новых возражений, я развернулся и пошёл к тому месту на краю поляны, где уже маячила фигура Обручева, окружённая разложенными на сырой траве чертежами. Спорить было некогда – нужно было действовать.

– Николай Александрович, – окликнул я его. – Меняем приоритеты. Не временный лагерь, а сразу плановое поселение. Нужна схема. Улицы, участки, место для кузницы, для складов, для будущей мастерской. И нужна организация производства. Не просто рубим лес – будем налаживать работу сразу же, чтобы все знали свои роли и задачи надолго.

Обручев, чьи глаза горели лихорадочным блеском даже в этом тумане, лишь энергично кивнул.

– Уже думал. Два потока. Первый – заготовительный. Второй – строительный. Нужно место для окорки брёвен, для сборки срубов, для изготовления досок. Хорошо, что привезли пилы-«медведки». Без них с досками была бы беда. И печники… печников среди нас двое, оба говорят, что могут сложить и голландку, и русскую. Но нужна глина, песок, камни для фундамента.

– И найдём, и привезём, – отрезал я. – Твоя задача – составить подробнейшие планы и распределить людей по бригадам. Я дам тебе в помощь Лукова для организации работ и охраны лесорубов. Старосты будут твоими подручными. Времени на раскачку у нас нет, так что организовываться надо моментально. Начинаем сегодня. Сейчас же.

Пока Обручев, лихорадочно чертя, создавал структуру будущего города, я собрал всех взрослых мужчин и крепких женщин в центре лагеря. Не было времени на долгие уговоры.

– Работы хватит всем, – заявил я, обводя взглядом собравшихся. – Кто умеет рубить лес – в первую бригаду с Луковым. Кто работал плотником – ко мне и Обручеву. Женщины – на очистку территории, на сбор валежника для первых костров, на помощь поварам. Наши печники – с вами через час пойдём искать глину. Сегодня к вечеру на этом месте должен лежать первый венец первого дома. И я буду работать в первой бригаде. Не как начальник, а как работник. Всем ясно?

Удивление, недоверие, а затем – медленная, тягучая решимость поползли по лицам. Уставшие от моряка и бесправия люди увидели не барина, отдающего приказы из тепла, а такого же, как они, готового махать топором. Это был лучший аргумент для нынешней ситуации. Всё же, как ни посмотри, но только недавно все эти люди были под гнётом сословного устройства и по сей день не успели оправиться от прошлого. Они подсознательно искали того, кто будет указывать, повелевать, но встречали едва ли не равного. Сословное деление мне здесь было не нужно, а потому я старался как можно плотнее приблизиться к своим людям.

Работа закипела с какофонией звуков, разорвавшей утреннюю тишину. Луков, словно суровый дирижёр, построил первую лесозаготовительную группу из двадцати самых крепких мужчин. Выдав топоры и длинные пилы, он повёл их в дубовую рощу, что начиналась в сотне саженей от лагеря. Вскоре оттуда понеслись первые тяжёлые удары, сухой треск и гулкое эхо падающих деревьев.

Я присоединился ко второй группе – тем, кто должен был очищать стволы от сучьев и готовить площадку. Топор в моих руках сначала казался чужим, непривычно тяжёлым. В прошлой своей жизни мне нечасто приходилось махать топором. Естественно, до состояния белоручки я также был далеко, прекрасно зная, как работать ими, но часто ли городскому жителю приходится браться за топор? Но уже после десятка ударов по сучку прорезалась память прошлых поколений. Мускулы вспомнили ритм, дыхание подстроилось под размах. Я работал, не щадя себя, ощущая, как с каждой минутой нарастает не боль, а странная, катарсическая ясность. Пот заливал глаза, одежда прилипала к телу, ладони наливались кровью и снова стирались в мозоли. Я не отлынивал, не искал лёгких задач – валка, обрубка, волочение окорённых брёвен к месту будущей стройки. Рядом со мной, кряхтя и сопя, трудились мужики, и в их взглядах, брошенных украдкой, постепенно исчезала настороженность, появлялось что-то вроде уважения, добытого не приказом, а потом и общим усилием.

Обручев тем временем превращал поляну в чертёжную доску. Он размечал колышками и натянутыми верёвками первые две улицы, ведущие от пляжа вглубь. Участки под дома были небольшими, всего десять на пятнадцать шагов – этого хватило бы на сруб в три окошка и сени. Но главное – они были чёткими, ровными, обещающими порядок. Он же организовал «плотницкий двор» – площадку, куда свозились брёвна, и где тут же, под его руководством, самые умелые начинали размечать и рубить в них чаши для соединения. Звук топоров, работающих не просто для валки, а для созидания, – особый, более звонкий и уверенный.

К полудню, когда туман наконец начал рассеиваться, открывая бирюзовый залив и уже изрядно поредевшую опушку леса, были готовы первые шесть брёвен для фундаментального венца. Место для моего – и одновременно общего – первого дома было расчищено и выровнено. Обручев лично, с помощью простейшего уровня из дощечки и пузырька воздуха в склянке с водой, проверил горизонт. Не сказал бы, что у этого предка строительного уровня была высокая точность, но раз есть возможность, то почему бы и нет? Пора было собирать сруб.

Это стало моментом истины. Теория и практика сошлись воедино. Под крики и одобрительные возгласы на подготовленные камни-валуны, притащенные с берега, уложили первые два продольных бревна-«закладных венца». Потом, с помощью рычагов и крепких плеч, на них водрузили два поперечных. Обручев, перемазанный смолой и дёгтем, бегал от угла к углу, проверяя плотность прилегания, правильность чаш. Я, вместе с Мироном и ещё двумя плотниками, занимался конопаткой – забивал в пазы просушенный мох, привезённый для этого в тюках ещё из России. Работа была кропотливой, требующей терпения, но от её качества зависело, будет ли в доме дуть.

К вечеру, когда солнце, прорвавшись наконец, осветило бухту золотым, косым светом, стены выросли уже на четыре венца. Каркас дома, пусть пока без крыши и пола, чётко обозначил своё присутствие на зелёном склоне. Это был уже не абстрактный план, а реальность, которую можно было обойти кругом, потрогать. Люди, валившиеся с ног от усталости, смотрели на эту грубую деревянную коробку с другим выражением лиц – не с покорностью, а с зарождающейся гордостью. Они это построили. Своими руками.

Пока шла основная стройка, другие группы не бездействовали. Печники, которых я лично сопровождал в разведку вдоль ручья, нашли отличную жирную глину и пласт песка. Уже к вечеру на площадке лепились первые кирпичи-сырцы для будущих печей. Женщины, под руководством самой сообразительной из старостих, Агафьи, не только помогали на кухне, но и начали плести из гибких прутьев маты для будущей кровли – временной замены тёсу, пока не наладят его производство.

С наступлением темноты работа не остановилась, а перешла в иную фазу. Зажгли смоляные факелы. У костра, где варилась уха из первой же пойманной у берега рыбы, Обручев проводил «вечерние чтения» – с помощью угля на срезе доски объяснял устройство простейшей лесопилки с водяным приводом, которую надеялся соорудить на ручье весной. Луков отчитывался о безопасности: периметр чист, патрули работают, диких зверей видели только в отдалении. Марков обходил людей, растирая ушибы и раздавая свою противную, но действенную настойку от ломоты в костях.

Я, отойдя в сторону, слушал этот новый гул жизни – уже не корабельный, а земной. Стук топоров сменился приглушёнными разговорами, смехом, спорами о том, как лучше рубить угол. Усталость была всеобъемлющей, но в ней не было отчаяния. Была усталость созидания.

На следующий день ритм только ускорился. Бригады, прошедшие «обкатку», работали слаженнее. Одни продолжали валить лес, другие – собирать уже второй дом по образцу первого. Третьи, под началом самого печника, дяди Вавилы, начали выкладывать из сырцового кирпича основание печи в моём почти готовом срубе. К полудню над первым домом застучали топоры, укладывающие стропила для двускатной крыши. Вместо тёса, которого не было, натянули два слоя брезента, а сверху – те самые плетёные маты, обмазанные глиной. Временное решение, но способное выдержать дождь.

К третьему дню мой сруб был под крышей, с настеленным грубым полом из расколотых пополам брёвен и дымящейся уже печью. Это был не дворец – низкий, пропахший сырым деревом и дымом, тесный. Но это был Дом. С крепкими стенами, тёплым очагом и дверью, которую можно было запереть. Я перенёс в него свой нехитрый скарб, ящик с бумагами и картами, секстант. Этот акт стал символом для всех. Если начальник живёт в доме, а не в палатке, значит, план реален.

Вслед за моим домом, как грибы после дождя, начали расти другие. Сначала ещё медленно, с оглядкой, но потом, по мере наработки навыков и понимания технологии, всё быстрее. Срубы ставили артелями, помогая друг другу. Обручев, как неутомимый инженер, внедрял простейшие лебёдки для подъёма брёвен, придумал шаблон для разметки чаш, что ускорило работу в разы. Склад материалов – окорённые брёвна, жерди, глина, связки мха – занял уже целый участок на окраине стройплощадки, превратившись в прообраз будущей лесной биржи.

Однако к концу первой недели, когда над бухтой уже выстроилось порядка десятка срубов в разной степени готовности, я начал улавливать иные, тревожные нотки в общем гуле работы. Не ворчание от усталости – оно было естественным. А нечто глубинное, желудочное, естественное. Во время вечерней раздачи похлёбки из всё той же солонины, крупы и теперь уже надоевшей всем рыбы, я заметил, как люди, особенно мужчины, тоскливо поглядывают в сторону леса. Агафья, разливающая варево, подошла и тихо, как бы между прочим, сказала:

– Мясца бы свежего, барин. Мужики-то ослабли. Рыба – она не держит, не мужская это еда. И детишки бледные…

Она была права. Физические нагрузки колоссальны, а белковая пища – солонина – уже вызывала отторжение одним своим видом. Организм требовал свежатины. Охота была не прихотью, а суровой необходимостью. И не только для котла. Нужно было проверить окрестности, понять, что за зверь водится в холмах, нет ли поблизости троп или признаков других людей.

Решение созрело мгновенно. На утреннем разводе, после распределения задач на день, я объявил:

– Сегодня две бригады сокращаю. Лесорубы и плотники продолжают работать. Остальным – день на обустройство своего жилья, заготовку дров. Луков, ко мне. Готовь два ружья, порох, свинец. И себя. Идём на охоту. И в разведку.

Андрей Андреевич, чьё каменное лицо редко что-либо выражало, кивнул с едва заметным одобрением. Он уже давно, судя по всему, ждал этого.

Через час мы были готовы. На мне – простая грубая рубаха и поношенные штаны, удобные для движения, тёплая куртка из плотного сукна. За плечами – отличный кожаный рюкзак с минимальным запасом: фляга воды, сухари, компас, кремень и огниво. В руках – добротное, не новое, но точное винтовальное ружьё, несколько раз проверенное Луковым ещё в Петербурге. Сам бывший штабс-капитан оделся схоже, но с куда большим знанием дела. Пусть охотником как таковым он не был, но на нём всё было подогнано, ничего не болталось и не бренчало. К тому же он нёс с собой дополнительно ещё и пистолет, хотя охотиться с ним было не столь сподручно.

Мы двинулись на север, минуя строящиеся дома и уходя по тропе, которую уже протоптали лесорубы к своей деляне. Но вскоре свернули с неё, углубившись в чащу дубового редколесья. Тишина, после шума стройки, оказалась оглушительной. Только хруст веток под ногами, далёкий крик какой-то птицы и шелест листьев под порывами ветра с океана.

Луков шёл впереди, его движения были лёгкими, почти бесшумными, несмотря на грузное телосложение. Взгляд постоянно скользил по земле, отмечая следы, примятую траву, следы зубов на коре.

– Олени здесь водятся, – тихо бросил он через плечо. – Следы свежие, сегодняшние. И кабаны. Видишь, земля порыта? Это они, корни ищут.

Мы шли несколько часов, поднимаясь на пологие холмы, с которых открывались потрясающие виды на бескрайний залив, на наши корабли, похожие на игрушечные, на крошечные, но уже заметные прямоугольники домов на берегу. Я отмечал про себя особенности рельефа: здесь удобный для будущей дороги спуск к воде, там родник, бьющий из-под камней, вдалеке долина, поросшая сочной травой, идеальная для выпаса скота. Всё приходилось зарисовывать в блокноте, помечая те или иные ориентиры. Времени правильно наносить карту не было, так что сейчас нам приходилось обходиться короткими зарисовками. Быть может, как только получится заполучить профессионального картографа, то создадим полноценные карты.

Охота как таковая началась неожиданно. Мы вышли на край небольшой солнечной поляны, где между дубов росла молодая поросль. Луков резко замер, подняв руку. Затем медленно, плавным движением снял ружьё с плеча. Я последовал его примеру, затаив дыхание.

Из-за кустов, в сотне шагов от нас, вышел олень. Крупный, с мощными рогами, шерсть отливала медью в солнечных лучах. Он щипал траву, время от времени настороженно поднимая голову, но ветер дул от него к нам, унося наш запах. Луков, не отрывая глаз от зверя, сделал мне едва заметный знак: жди.

Он прицелился, казалось, целую вечность. Тишина была такой плотной, что я слышал биение собственного сердца. Затем грянул выстрел, резкий, сухой, разорвавший тишину, как ножом. Олень дёрнулся, сделал несколько неловких прыжков и рухнул на бок.

Мы подошли. Луков, профессионально осмотрев добычу, кивнул с удовлетворением. Пуля попала точно в сердце. Смерть была мгновенной.

– Повезло, – хрипло сказал он. – И зверь хороший, и вышли удачно. Теперь работа моя.

Он достал нож, и началась не самая приятная, но необходимая часть. Пока Луков свежевал тушу, я, соблюдая дистанцию, встал на дозор, внимательно осматривая окрестности. Выстрел мог привлечь не только зверей. Но вокруг царила та же тишина.

Через час, нагруженные тяжёлыми окороками и спиной оленя, остальное пришлось оставить, но мы отметили место, мы двинулись в обратный путь. Дорога назад, с грузом, казалась длиннее. Но мысли были уже не об усталости. Я анализировал увиденное: леса достаточно для строительства на годы вперёд, вода есть, пастбищные угодья – близко. Место было выбрано идеально. Но главное – мы не видели ни намёка на присутствие испанцев или индейцев. Ни троп, ни следов костров, ни обрывков материи на ветках. Мы были одни в этом щедром, диком краю.

Когда мы, наконец, вышли из леса на склон над поселением, уже сгущались вечерние сумерки. На стройплощадке, освещённой кострами, ещё кипела работа – заканчивали ставить стропила на очередном доме. Увидев наши окровавленные ноши, работа сначала замерла, а затем взорвалась радостными криками. Усталость как рукой сняло. Мужчины бросили инструменты, сбежались. В глазах загорелся тот самый, давно не виданный огонёк – не от отчаяния, а от предвкушения настоящей, сытной еды.

– На мясо! – крикнул кто-то, и это подхватили десятки голосов.

В тот вечер у общего костра пахло не ухой, а дымящейся на импровизированных вертелах олениной. Жир капал в огонь, шипя и вспыхивая яркими язычками. Люди ели молча, с жадностью, забывая на время и усталость, и тяготы. Это была не просто еда. Это был праздник, первый праздник на новой земле. Праздник жизни, добытой своими руками.

Стоя в стороне, я смотрел на это пиршество, на освещённые пламенем лица, на детей, облизывающих пальцы. Луков, отрезав себе добрый кусок мяса, присел на камень рядом, медленно пережёвывая.

– Место хорошее, – сказал он негромко, глядя в огонь. – И зверья много. С голоду не помрём. Но расслабляться нельзя. Раз пришли мы, могут и другие прийти.

– Знаю, – ответил я. – Поэтому завтра снова за работу. Дома должны быть готовы до первых серьёзных дождей. А после – начнём ставить частокол.

Он кивнул, и в его молчаливом согласии была вся наша дальнейшая стратегия. Отпраздновать маленькую победу, а назавтра – снова вкалывать. Строить, укреплять, обживаться. Охота дала нам мясо и уверенность. Но наш главный враг теперь был не голод, а время и собственная расслабленность. Мы сделали первый, самый трудный шаг – высадились и начали строить. Теперь предстояло не остановиться, не удовлетвориться малым, а продолжать двигаться вперёд, превращая этот дикий берег в тот самый Новый Свет, ради которого всё и затевалось. И глядя на растущие в ряд срубы, на дымок из уже готовых печей, я знал – у нас получится.