Текст книги "Место под солнцем (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

– Пока держим, – сказал я после паузы. – В изоляции. Кормить, не трогать. Он может быть нам полезен как источник сведений о Монтерее, об испанцах здесь. Позже… позже видно будет. Возможно, удастся завербовать или использовать в обмене, если что.

Они ушли, чтобы исполнять. Я остался один, глядя на карту, где теперь была отмечена не просто точка, а первая кровь. Операция, задуманная как разведка, обернулась бойней. Мирный путь, за который ратовали Марков и отец Пётр, был отрезан пулями. Силовой вариант Лукова принёс временный результат, но посеял семена будущей опасности. Мы не просто скрыли следы – мы создали тайну, которую придётся охранять всегда.

Но иного выбора у меня в тот момент на ручье не было. Или мы, или они. Законы фронтира, границы, были жестоки и однозначны. Теперь предстояло жить с последствиями. Укреплять колонию, расширять дозоры, готовиться к тому, что однажды с юга могут прийти вопросы. И где-то в тайнике, под полом, лежало жёлтое доказательство нашей первой, тёмной победы. Оно было нужно для будущего, но цена его уже казалась непомерно высокой. Однако путь назад был отрезан. Оставалось лишь двигаться вперёд, неся этот груз и скрывая пятна на руках под слоем повседневных, неотложных дел по строительству дома в новом, безжалостном мире.

Глава 10

Первые настоящие холода пришли с туманами, накрывшими залив плотной влажной пеленой. Воздух, ещё недавно пахнувший сухой травой и смолой, стал резким, с солёной оскоминой океанского ветра. Зима в Калифорнии, конечно, не имела ничего общего с настоящими русскими морозами, но её сырость пробирала до костей, заставляя людей торопиться с завершением основных построек. Конфликт на ручье, хоть и оставил тяжёлый осадок, был упрятан в глубину сознания, превратившись в одну из оперативных задач, порученных Лукову. Колония, отгороженная от мира безбрежным океаном и безлюдными холмами, жила своей, сжатой до предела жизнью, концентрируясь на выживании и обустройстве.

Пленник, молодой Хуанито, оставался в изоляции. Для него под частоколом, в стороне от основных строек, соорудили небольшую, но прочную землянку с печкой-грубой. Сторожить её поставили двух самых неразговорчивых ополченцев из команды Лукова, меняя караул каждые шесть часов. Кормили испанца той же пищей, что и всех, но без права выхода и общения. Периодически Луков или я наведывались туда, задавая через бумажный словарик одни и те же вопросы о Монтерее, о гарнизонах, о торговцах. Информация была скудной: парень оказался простым батраком, нанятым в порту за пару серебряных монет и обещание доли. Никаких стратегических тайн он не знал. Однако сам факт его существования, как тлеющий уголёк, требовал постоянного контроля. Решение о его дальнейшей судьбе откладывалось, замороженное, как и земля по утрам.

Основные усилия колонии теперь сосредоточились на превращении лагеря в поселение. Под неусыпным и деятельным руководством Обручева работа кипела с рассвета до темноты. К началу декабря удалось поставить под крыши тринадцать срубов. Это были самые простые, классические четырёхстенные избы с сенями, но в каждом уже стояла грубая печь, часто из смеси самодельных кирпичей и добытого недалеко булыжника. Моя «резиденция», служившая всё больше штабом и этаким сельсоветом, обзавелась пристроем. Там была просторная комната с малой печью, отчего находиться внутри можно было разве что в верхней одежде. Однако же там всё чаще проводились советы по разведке окрестных земель и гипотетическому плану обеспечения поселения новыми ресурсами: землёй, лесом, камнем, глиной и всем, что могло помочь в ускоренном развитии.

Самой большой проблемой, помимо людей, оставался транспорт. Все тяжёлые работы – перетаскивание брёвен, доставка камней для фундаментов мельницы и кузницы, вывоз породы из карьера для глины – выполнялись исключительно при помощи человеческих сил и очень примитивных тележек и волокуш. Отсутствие лошадей и волов ощущалось острее с каждым днём. Обручев, чертыхаясь, пересчитывал силы и время, требуемые на расчистку площадки под будущие посевы. Без тягловой скотины пахотную землю не поднять, даже имея десяток железных лемехов, привезённых с собой.

Пока мужчины рубили лес и возводили стены, женщины и подростки занимались менее заметной, но жизненно важной работой. Под руководством Агафьи и других опытных хозяек они заготовили на зиму дикий лук, коренья, сушили ягоды и грибы, найденные в окрестных лесах. Марков организовал постоянный сбор хвои и коры определённых деревьев – на случай цинги, хотя запасы лимонного сока и квашеной капусты, пополненные в Бразилии, ещё позволяли не беспокоиться. Он же ввёл еженедельный обязательный осмотр всех колонистов, фиксируя малейшие признаки недомогания. Болезней, к счастью, почти не было, если не считать простуд от постоянной сырости. Впрочем, лучше постоянно было проверять здоровье жителей. Любая разошедшаяся болезнь вполне могла стать местечковой эпидемией, а при наших скромных запасах лекарств болезни были непозволительной роскошью.

Кузница стала первым общественным сооружением нежилого назначения. Её поставили на каменный фундамент у самого ручья, подальше от домов, из-за риска пожара. Горн сложили из огнеупорной глины, найденной в тех же предгорьях, меха смастерили из выделанных свиных кож. Пока кузнец с помощником разжигал первый огонь и опробовал привезённые наковальню и инструменты, вокруг собралась толпа зевак. Звон первого удара молота по раскалённому железу стал для многих символом – теперь мы могли не только потреблять, но и чинить, и создавать. Первыми заказами стали скобы для дверей, гвозди и простейшие сошники. Благо мы успели запастись весьма неплохим запасом слитков железа и стали. Ещё тогда, в Петербурге, я понимал сложности с железом в этом краю, отчего и запасся едва ли не главнейшим ресурсом, необходимым для продолжения жизни в колонии.

Следом, используя силу того же ручья, началось возведение мельницы. Проект Обручева, начерченный карандашом на листе в свободный час, был гениальным в своей простоте. Пусть он некогда и был военным инженером, но и для гражданской службы его мозгов более чем хватало. Небольшая запруда, деревянный желоб, прямое колесо с лопастями и два жернова, один из которых мы привезли, а второй предстояло вырубить из местного гранита. Работу возглавил сам инженер, превратив стройку в наглядный урок для двадцати самых смышлёных парней. Они учились точно подгонять брёвна, прокладывать водовод, балансировать конструкцию. Мельница была не просто хозяйственным объектом – она становилась первым шагом к энергетической самостоятельности. В конце концов, нужно будет использовать чистую и бесплатную энергию реки, едва ли не единственную из всех доступных для нас сейчас. В будущем, быть может, получится построить ветряки, но это не сейчас. Ныне каждый день, даже зимой, был необходим для стройки и работы. Сейчас всё было направлено исключительно на улучшение эффективности.

Именно в эти напряжённые недели окончательно оформился управленческий костяк колонии. Стихийные совещания у меня в срубе превратились в регулярные собрания совета. В него, помимо меня, вошли и другие люди, без которых колония точно не смогла бы выжить. Луков, отвечавший за всё, что связано с безопасностью, охраной периметра, разведкой и дисциплиной. Обручев, чья власть распространялась на все строительные, инженерные и инфраструктурные работы. Марков, взявший под свой контроль не только медицину, но и распределение провианта, социальную поддержку, в условиях наших скромных ресурсов, а в первую очередь санитарию и ничего иного. Старик Мирон, избранный от самих переселенцев. Его авторитет, добытый не приказом, а годами и честной работой, позволял доносить до совета настроения людей, гасить мелкие конфликты и представлять интересы тех, кто не входил в узкий круг специалистов.

Совет собирался раз в три дня, поздно вечером, когда основные работы замирали. Обстановка была деловой, без панибратства. Каждый докладывал о проблемах, достижениях, потребностях. Луков говорил о необходимости увеличения дальности дозоров и строительства хотя бы одной вышки-наблюдателя на ближайшем холме. Обручев требовал больше людей на мельницу и жаловался на нехватку качественной стали для инструментов. Марков ставил вопрос о постройке отдельной бани и постоянного лазарета, а не палаточного. Мирон осторожно намекал, что народ устал от одной солонины и просит организовать ещё одну охотничью партию. Я сводил эти потоки воедино, расставлял приоритеты, утверждал планы на следующие дни. Система, хоть и примитивная, работала, обеспечивая обратную связь и распределение ресурсов.

Одновременно с хозяйственными заботами началась и другая, не менее важная работа – интеллектуальная. Короткие, но светлые калифорнийские дни заканчивались рано, и долгие вечера в заполненных людьми избах грозили тоской и пьяными ссорами. Нужно было дать людям занятие, выходящее за рамки физического труда. Идею подал Марков, заметивший, как некоторые подростки и даже взрослые мужчины с любопытством разглядывают его медицинские книги, хоть и не понимая букв.

Мы с ним решили организовать подобие школы. Местом выбрали самую большую избу, пока не занятую семьёй, – её использовали как склад инструментов. По вечерам, после ужина, туда стали приходить желающие. Сначала лишь несколько человек, в основном из числа старост и их детей. Я взял на себя обучение грамоте и основам арифметики. Начали с азов – с алфавита, выведенного углём на гладкой доске. Буквы изучали не просто так – тут же подбирали к ним слова: «дом», «хлеб», «топор». Счёт осваивали на палочках и камешках, решая простейшие задачи из хозяйственной жизни: сколько брёвен нужно на сруб, как разделить муку на семьи. Марков же параллельно вёл свои «беседы о здоровье», используя те же методы наглядности.

Процесс шёл тяжело. Взрослые мужики, чьи руки привыкли держать топорище, с трудом сжимали карандаш, их пальцы не слушались. Дети схватывали быстрее, их глаза загорались азартом новой игры. Но постепенно, через неделю, другую, стало появляться первое понимание. Кто-то из взрослых, к общему удивлению, оказался способным – тот же Мирон, например, быстро освоил сложение и вычитание. Вечера в «школе» стали не просто уроками, а своеобразным клубом, местом, где стирались границы между матросом и пахарем, где общая цель – понять незнакомый знак или решить задачу – рождала странное чувство общности иного рода.

Тем временем, пока колония обустраивалась на земле, назревал вопрос о судьбе флотилии. Корабли – «Святой Пётр», «Надежда» и «Удалой» – стояли на якоре в бухте, превратившись в склады и временное жильё для части экипажей. Их содержание требовало людей и ресурсов, а их потенциал простаивал. Идея пришла от капитана Крутова. Он явился ко мне как-то утром, его обветренное лицо было серьёзно.

– Павел Олегович, корабли не для того, чтобы гнить у причала. Экипажи теряют навык. Да и пользы от них тут, кроме как склад, мало. Нужно дело. Зима здесь не такая страшная, так что и зимовать нам долго нет никакого смысла.

Он изложил план, очевидный и дерзкий. Взять два судна – «Надежду» и «Удалой», наиболее лёгкие и мореходные. Укомплектовать их опытными матросами, оставив на «Святом Петре» минимальную команду для охраны. И отправить не куда-нибудь, а на Камчатку, в Петропавловск. Там, используя формальный статус купеческой экспедиции и связи, можно было закупить то, чего остро не хватало колонии: лошадей, коров, овец, семенной материал, а также инструменты, которые было не сделать в кузнице, и, возможно, нанять несколько специалистов. Не сказать, что Камчатка была богата этими ресурсами, но с испанцами торговать было тяжело.

– Риск огромный, – отозвался я, мысленно прокручивая маршрут.

– Риск был и когда плыли сюда, – парировал Крутов. – А без скотины и семян вашей колонии крышка. Зиму переживёте на запасах, а что весной сеять будете? Чем землю пахать? Люди надорвутся, волоча плуг на себе. И время работает против нас. Чем дольше мы тут сидим, затаившись, тем больше шанс, что нас обнаружат испанцы. А если у нас будут корабли, способные ходить в Россию и обратно, мы перестанем быть отрезанным ломтём. Мы станем… форпостом.

В его словах была железная логика. Колония не могла существовать в полной изоляции, как закрытая система. Ей нужен был обмен с метрополией, пусть даже неофициальный, через Дальний Восток. Кроме того, отправка кораблей решала и другую проблему – избыток моряков на берегу, которые начинали томиться бездельем и портить дисциплину.

Решение принял на совете. Луков поддержал идею, справедливо заметив, что два корабля меньше привлекают внимания, чем три, и что в случае опасности «Святой Пётр» с оставшимися пушками сможет защитить бухту. Обручев составил список самого необходимого для закупки, упирая на качественную сталь, медь и, конечно, тягловый скот. Марков добавил в список медикаменты и семена лекарственных трав.

– А пушки? – спросил я Крутова. – Часть артиллерии с «Надежды» и «Удалого» нужно снять и установить на берегу. Мы не можем остаться совсем без зубов.

Капитан согласно кивнул:

– Уже думал. Со шхун можно снять по четыре лёгких карронады. Установим их на платформы у входа в бухту и на мысу. Обучим ваших ополченцев, пусть Луков командует. «Святой Пётр» со своими восемью орудиями останется последним аргументом на воде.

Подготовка к отправке заняла две недели. С кораблей бережно сняли пушки, перевезли их на берег. Под руководством Обручева и Прохора соорудили простые, но крепкие лафеты из дуба. Узкий проход в бухту теперь прикрывался с двух сторон – с северного и южного мысов, где выросли небольшие бревенчатые укрепления, больше похожие на блокгаузы. Луков отобрал двадцать человек из ополчения и начал с ними интенсивный курс артиллерийского дела, используя в качестве учебных пособий сначала пустые орудия, а затем и пару холостых зарядов, чей грохот разнёсся над заливом, заставив вздрогнуть всех колонистов и всполошить птиц.

На «Надежду» и «Удалой» погрузили товары для обмена: часть привезённых тканей, изделия из железа, сделанные в новой кузнице, и, после долгих колебаний, несколько шкур соболей из моего личного резерва. Главным же «товаром» были письма. Каждый колонист, умевший хоть как-то нацарапать знаки или диктовавший старосте, отправил весточку на Родину. Эти свёртки, запечатанные сургучом, были больше, чем бумага. Они были тонкой, но прочной нитью, связывающей этот дикий берег с прошлой жизнью, с Россией.

Провожали корабли в хмурое, но безветренное утро. Весь посёлок, от мала до велика, высыпал на берег. Люди стояли молча, глядя, как знакомые силуэты, уже без части пушек, поднимают паруса. На палубах матросы, многие из которых за месяцы стали для переселенцев почти своими, махали шапками. Капитан Артём Трофимов на «Надежде» и капитан Сидор на «Удалом» отдали мне с мостика честь. Крутов, оставшийся командовать «Святым Петром» и обороной, стоял рядом со мной, его лицо было непроницаемым.

– Попутного ветра, – сказал я негромко, но так, чтобы услышали стоящие рядом.

– Доберутся, – буркнул Крутов в усы. – Люди проверенные.

Корабли, поймав слабый бриз, медленно тронулись с места, стали удаляться, растворяясь в утренней дымке. На берегу кто-то всхлипнул. Наступила новая реальность: колония осталась с одним большим кораблём и четырьмя береговыми орудиями. Мы стали ещё более уязвимы и ещё более самодостаточны одновременно.

Зима вступила в свои права окончательно. Дожди стали затяжными, холодными, превращавшими дороги в посёлке в липкую чёрную грязь. Работы на улице сократились, сместившись внутрь домов и под навесы. Мужчины занимались тёплой работой: чинили инструменты, плели корзины и верёвки, под руководством Обручева мастерили простую мебель – столы, табуреты, полки. Женщины пряли шерсть от забитых на мясо немногочисленных овец, поскольку всё стадо прокормить ночью мы всё равно не смогли.

Вечерами школа теперь работала почти каждый день. К ученикам-детям присоединились ещё с десяток взрослых, увидевших в грамоте не просто забаву, а возможное преимущество. Я ввёл элемент соревнования, разбив их на пары и давая простые задания на скорость. Азарт охватил даже суровых мужиков.

Луков, несмотря на непогоду, не прекращал разведку. Небольшие партии по два-три человека, вооружённые ружьями и тёплой одеждой, уходили на несколько дней, исследуя окрестности в радиусе тридцати вёрст. Они составляли карты, отмечая ручьи, перевалы, места скопления зверя. Особое внимание уделялось южному направлению – туда, где по нашим данным должны были находиться испанские миссии. Разведчики возвращались с противоречивыми сведениями: следов крупных поселений или регулярных патрулей не обнаружено, но в одной из долин нашли заброшенную индейскую деревушку, а в другой – старую, заросшую колею, похожую на дорогу. Эти отчёты скрупулёзно наносились на общую карту в моём срубе, обрастая пометками и вопросами.

Рождество встретили скромно, но с попыткой создать настроение. Отец Пётр отслужил службу в самой большой избе, куда набилось почти всё поселение. После, несмотря на мои прежние установки, я распорядился выдать всем взрослым по небольшой чарке водки из строго охраняемого запаса – «для сугреву и праздника духа». Луков, как и обещал, лично контролировал раздачу, не допуская излишеств. Вечер прошёл тихо, со сдержанными разговорами, песнями под гармонь, которую кто-то привёз с собой. Глядя на освещённые огнём свечей лица, на детей, с восторгом разглядывающих редкие орехи и сушёные ягоды, я впервые за много месяцев почувствовал не острую необходимость выживать, а нечто вроде островка стабильности.

После Нового года работы на мельнице были завершены. В один из ясных, морозных дней состоялся её пробный пуск. Весь посёлок, бросив дела, собрался у запруды. Обручев, взволнованный и перепачканный, дал последние команды. Плотина была открыта, вода хлынула по желобу, ударила в лопасти. Колесо дрогнуло, скрипнуло и, набирая обороты, закрутилось. Грохот жерновов, перемалывающих первую партию припасённой дикой лебеды, был подобен грому. Из лотка посыпалась грубая, тёмная мука. Люди аплодировали, смеялись. Это была победа не над врагом, а над инертностью материи, над беспомощностью. Теперь у нас была своя мука, своя энергия.

К февралю сырость пошла на убыль, дни стали длиннее и чуть теплее. Почки на дубах ещё не набухли, но воздух уже потерял ледяную хватку. Однажды утром, обходя стройки, я застал Обручева, который что-то чертил палкой на оттаявшем клочке земли. Он поднял голову, и его обычно сосредоточенное лицо озарила редкая улыбка.

– Смотрите, Павел Олегович, – сказал он, указывая на чертёж. – Весна. Вот здесь – пашня. Семь десятин под ячмень и рожь, вот тут – под овощи, здесь для картошки. Тут – огороды для семей. Дренажные канавы вот так проведу… Нужно только дождаться, когда земля полностью отойдёт, и начать пахать. Если, конечно, наши корабли вернутся со скотиной. А если нет… – его лицо снова стало серьёзным, – будем пахать сами, на людях. Выдюжим.

Я кивнул, глядя на чёткие линии, расчерчивающие ещё не существующие поля. И в тот момент, стоя на влажной, пахнущей прелой листвой земле, под слабым, но уже тёплым солнцем, я вдруг с непреложной ясностью осознал: первую, самую страшную зиму мы пережили. Не просто выжили впроголодь и холоде, а построили дома, кузницу, мельницу, наладили управление, начали учиться. Мы потеряли людей в пути, столкнулись с опасностью на золотом ручье, отправили корабли в рискованное плавание. Но колония стояла. Не шаткий лагерь, а поселение с улицами, частоколом, пушками на берегу и дымом из двадцати с лишним труб.

Путь назад был отрезан не только географически, но и ментально. Эти люди, бывшие крепостные, солдаты, ремесленники, уже не были той запуганной толпой, что вышла на пирс в Кронштадте. Они были колонистами Русской Гавани. И я, смотря на усердного Обручева, на дозорных на частоколе, на детей, бегущих с деревянными мечами между срубов, понял: самое трудное – начать – было позади. Впереди предстояла новая, не менее сложная работа: расти, укрепляться, договариваться или сражаться с соседями, строить не просто выживание, а будущее. Но фундамент, залитый потом, кровью и первыми зимними дождями, был заложен. И он держал.