Текст книги "Место под солнцем (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Я влетел в пролом следом за всеми, с тесаком в руке. Картина внутри была апокалиптической: дым, пыль, сплошной гул рукопашной схватки, хрипы, крики, звон стали. Испанский офицер, молодой лейтенант, пытался строить горстку солдат в каре у входа в казарму. Луков, увидев это, швырнул в их строй гранату – одну из трёх, что мы прихватили с корабля. Оглушительный хлопок, и каре рассеялось.

Бой распался на отдельные очаги. Где-то дрались в тесных коридорах, где-то на лестницах. Я с небольшой группой наших пробивался к главному зданию – комендатуре, над которой ещё развевался потрёпанный испанский флаг. У входа стояли трое: два солдата с алебардами и старый сержант с пистолетом. Семён, не сбавляя хода, выстрелил почти в упор. Сержант упал. Остальные бросили оружие и подняли руки.

Я втолкнул плечом дверь. Внутри, за простым столом, сидел пожилой, седой человек в мундире полковника. Он не пытался бежать или сопротивляться. Просто сидел, уставясь на карту на столе. На стене висели шпага и пистолеты в кобурах. Он поднял на меня глаза. В них не было страха, лишь глубокая, неизбывная усталость и горькое понимание.

– Сдаю форт, – сказал он на ломаном, но понятном французском. – Пощадите людей.

Я кивнул, переводя дыхание.

– Прикажите прекратить сопротивление. Сложить оружие во дворе. Офицеров – сюда.

Он медленно поднялся, вышел на крыльцо и что-то крикнул хриплым, надломленным голосом. Его слова не сразу, но подействовали. Звуки боя стали затихать. По двору поползли крики: «Сдаёмся! Оружие долой!»

Всё было кончено. Я вышел из комендатуры на внутренний двор, залитый утренним солнцем. Повсюду лежали тела – испанские, индейские, наши. Раненые стонали. Победители, запыхавшиеся, окровавленные, собирали трофеи, сгоняли пленных в центр. Над каменными стенами больше не клубился пороховой дым, только медленно оседала пыль от взрыва.

Взгляд упал на древко с обрывками испанского стяга, валявшееся у стены. Что-то ёкнуло внутри. Я подошёл, поднял его, отломил сломанную часть. Затем обернулся к одному из своих, молодому парню из ополчения, который стоял рядом с трофейным барабаном.

– Дай сюда.

Он недоумённо протянул свёрток. Я развернул его. Свежая, пахнущая краской ткань – трёхполосное бело-сине-красное полотнище.

Потом, не говоря ни слова, я начал подниматься по грубой каменной лестнице на главную башню форта. Ноги были ватными, сердце стучало в висках. Ступени казались бесконечными. Но вот и площадка. Отсюда открывался вид на весь залив, на наш далёкий, невидимый отсюда берег, на дымящиеся развалины стены и на людей внизу.

Я воткнул древко в расщелину между камнями парапета и расправил полотнище. Утренний бриз, врывавшийся с океана, лениво потрепал ткань, и она распрямилась, зашелестела, заиграла знакомыми цветами на фоне бескрайнего калифорнийского неба.

Снизу, со двора, сначала робко, а потом всё громче, поднялся гул. Не крик, не рёв победы, а именно гул – низкий, мощный, исходивший из десятков грудей. Русские, индейцы, все, кто мог стоять, смотрели вверх. На их закопчённых, усталых лицах читалось нечто большее, чем радость. Это было изумление. Изнеможение. И гордость. Мы сделали это. Мы взяли каменное гнездо. Ценой крови, но взяли.

Я стоял на башне, держась за древко, и смотрел, как наше знамя полощется на ветру. Это был не конец. Это было только начало новой, ещё более сложной игры. Впереди – переговоры, дележ добычи, укрепление позиций, возможный ответ из глубины испанских владений. Но в этот миг, под шум прибоя и приглушённые звуки затихающей резни внизу, я позволил себе ощутить нечто вроде победы. Мы застолбили своё право на эту землю. Не бумагой, не приказом из далёкого Мадрида или Петербурга, а железом, порохом и кровью. И поднятый здесь флаг был тому зримым, неоспоримым доказательством.

Глава 18

Падение форта Эль-Пресидио не стало финальным аккордом войны, а превратилось в сигнал для полного и окончательного бегства. Стоило только известию о захвате каменной твердыни и гибели гарнизона распространиться по округе, как остатки испанского присутствия к северу от Сакраменто рухнули окончательно. Мира никто не подписывал, не было ни перемирия, ни официальных соглашений. Просто в течение двух недель всё затихло. Мы не наступали, прекрасно понимая, что людей и на освоение имеющейся территории не хватит. Нужны были сотни людей, чтобы достичь хотя бы минимального контроля. Испанцы же не контратаковали, погружённые в свои проблемы. Мало того, что сейчас лоялисты испанской короны воевали с революционерами, старающимися завоевать независимость своего региона.

Испанские семьи покидали насиженные ранчо и миссии с поспешностью, граничащей с паникой. Они грузили на повозки и вьючных мулов самое ценное – детей, церковную утварь, личные вещи – и уходили на юг, к более крупным поселениям вокруг Монтерея. Бросали всё остальное: запасы зерна в амбарах, скот в загонах, инструменты в мастерских, домашнюю утварь в покинутых домах. Это была не организованная эвакуация, а бегство, продиктованное животным страхом перед «дикими ордами русских и индейцев». И эта паника стала нашим главным союзником.

Наши разъезды, состоящие из русских дозорных и индейских следопытов, докладывали об одном и том же: деревни пустеют на глазах. Пути на юг были забиты подводами и пешими людьми. Никто не пытался оказать сопротивление, даже символическое. Казалось, сам воздух в долинах стал чище от ушедшего напряжения.

И тогда начался Великий Сбор. Пока ополченцы патрулировали опустевшие земли, обеспечивая, чтобы бегство не превратилось в ответный набег, к нашему поселению и к разбитому у стен форта лагерю индейцев потянулись бесконечные вереницы груза. Это были не организованные обозы, а стихийный поток трофеев, свозимых со всей округи.

Я стоял на холме у северных ворот и наблюдал, как под присмотром Мирона и Обручева растёт невероятная куча сокровищ, добытых без единого выстрела. Дюжины тюков с шерстью и невыделанными кожами. Бочки с мукой, сушёной фасолью, маисом. Ящики с гвоздями, скобами, простыми железными изделиями. Целые вязанки мушкетов и фузей – старых, «кремнёвых» систем, но годных к употреблению. Отдельной горой сложили пороховые бочонки и свинцовые слитки – находка ценнее золота для нашей оборонной способности. Специально отведённый загон быстро наполнялся животными: несколько десятков голов рогатого скота, отара овец, два десятка лошадей и даже несколько упрямых мулов. К тому же к животине прилагался и фураж, без которого прокормить столь много бойцов было практически невозможно.

Это было богатство, способное в корне изменить наше существование. Но вместе с ним на плечи легла и тяжёлая, кровавая ноша – вопрос о пленных. Их набралось почти семь десятков человек: солдаты гарнизона, ополченцы из разгромленного отряда Васкеса, несколько поселенцев, не успевших или не пожелавших бежать. Они томились под усиленной охраной в полуразрушенных казармах форта, а вокруг, как стая голодных волков, кружили индейские воины.

Их требование было простым, древним и беспощадным: кровь за кровь. Они потеряли в стычках и при штурме своих бойцов. Духи предков и закон войны требовали возмездия. Тем более что многие воины пришли из племён, годами страдавших от испанских рейдов и рабских наборов на рудники. Для них это был шанс наконец свершить правосудие.

Споры начались на второй день после падения форта. Великий Ворон и другие старейшины явились ко мне не в лагерь у ручья, а прямо к воротам колонии, демонстрируя серьёзность намерений. Их лица были непроницаемы, но в атмосфере чувствовалась та особая, густая тишина, что предшествует буре.

Мы собрались в моём доме. Теперь за столом сидели я, Луков, Обручев, а с другой стороны – трое старейшин и Токеах в роли переводчика. Воздух был наэлектризован.

Великий Ворон говорил первым, негромко, но каждое слово падало как камень. Токеах переводил отрывисто, его собственный взгляд был тёмен.

– Они говорят, что пленные – не люди, а трофеи. Что по обычаю воины, взявшие их, имеют право на их жизнь. Что если мы отпустим испанцев, духи павших не обретут покой, а наш союз будет казаться слабостью. Они требуют казни. Всех.

Луков, сидевший справа от меня, резко выдохнул, но промолчал. Обручев побледнел. Я чувствовал, как в висках застучало. Просто так отпустить пленных было нельзя – они видели наши силы, знали расположение укреплений, могли стать ядром будущего сопротивления. Но и устроить массовую резню, превратиться в мясников… это перечёркивало все наши слова о новом начале, о праве, отличном от дикости Фронтира.

– Скажи Великому Ворону, – начал я, тщательно подбирая выражения, – что я понимаю его гнев и уважаю обычаи его народа. Но мы воюем не как дикари, а как цивилизованные люди. Наша сила – не в жестокости, а в порядке и справедливости. Казнить можно только тех, кто отдавал приказы, кто несёт прямую ответственность за кровь. Офицеров, командиров. Солдаты и поселенцы – просто слепые орудия. Их можно использовать как рабочую силу, обменять позже на пленных воинов ваших народов.

Перевод вызвал бурное обсуждение. Лица старейшин стали ещё суровее. Кайен, сидевший слева от Ворона, заговорил резко, тыча пальцем в мою сторону.

– Он спрашивает, – голос Токеаха стал жёстче, – разве твои воины не убивали испанских солдат в бою? Почему теперь, когда они связаны, они становятся «невинными»? Это лицемерие. Или слабость.

Это был удар ниже пояса. Я сжал кулаки под столом.

– В бою – да. Это война. Но когда враг сложил оружие, он становится пленным. И с пленными обращаются по-другому. Иначе мы ничем не лучше их. Скажи им, что я согласен на казнь командиров. Только их. И казнь должна быть быстрой, без мучений. Без снятия скальпов. Расстрел. Это наш обычай. Остальных пленных мы берём под свою ответственность.

Начался торг. Он был тяжёлым, полным недоговорённостей и скрытых угроз. Индейцы настаивали на своём праве мести, я – на своём праве как стороны, взявшей форт и координирующей действия. Луков временами вставлял лаконичные реплики о том, что массовая казнь может вызвать ответную волну ненависти со стороны оставшихся испанцев, сделать войну на истребление неизбежной. В конце концов, устав от препирательств и чувствуя, что тупик грозит развалом хрупкого альянса, Великий Ворон согласился на компромисс.

– Пусть будет так, – перевёл Токеах его скрипучие слова. – Командиры умрут. Остальные – ваши рабы. Но оружие и порох, что мы забрали из форта и поселений, должны быть поделены поровну, как и добыча. И мы заберём свою долю скота и зерна сегодня же.

Я кивнул, чувствуя кислый привкус во рту. Компромисс был куплен дорогой ценой – согласием на смертный приговор и необходимостью делиться вооружением. Последнее беспокоило меня больше всего. Отдать сотни мушкетов и десятки пудов пороха союзникам, чьи долгосрочные намерения были туманны… это было равносильно созданию потенциальной угрозы у себя под боком.

Когда совещание закончилось и старейшины удалились для обрядовых приготовлений к казни, я немедленно вызвал Лукова в свой кабинет.

– Андрей Андреевич, слушай внимательно, – сказал я, закрыв дверь. – Часть оружия, которую мы должны отдать по договору, нужно привести в негодность. Незаметно. Не все стволы, но значительную часть.

Луков поднял бровь, но его глаза сразу стали острыми, профессиональными.

– Понимаю. Забить затравочные отверстия? Подпилить курки?

– Точно. Но так, чтобы не бросалось в глаза при поверхностном осмотре. И порох… к пороху нужно подмешать влажный песок, испортить часть запалов. Сделай это силами самых проверенных людей. Сегодня ночью. Индейцы завтра начнут забирать свою долю.

– Рискованно. Если обнаружат…

– Если обнаружат – скажем, что оружие было в таком состоянии при захвате. Они не оружейники, чтобы разбираться. Главное – сделать так, чтобы в решающий момент эти мушкеты дали осечку или разорвались у них в руках, а не разрядились в сторону наших людей. Мы пока не можем говорить с позиции силы. Понятна задача?

– Понятна, – коротко кивнул Луков, и в его взгляде читалось холодное понимание. – Будет сделано.

Казнь состоялась на следующее утро на пустыре к востоку от форта. Было казнено пятеро испанских офицеров, включая полковника и лейтенанта Мигеля де Саласара. Индейцы присутствовали в качестве свидетелей, но процедуру проводили наши ополченцы. Быстро, без лишних слов. Залп, тела, тишина. Я наблюдал с расстояния, стараясь не смотреть в лица осуждённым. Отец Пётр отслужил краткую панихиду по своему обряду, что вызвало недовольное ворчание среди индейских воинов, но открытого протеста не последовало.

После этого начался дележ. Это был грандиозный, почти сюрреалистичный процесс. На огромном поле у форта развернулась стихийная ярмарка. С одной стороны – наши люди во главе с Обручевым и Мироном, с другой – индейские кланы. Токеах и несколько других, научившихся русским словам, суетились как переводчики. Делили всё: стада разбивали на части, мешки с зерном пересчитывали, оружие и инструменты раскладывали на две гигантские кучи. Нашу, «испорченную» партию мушкетов и бочонок с подпорченным порохом внесли в общую индейскую кучу без лишнего шума. Сердце билось учащённо, но лица наших хранили каменное спокойствие. Если бы нас сумели обнаружить прямо здесь, то началась бы страшная резня. Индейцев было слишком много, чтобы у нас имелись хоть какие-то шансы на победу. Мне хотелось, чтобы за моей спиной появилась пара сотен казаков с шашками наголо, поскольку с какой бы добротой ни относился я к местным краснокожим, но родные воины были бы куда предпочтительнее. И хотелось мне иметь силу постоянных войск, а не федератов, в честности которых стоило сомневаться каждую минуту.

К вечеру второго дня всё было кончено. Индейцы, погрузив свою долю на коней, в повозки и просто на плечи, начали отходить от форта и нашей колонии. Великий Ворон перед уходом кратко попрощался со мной, его слова, переведённые Токеахом, были полны формальной благодарности, но в его старческих глазах я прочёл ту же холодную оценку и скрытую настороженность, что были и у меня. Мы обменялись символическими подарками – я вручил ему ещё один стальной топор изысканной работы, он мне – ожерелье из медвежьих когтей. Союз выполнил свою сиюминутную задачу. Что будет дальше – знали только духи и время.

С их уходом наступила странная, гулкая тишина. Война, точнее, её активная фаза, закончилась. Теперь предстояло воспользоваться плодами. И плоды эти были поистине царскими.

Запасов, вывезенных из брошенных испанских амбаров, хватило бы, чтобы прокормить нашу колонию втрое большего размера всю предстоящую зиму. Порох и свинец пополнили арсенал до такой степени, что Луков лишь качал головой, составляя новые ведомости. Скот – коровы, овцы, лошади – ревел и блеял в новых, срочно расширенных загонах. Теперь у нас было не только мясо, но и шерсть, и молоко, и тягловая сила в избытке. Но главным сокровищем стали люди – точнее, освобождённая от постоянной борьбы за выживание энергия всех колонистов.

Сразу после завершения дележа я собрал совет и отдал новые, на этот раз сугубо мирные приказы. Все строительные работы, замороженные на время похода, возобновлялись в ударном темпе. Более того, их нужно было ускорить втрое. У нас были материалы, инструменты, рабочие руки и острая необходимость.

– Скоро должны прибыть корабли с поселенцами с Дальнего Востока. Нужно, чтобы мы их встретили с уже полноценными домами. Понимаю, что вам не хочется гнуть спины за других людей, но спешу вас успокоить – лучшие участки будут за вами. Однако поймите и меня: война, которая только-только отгремела, ещё не закончилась. Мы изгнали испанцев, но индейцы могут повернуть оружие в нашу сторону. Вы показали себя как славные храбрецы, но на одной храбрости далеко не уедешь. Нам нужно больше людей, и они приедут. Нам нужны люди, и уже тогда мы сможем закрепиться здесь на века, на тысячелетия.

Работа закипела с невиданным размахом. Лесоповал, который раньше был каторгой, теперь вёлся силами артелей с несколькими пилами и десятком лошадей для вывоза брёвен. Кузница, получившая запасы железа и угля, гудела день и ночь, превращая трофейное сырьё в гвозди, скобы, лемехи, инструменты. На расчищенных площадках у восточной окраины, за пашнями, начали расти срубы – не убогие времянки, а добротные пятистенки с сенями и подклетами. Строили по новому, более рациональному плану, с широкими улицами, заложив место для будущей площади и даже деревянного мощения. Город должен был расти, и теперь он делал это умело, красиво, мастерски.

Я лично объезжал стройки каждый день, вникая в проблемы, расставляя приоритеты, разрешая споры. Мы запустили небольшой кирпичный заводик на местной глине – он должен был обеспечить нас печами и фундаментами для важных зданий. Расширили мельницу, добавив ещё один жернов. Организовали постоянные охотничьи и рыболовные бригады, чтобы разнообразить рацион. Школа, теперь размещённая в отдельном, самом светлом срубе, работала уже не по вечерам, а и днём, обучая грамоте и счёту не только детей, но и всех желающих взрослых. В воздухе витал дух не просто выживания, а созидания, упорядоченного, уверенного движения вперёд. Голодный кризис отошёл, и теперь все работали в полную силу. Даже моряки, до того напряжённые, вливались в здешнюю работу, пусть я и понимал, что дальше им придётся трудиться не покладая рук, чтобы добраться обратно до Петрограда за новой, куда более серьёзной силой.

С каждым вечером мне приходилось всё больше и больше сидеть над планами будущего города. Если с Дальнего Востока привезут хотя бы десяток-другой семей, то можно будет думать о заселении временно оставленного нами форта. Да, сейчас я испытывал серьёзнейший дефицит в сложно восполняемом ресурсе – людях. Пока семьи нарожают детей, пока те вырастут, пройдёт уж очень много лет, а у меня этого времени не было. Придётся надеяться на приезжающих колонистов, а из-за большого расстояния сложностей становилось всё больше. Придётся мне немного поужать свои надежды.

Так прошло несколько недель. Первые осенние дожди сменились хмурыми, но ещё не холодными днями. Колония, ещё недавно напоминавшая вооружённый лагерь, постепенно обрастала чертами нормального поселения. Мы начали даже строить небольшую, деревянную ещё, но уже с колоколом, часовню – по настоянию отца Петра и многих переселенцев. Казалось, самая страшная часть пути осталась позади.

И именно в этот момент, когда мы начали позволять себе думать о будущем с осторожным оптимизмом, всё и перевернулось.

Это случилось под вечер. Я как раз проверял с Обручевым кладку новой кузницы, когда с северного участка частокола донёсся не сигнальный свист, а нарастающий гул встревоженных голосов. Потом раздался отчаянный крик дозорного:

– К стене! К северной стене! Индейцы!

Ледяная струя прошла по спине. Мы бросились туда, уже по пути слыша, как тревога подхватывается и катится по всему поселению. К частоколу бежали люди, хватаясь за оставленное рядом оружие. Луков, словно из-под земли возникший у нас на пути, был мрачен, но собран.

– Большая группа. С севера. Не похоже на атаку, но… их много. Очень много.

Мы взбежали на помост у северных ворот. То, что я увидел, заставило кровь остановиться в жилах.

Не в сотне, не в двухстах шагах от частокола, а прямо у самого леса, на опушке, стояли они. Не строем, не шеренгой – просто скопищем, тёмной, неисчислимой массой, растянувшейся вдоль кромки деревьев. Индейцы. Сотни. Возможно, тысячи. Не только воины с копьями и ружьями – виднелись женщины, дети, старики. С ними были лошади, вьючные собаки, грубые волокуши с пожитками. Это был не отряд. Это был целый род. Несколько родов. Они не кричали, не размахивали оружием. Они просто стояли и смотрели на наш частокол, на дымки из труб, на свежие срубы. Их молчание было страшнее любых воинственных кличей.

– Что им нужно? – прошептал Обручев, стоявший рядом. – Они же получили свою долю… ушли…

– Получили не всё, – хрипло сказал Луков, не отрывая глаз от поляны. – Или хотят больше. Или просто пришли посмотреть, где теперь можно поселиться. После того как мы выгнали испанцев, эти земли стали ничьими. По их мнению.

– Никакой стрельбы! – рявкнул я так, чтобы услышали все на участке. – Все на местах! Луков, держи людей в руках. Открывай калитку. Только для меня.

– Павел Олегович, нельзя! – резко обернулся ко мне Обручев.

– Можно. И нужно. Если я не выйду – начнётся бойня. А мы к такому количеству не готовы даже с пушками.

Я вышел из-за ворот, и ко мне подошёл старик. Двигался он медленно, к нему тут же подбежал Токеах, осторожно помогающий древнему мужику двигаться. Никто не торопился, и я оставался стоять спокойно, заткнув пальцы за ремень, но готовый выхватить пистолет при ближайшей возможности.

Старик наконец подошёл ко мне едва ли не вплотную, опираясь на посох. Говорил он тихо, едва слышимо, отчего приходилось напрягать слух, чтобы услышать хоть что-то. Впрочем, языка я его всё равно не знал, оставив возможность говорить за старца Токеаху.

– Это Белый Лебедь, – принялся переводить индеец, как только старик закончил. – Он вождь племени Туку. За ним идут десять родов. Они просят «Белого царя» защиты и право жизни рядом с его городом. Они просят принять их клятву верности и готовы принять вашу веру. Белый Лебедь увидел вашу силу и доброту. Он просит вас дать его народу знания и силу.

И тут я выпал. Идея о федератах была скорее концепцией, почти нереализуемой, а теперь предо мной встал целый индейский народ. В десяти родах может быть несколько десятков семей, а это очень-очень много, особенно в наших условиях.

Это был настоящий подарок судьбы.