Текст книги "Место под солнцем (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 16

– Ну что же, господин капитан, – обратился я к пленному на чистом русском, – как же вы, честный католик, решили допустить пролития такой большой крови?

Я видел, как лицо испанского командира начинало багроветь всё больше и больше. Одними губами он шептал проклятия на испанском, и незнание моего языка сильно раздражало уроженца солнечной Испании.

После сражения в лесу мы откатились на прежние позиции. Нужно было двигаться дальше, но я понимал, что к походу на испанский форт нужно подготовиться основательнее. Людям требовалось отдохнуть, оружие прочистить и поставить на баланс, пополнить стрелковые запасы и расставить пушки.

Сражение имело серьёзный психологический эффект как на моих поселенцев, так и на индейцев. Как после боя мне поведал Токеах, это было едва ли не самое крупное сражение за последние несколько лет с испанскими переселенцами, а о таких разгромах местные племена не могли и мечтать на протяжении нескольких десятков лет. Индейцы были настолько возбуждены, что хотели продолжения кровавого банкета, и больших сил мне требовалось для того, чтобы остановить их и перенаправить бушующую в краснокожих энергию. Пришлось долго доказывать их старейшине, что нам нужно больше людей, больше бойцов и больше информации.

Нам предстояла осада. Испанские укрепления стояли здесь давно и укрепились каменными стенами. С деревянными было бы всё намного проще, ведь устранить стены легко можно было огнём, но вот каменный форт… Это дело окажется в разы сложнее. Придётся задействовать пороховые запасы, использовать артиллерию хотя бы для того, чтобы разбить ворота и пустить вперёд индейцев. Как строевую пехоту использовать их сложно: нужно время для обучения, подготовки, вооружения, адаптации, но такого времени нам просто никто не даст. Сбежавшие испанцы быстро расскажут о едва ли не полном уничтожении роты ополчения, а значит, поселения либо полностью встанут в ружьё в полном составе, либо решат сбежать, что крайне сомнительно.

– ¡Maldito seas!

«Будь ты проклят!»

Сколько ни пытался разговорить испанца, но Мануэль Фернандес Васкес разговаривать со мной не желал. Человеком он оказался упёртым и явно понимающим, что в нашей ситуации его информация для нас окажется драгоценной. Сколько ни пытался выбить из него информацию, а Луков и вовсе делал это буквально, но испанец оказался крепким орешком, отлично умеющим держать язык за зубами.

Я вызвал к себе Токеаха. Индеец в прошлом бою собственноручно убил троих иберийцев: одного сразив из фузеи, а двух других отправив на тот свет выданным ему тесаком. Смотреть тогда на краснокожего было страшно – весь в крови, улыбающийся полным зубов ртом, с двумя отрубленными головами, что он держал за окровавленные волосы.

– Токеах, есть для тебя работа.

– Слушаю, Павел Олегович.

– Нужно, чтобы ты отправился к своему старейшине. Меня он, похоже, не слушает, так что нужно действовать тебе. – Я положил руку на плечо индейца. – Нужно, чтобы вы собрали племена. Нам нужны воины. Испанцы наверняка мобилизуют своих людей, а значит, нам необходимо ответить тем же. Людей твоего народа и моих людей не хватит. У нас слишком много направлений, по которым необходимо действовать, так что попробуйте созвать тех, кто готов воевать. Пообещайте им трофеи, часть скота из деревень.

– Это будет большая война. Старейшины могут не согласиться.

– Да, это война, но сейчас у вас больше возможностей отомстить испанцам за все их прегрешения. Сейчас в их землях большая война, единой власти нет, чтобы в такие дали отправлять войска, так что у нас у всех будет время, чтобы подготовиться дальше. Сейчас нам нужно действовать.

Токеах думал недолго. Энергии в этом молодом парне было хоть отбавляй. Он пробыл с нами слишком долго для того, чтобы понять необходимость сражаться за место под солнцем. Потому он взял с собой привычного низкорослого коня, часть трофейных мушкетов и испанских фузей в качестве подарков старейшинам, отбыл на третий день после сражения. На подарки для вождей я никогда не скупился, прекрасно понимая, что без подкрепления из России новыми поселенцами не обладаю достаточным боевым ресурсом, чтобы говорить с позиции силы. Пока у меня не наберётся с сотню бойцов, вооружённых и обученных, я предпочитал больше пользоваться удобным и убойным инструментом – дипломатией.

Ожидание длилось почти неделю. Эти дни я потратил на то, чтобы превратить наш посёлок в настоящую военную базу. Работы велись с удвоенной, лихорадочной энергией. Теперь уже не было сомневающихся или колеблющихся – все понимали, что пауза перед решающей схваткой временна. Мы чинили и усиливали частокол, превращая его в сплошной бруствер с бойницами на разных уровнях. На мысах, у береговых орудий, соорудили казематы из брёвен и мешков с песком. Из трофейных испанских фальконетов и наших карронад сформировали полноценную батарею под командованием Фёдора. Каждый день проводились учения: перестроения, стрельба, отработка сигналов тревоги. Люди, ещё недавно бывшие крестьянами и ремесленниками, с поразительной скоростью впитывали азы солдатской науки. Страх сменился суровой, сосредоточенной решимостью.

Отряд, вернувшийся из леса, получил краткую передышку, но уже на второй день Луков снова гонял их на плацу, отрабатывая слаженность действий в пешем строю и рассыпном порядке. Я лично проверил все запасы: порох, свинец, ядра, продовольствие. Марков организовал походный лазарет, укомплектовав его не только инструментами, но и добровольцами из числа женщин, прошедших ускоренный курс перевязки.

На пятый день, ближе к вечеру, дозорные с северного холма подали долгожданный сигнал: с востока движется большая группа. Мы с Луковым поднялись на самую высокую точку частокола, взяв подзорные трубы. Картина, открывшаяся на опушке леса в двух верстах от поселения, заставила перехватить дыхание. Это была не просто группа – это было шествие. Шли они не строем, а скорее потоком, растянувшимся по старой оленьей тропе. Десятки, если не сотни фигур. Впереди, верхом на тех самых низкорослых конях, двигались несколько вождей в роскошных головных уборах из перьев и меха, за ними – воины. Их было много. Сотни. Они шли пешком, бесшумно, как тени, но само их количество, эта тёмная текущая река людей производила гнетущее и вместе с тем внушающее трепет впечатление. Солнце, клонящееся к закату, бросало длинные тени, и казалось, будто сам лес ожил и двинулся на помощь.

– Похоже, твой посланец убедил не только своё племя, – глухо произнёс Луков, не отрывая глаз от трубы.

– Убедил, – ответил я, чувствуя, как в груди смешиваются облегчение и новая, более серьёзная ответственность. – Теперь наша очередь не ударить в грязь лицом. Открывай ворота. Встречать будем с почестями, но готовь резерв. На всякий случай.

Я приказал выставить небольшой почётный караул у ворот – шестеро ополченцев в чистой походной одежде, с ружьями «на плечо». Сам вышел за частокол в сопровождении Лукова, Обручева и Мирона. Марков остался внутри, готовый к любым неожиданностям. Женщин и детей попросил пока не выходить.

Первые всадники остановились в сотне шагов. Сошли с коней. Вперёд выступил Токеах. Рядом с ним – знакомый седовласый Кайен и ещё трое незнакомых старейшин. Лица у всех были вырезаны из старого дерева – непроницаемые, полные молчаливого достоинства. Я сделал несколько шагов навстречу, остановился и, следуя жесту, который когда-то показал мне Токеах, поднял правую руку ладонью вперёд – знак мира и открытости.

Индеец что-то сказал старшим. Один из них, самый древний, с лицом, похожим на высохшую глиняную маску, кивнул и ответил протяжной гортанной фразой.

– Великий Ворон, вождь народа йокутов, приветствует вождя бледнолицых, – перевёл Токеах. Его голос звучал ровно, без эмоций, но в глазах читалась гордость за выполненную миссию. – Он говорит, что слышал о силе твоего оружия и о твоей щедрости. Он привёл своих воинов, чтобы послушать твои слова и решить, стоит ли им браться за томагавк.

– Передай Великому Ворону и всем почтенным старейшинам, что я рад видеть их на своей земле, – сказал я, медленно и чётко, глядя поочерёдно на каждого из вождей. – Что мы ценим их мудрость и силу. Что приглашаем их в наш лагерь, чтобы обсудить общее дело у костра, как равные с равными.

Перевод занял минуту. Вожди переглянулись, перебросились краткими фразами. Затем Великий Ворон сделал короткий кивок. Сделка была заключена. Я повернулся и жестом пригласил их следовать за мной.

Мы провели их не через всё поселение, а по окружной тропе к большому полевому лагерю, который заранее разбили на лугу у ручья, к северу от частокола. Там, под открытым небом, уже дымились несколько костров, были разостланы шкуры для сидения, стояли бочонки с пресной водой. Идея впускать несколько сотен вооружённых незнакомцев внутрь укреплённого посёлка казалась мне излишне рискованной даже при всей важности переговоров. Лагерь на нейтральной территории был компромиссом.

Пока старейшины и их ближайшие воины рассаживались вокруг центрального костра, остальные индейцы остались в отдалении, образовав живое кольцо вокруг места собрания. Мои люди, тоже в полной боевой готовности, заняли позиции на окраинах луга. Напряжение висело в воздухе, густое, как предгрозовая туча. Но церемония требовала соблюдения формальностей.

Сначала – обмен дарами. Мы преподнесли вождям то, что для них было ценнее золота: топоры из работающей кузницы, несколько рулонов плотной парусины, стеклянные бусы и зеркала, а также, в качестве жеста особого доверия, три окованных железом сундука с порохом и свинцом. Дар был весомым. Индейцы, в свою очередь, вручили мне великолепный плащ из шкур горного волка, расшитый иглами дикобраза, и изящно вырезанную из тёмного дерева трубку мира.

Только после этого, когда формальности были соблюдены, можно было приступать к сути. Я приказал принести большую, грубо сколоченную из досок карту окрестностей, которую мы с Обручевым составляли все эти месяцы. Её растянули на двух козлах перед костром. Карта была примитивной, но на ней были обозначены ключевые точки: наша колония, река Сакраменто, залив, известные нам испанские миссии, ранчо и, самое главное, – квадратик с надписью «Эль-Пресидио».

Я подошёл к карте, взяв в руки длинную указку из орешника. Токеах встал рядом, готовый переводить. Все взгляды устремились на меня.

– Великий Ворон, мудрые старейшины, храбрые воины, – начал я, стараясь говорить максимально просто и образно. – Мы собрались здесь, потому что у нас один враг. Испанцы. Они пришли на ваши земли, отнимают ваши охотничьи угодья, гонят ваших людей, как скот. Они пришли и на мой порог, требуя, чтобы мы ушли или склонили голову. Мы не ушли. Мы дали им бой. И мы победили. – Я ткнул указкой в место нашей недавней засады. – Но это была лишь первая капля дождя перед большой грозой. Они оправятся. Они пришлют больше солдат. И тогда биться придётся каждому по отдельности. А по отдельности… нас раздавят как букашек. – Я сделал паузу, давая Токеаху перевести мои слова. – Есть только один способ выстоять, – продолжил я, проводя указкой вдоль реки Сакраменто. – Действовать вместе. И действовать быстро, пока они не опомнились. Вот мой план. – Указка двинулась на север, к отметкам испанских поселений к северу от большой реки. – Ваши воины, знающие каждую тропу, каждое ущелье, должны очистить эту землю. Не для резни, а для изгнания. Выбить испанцев из их деревянных домов, сжечь их амбары, угнать их скот. Пусть бегут на юг, за реку. Ваша задача – сделать так, чтобы к северу от Сакраменто не осталось ни одного испанского очага. Чтобы никто не мог ударить нам в спину, когда мы повернёмся к главной цели. – Указка резко опустилась на квадратик форта у входа в залив. – Пока вы будете делать это, я поведу своих людей сюда. В сердце их власти. В каменное гнездо, которое они называют «Эль-Пресидио-Реаль-де-Сан-Франциско». – Я обвёл взглядом собравшихся. – Вы скажете: это безумие. Штурмовать каменные стены – верная смерть. Да, если идти в лоб. Но я не собираюсь класть своих людей на эти стены. У меня есть то, чего у них нет. – Я отложил указку и похлопал себя по груди, где под курткой лежал план, выстраданный за бессонные ночи. – У меня есть корабль с пушками. И я знаю их слабое место. Форт силён с суши. Но с моря… с моря он уязвим. Я высажу десант и ударю туда, где они не ждут. Я выбью их из этой крепости. А когда падёт их главная твердыня, дух их сломается окончательно. Они побегут. И тогда мы сможем гнать их не только за Сакраменто, но и дальше, за самые южные горы, откуда они пришли. Эта земля – ваша земля, и она снова станет свободной.

Тишина после перевода Токеаха была абсолютной. Слышно было лишь потрескивание костра и далёкий крик ночной птицы. Великий Ворон первым нарушил молчание. Он заговорил негромко, но его старческий дребезжащий голос нёс такую силу убеждённости, что не требовалось даже перевода, чтобы понять суть сомнений.

– Он спрашивает, – начал Токеах, – зачем штурмовать каменное логово, если можно взять его измором? Если перерезать тропы, отравить колодцы, не давать спать ночами? Зачем нести большие потери в открытом бою?

– Потому что у нас нет времени на долгую осаду, – твёрдо ответил я. – Потому что каждый день даёт им возможность получить помощь с юга. Потому что дух воина силён, когда он видит неприступные стены своего дома. Сломайте эти стены – и вы сломаете его дух. Форт – это не просто камни. Это символ их власти. Пока он стоит, они будут считать себя хозяевами. Я сниму этот символ. И тогда вашим воинам останется только собрать урожай победы.

Последовал новый обмен репликами между старейшинами. Спорили недолго. Видимо, перспектива получить помощь флота и артиллерии в борьбе с ненавистной крепостью перевешивала риски. Затем в разговор вступил Кайен. Его вопрос, переведённый Токеахом, был сугубо практическим:

– А добыча? Земли? Кто что получит, когда испанцы уйдут?

Вот он, ключевой момент. Я приготовился к этому.

– Делить будем честно, – заявил я, поднимая голос так, чтобы слышали не только вожди, но и ближайшие воины. – Всё, что будет взято в поселениях к северу от реки – скот, зерно, инструменты, – всё это ваше. По праву первых воинов на той земле. От форта и того, что в нём, мы возьмём только пушки, порох и оружие. Всё остальное – ваше. Золото, если найдётся, серебро, ткани – всё. Мы не пришли сюда за богатством. Мы пришли за землёй и свободой. А землю… землю поделим по справедливости. К северу от нашего поселения на расстоянии в сорок вёрст остаётся под нашим контролем, всё что дальше – ваше. Также под свой контроль мы заберём всё побережье залива и по двадцать вёрст от берега вглубь континента – также наше. Если появится необходимость вести разработки ресурсов, то будем говорить с отдельными племенами и за добрую плату. И больше никто не придёт с юга, чтобы диктовать вам свою волю.

Я закончил и отступил на шаг, дав пространство для обдумывания. Токеах перевёл последнюю фразу, и снова наступила тишина. Великий Ворон закрыл глаза, его губы шевелились беззвучно, будто он совещался с духами. Другие старейшины смотрели на карту, на меня, перешёптывались. Минута тянулась невыносимо долго.

Наконец Великий Ворон открыл глаза. Он медленно поднялся на ноги – древнее иссохшее тело, казалось, наполнялось внезапной силой. Он произнёс одну короткую отрывистую фразу.

– Он говорит: «Да будет так», – перевёл Токеах, и на его лице впервые за весь вечер промелькнуло подобие улыбки. – Великий Ворон согласен. Его народ и народы его союзников пойдут на север и выметут испанцев, как сор из хижины. Он ждёт, когда гром твоих пушек возвестит о падении каменного гнезда.

В груди что-то ёкнуло и разлилось тёплой волной. Первая часть самого рискованного плана в моей жизни получила ход. Теперь мне казалось, что плавание было значительно проще и легче, чем сражение с такими ограниченными ресурсами. Теперь всё зависело от скорости и точности исполнения.

– Передай Великому Ворону, что гром грянет через семь дней, – сказал я. – Пусть его воины начинают действовать уже завтра. А мы… мы начинаем готовиться сейчас. И пусть удача сопровождает нас!

Глава 17

Приготовления к выступлению закипели немедленно. Пока Луков и Обручев занимались сбором ударного отряда и инспекцией артиллерии, я отправился к причалу, где стоял «Святой Пётр». Корабль, лишённый части пушек, но всё ещё внушительный, уже походил на растревоженный улей. Команда Крутова сновала по палубам и в трюмах, готовя судно к необычной для него роли – плавучей батареи и десантного транспорта.

Едва я ступил на скрипучий трап, как ко мне подошёл вахтенный, молодой ещё матрос с озабоченным лицом.

– Павел Олегович, на подходе к берегу опять лодки. С южного берега идут, гружёные. Людей везут, скарб. Уже третья партия за сегодня. Перехватывать прикажете?

Я взглянул на синевшую вдали гладь залива. Действительно, несколько тёмных точек медленно ползли по воде в сторону противоположного, южного берега. Беженцы. Те самые испанские поселенцы, которых методично и беспощадно выдавливали с насиженных мест воины Великого Ворона.

– Нет, – ответил я твёрдо. – Не трогать. Пусть уходят. Наша цель – форт, а не резня безоружных. Сосредоточьтесь на корабле. Скорость и точность – вот что сейчас важно.

Матрос кивнул, явно облегчённый. Никому из наших моряков, людей сугубо мирного, торгового плавания, не хотелось превращаться в каперов, расстреливающих утлые челноки.

Но поток беженцев был лишь одним, самым заметным признаком масштабного переворота, творившегося на земле. Индейские гонцы приходили беспрерывно, сменяя друг друга у моего порога как в карауле. Они появлялись беззвучно, их лица, раскрашенные под боевую вылазку, оставались невозмутимыми, но в глазах горел ликующий, хищный огонь. Сообщения были однотипными, но от этого не менее ошеломляющими.

«Деревня у Белой Скалы пуста. Испанцы бежали на рассвете, бросили два плуга и стадо коз».

«На ранчо у Пересохшего Ручья оказали слабое сопротивление. Пятеро стреляли из дома. Дом сожгли. Остальные сдались, теперь идут пешком на юг».

«Миссия Санта-Клара оставлена. Священники уехали первыми, на повозке. Люди разбежались по лесу. Мы взяли муку и железные котлы».

Казалось, вся испанская колониальная структура к северу от Сакраменто рушилась как карточный домик от одного решительного толчка. Сопротивление было спорадическим, неорганизованным. Видимо, известие о разгроме отряда Васкеса, дополненное паническими слухами о «тысячах дикарей, вооружённых огненными палками», парализовало волю к обороне. Люди предпочитали бегство неминуемой, как им казалось, смерти. Они бросали нажитое годами имущество, скот, даже оружие. Страх оказался сильнее жадности и привязанности к земле.

Каждый такой доклад укреплял уверенность в правильности выбранной стратегии, но одновременно наваливался новой тяжестью ответственности. Мы развязали силы, которые теперь нелегко будет контролировать. Индейцы, окрылённые лёгкими победами и богатой добычей, явно выходили за оговорённые рамки. В докладах всё чаще мелькали расплывчатые намёки на «огонь» и «кровь». Я отдавал приказы через Токеаха и оставшихся с нами воинов: брать в плен, не трогать женщин и детей, щадить сдающихся. Но как проверить исполнение за десятки вёрст, в хаосе точечных стычек? Оставалось верить, что авторитет Великого Ворона и трезвый расчёт удержат союзников от тотальной резни.

Пока разведчики приносили вести с суши, на борту «Святого Петра» шла своя, не менее интенсивная работа. Крутов, превратившийся в сгусток нервной энергии, лично руководил переоборудованием. С орудийных портов сняли заглушки, вычистили и смазали механизмы наведения. В трюмы подняли двойной запас ядер и картечи. Но главной задачей была подготовка к высадке. Пять больших вёсельных шлюпок, обычно висевших на шлюпбалках, спустили на воду. Их днища проконопатили и осмолили заново, вёсла проверили на прочность. Это были наши десантные средства. Хлипкие, уязвимые, но других не было.

Именно со шлюпками связалась самая сложная часть подготовки – тренировка десанта. Никто из нас, включая меня, не имел ни малейшего опыта в высадке под огнём. Даже бывшие солдаты воевали на твёрдой земле. Моряки умели управлять лодками, но не драться, спрыгнув в воду по пояс. Нужно было создать хоть какое-то подобие слаженности.

Мы выделили для тренировок тихую заводь в устье нашего ручья, скрытую от глаз высокими камышами. Каждый день, как только позволял свет, туда отправлялись две группы: двадцать отобранных русских бойцов под началом Лукова и тридцать индейских воинов, которых оставил нам Кайен. Я присоединялся к своим.

Учения были примитивными и изматывающими. Сперва просто садились в шлюпки, все пять сразу, и отрабатывали синхронность гребли. Крики гребцов, плеск вёсел, нервные команды рулевых. Потом – высадка. По свистку Лукова мы должны были бросаться за борт, не дожидаясь, пока лодка коснётся дна, и бежать через мелководье к условному «берегу», отмеченному на песке колышками. Первые попытки напоминали балаган. Люди толкались, падали, путались в ногах, ружья и сумки норовили соскользнуть в воду. Индейцы, непривычные к скученности и жёсткой дисциплине, действовали ещё более хаотично.

Луков не давал ни секунды передышки. Его голос, хриплый от постоянного напряжения, резал воздух как бич.

– Не кучковаться! Интервалы! Из лодки – прыжком, а не по очереди! Ты, Артём, куда ствол направил? Товарища зацепить хочешь? На берегу – сразу в цепь, не жди команды! Быстрее! Быстрее, чёртовы дети!

Мы мокли, падали, поднимались, снова лезли в лодки. Руки стирались в кровь о вёсла, мокрая одежда натирала кожу, солёная вода щипала глаза. Я, как и все, проделывал этот путь снова и снова, стараясь заглушить голос рассудка, который нашёптывал о бессмысленности этой суеты перед лицом настоящего пушечного и мушкетного огня. Но делать было нечего. Даже иллюзия порядка была лучше полного хаоса.

Особое внимание уделяли индейцам. Их стремительность и индивидуальная отвага в лесу были бесспорны, но здесь требовалось иное. Мы учили их простейшим командам на русском: «Вперёд», «Стой», «Огонь». Показывали, как не загораживать друг друга при стрельбе из фузей, как перезаряжать в тесноте. Они учились молча, с каменными лицами, но я видел, как постепенно их движения становятся более осмысленными, менее порывистыми. Их природная наблюдательность и желание победить брали верх над недоверием к чуждой тактике.

Вечерами, когда измождённые люди расходились по домам, а я, едва держась на ногах, возвращался в свой сруб, наступало время для последних приготовлений. С Луковым и Обручевым мы сверяли часы, уточняли детали плана на большой карте. Обручев, наш минер, демонстрировал заряд – огромный, туго набитый чёрным порохом холщовый мешок с запалом. Его нужно будет пронести под самые стены и заложить в основание. Рискованная работа, но иного способа быстро проломить каменную кладку у нас не имелось.

Крутов докладывал о готовности корабля. «Святой Пётр» мог дать бортовой залп из четырёх оставшихся шестифунтовок. Этого должно было хватить, чтобы подавить немногочисленную артиллерию форта и накрыть его двор картечью. Главное – не подойти на расстояние эффективного ответного огня. Капитан, морской волк, скептически хмыкал, глядя на наши наземные манёвры, но своего дела не спускал.

Наконец наступил день, назначенный для атаки. Ночь перед выступлением я почти не спал. В голове снова и снова прокручивались все возможные сценарии катастрофы. Но когда первые проблески зари окрасили восток в свинцово-серый цвет, сомнения отступили, уступив место ледяному, операционному спокойствию. Пора.

Мы выдвинулись затемно. «Святой Пётр», с потушенными огнями, тихо отошёл от причала, подхваченный слабым отливным течением. На его борту, помимо команды, находился расчёт из двух карронад, снятых с укреплений, – их планировалось использовать уже на берегу. Вслед за кораблём, держась в его тени, потянулись пять шлюпок, тяжело гружённые людьми, оружием и роковым мешком Обручева.

Я плыл на головной шлюпке вместе с Луковым и десятком наших лучших стрелков. Тишина, нарушаемая лишь приглушённым скрипом уключин и тяжёлым дыханием гребцов, была звенящей. Воздух над заливом стыл, пахло водорослями и чем-то металлическим – предчувствием крови. Впереди, на южном берегу, постепенно вырисовывался тёмный, угловатый силуэт форта Эль-Пресидио. Ни огня, ни движения. Спали или ждали?

Корабль занял позицию в полуверсте от цели, развернувшись лагом. Мы в лодках замерли, прижавшись к его высокому борту, невидимые с берега. Секунды тянулись как часы. Я взглянул на Лукова. Он кивнул, его лицо в предрассветном мраке казалось высеченным из гранита.

На палубе «Святого Петра» мелькнул огонёк – фитиль натрубки. И грянул гром.

Первый залп корабельной артиллерии был ослепительным и оглушительным. Жёлто-красные всполохи вырвались из портов, клубы густого белого дыма расползлись по воде. Через мгновение до нас донеслись глухие удары ядер о каменную кладку – сухой, дробящий звук. Ещё один залп, и ещё. Крутов вёл огонь методично, без спешки, стараясь бить по одним и тем же точкам – по угловым башням, где предположительно могли стоять орудия форта.

Ответа не последовало. Лишь после четвёртого залпа где-то на стене вспыхнула крошечная огненная точка – мушкетный выстрел. Затем ещё один. Гарнизон проснулся, но его реакция была вялой, запоздалой. Ни одной пушечной вспышки. Значит, расчёт Крутова оказался верным – дистанция была для испанских фальконетов чрезмерной, либо их артиллеристы застигнуты врасплох.

– Пошёл! – рявкнул Луков, и наш рулевой резко рванул румпель.

Пять шлюпок разом выскочили из-за корпуса корабля и устремились к берегу. Теперь нас было видно. Сразу же со стен участилась беспорядочная стрельба. Пули с противным визгом шлёпались в воду вокруг, одна ударила в борт с глухим стуком. Кто-то из индейцев в соседней лодке вскрикнул и рухнул на дно. Но остановиться или свернуть было нельзя. Гребцы, с лицами, искажёнными нечеловеческим усилием, налегали на вёсла, выжимая из утлых судёнышек последнюю скорость.

Казалось, этот бросок через открытую воду длился целую вечность. Вот уже под килем заскрежетал песок. Луков первым спрыгнул в воду, по пояс, и побежал вперёд, высоко подняв ружьё.

– Высаживайся! За мной!

Мы посыпались за ним, спотыкаясь о камни, хлюпая сапогами по мокрому песку. Берег здесь был пологим, открытым. Пули выбивали брызги из луж, стучали по прибрежным валунам. Ещё один индеец, уже на суше, дёрнулся и упал, сражённый в голову. Но дисциплина, вбитая неделей тренировок, дала плоды. Люди не сбивались в кучу, не метались. Рассыпавшись в редкую цепь, они бежали к условленному укрытию – к низкой каменной гряде в пятидесяти шагах от воды.

Я добежал, спрыгнул за валун рядом с Луковым, переводя дух. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Осмотрелся. Высадились почти все. Потери: двое индейцев убиты, один русский ранен в руку. Остальные были на позициях, отстреливаясь в сторону стен. Огонь испанцев, сначала хаотичный, теперь становился организованнее. Со стен вели огонь уже десятка полтора мушкетов. Нам нужно было двигаться.

– Обручев! – закричал я.

Инженер, прижав к груди свой драгоценный мешок, выполз из-за камня. Его лицо было белым от напряжения, но руки не дрожали.

– Готов. Нужно пройти вдоль стены к восточному углу. Там грунт ниже, кладка выглядит старше.

– Прикроем. Луков, дави на них огнём! Не давать голов поднять!

Наши стрелки, выбравшиеся на гряду, усилили огонь. Особенно эффективны были штуцера Семёна и ещё нескольких егерей – их пули, хоть и реже, но с убийственной точностью находили бойницы. Один за другим умолкли несколько испанских мушкетов. Этого момента и ждал Обручев. Согнувшись в три погибели, в сопровождении двух гренадер с пистолетами, он рванул вперёд, к подножию монументальной каменной стены.

Мы продвигались за ним, перебежками от укрытия к укрытию, ведя непрерывную перестрелку. Испанцы, видимо, наконец опомнились и сосредоточили огонь на нашей группе. Пули свистели в воздухе, откалывали куски камня от стены. Один из гренадер, прикрывавших Обручева, вскрикнул и упал, хватаясь за раздробленное колено. Но инженер не остановился. Он дополз до восточного угла, где стена действительно выглядела более обветшалой, с трещинами у основания.

Там, в мёртвой зоне, куда с верхнего яруса стрелять было невозможно, он начал работу. Помощник и я сам, подползший следом, стали тесать кирками сырую землю и глину, пытаясь сделать подкоп. Работа адская, под постоянным грохотом выстрелов и криками. Но через несколько минут удалось образовать неглубокую нишу прямо под кладкой. Обручев заложил туда свой мешок, тщательно расправил бикфордов шнур.

– Готово! Отход!

Мы рванули назад, к основной группе, падая на землю за теми же валунами. Обручев, весь в грязи и поту, вытащил из-за пазухи трут и огниво.

– Прикройте! – только и успел выкрикнуть он.

Луков скомандовал залп. Все, кто мог, высунулись из-за укрытий и дали беглый огонь по стенам, стараясь отвлечь внимание. В этот миг Обручев чиркнул огнивом. Трут вспыхнул, он поднёс его к чёрному шнуру. Тот зашипел, заискрился и пополз вперёд, оставляя за собой тонкую струйку дыма.

– Всем вжиматься в землю! Рты открыть!

Мы прильнули к камням, зажмурились. Тиканье горящего шнура в сознании растянулось в вечность.

Взрыв оказался страшнее, чем я ожидал. Не столько громкий, сколько сокрушительный по силе. Земля дёрнулась под нами, как в лихорадке. Над восточным углом форта взметнулся чудовищный фонтан из камней, пыли и дыма. Грохот обрушивающейся кладки перекрыл на секунду все звуки боя. Когда пыль немного осела, мы увидели результат. Не просто брешь, а огромный, зияющий пролом. Полчаса артиллерийского обстрела не добились бы такого эффекта.

В наступившей на мгновение тишине раздался дикий, многосотенный рёв. Это закричали индейцы. Они увидели свою цель. И прежде чем кто-либо успел отдать приказ, они поднялись как один и ринулись вперёд. Не цепью, не строем – стремительной, неудержимой лавиной, с томагавками и ножами наголо. За ними, спохватившись, бросились и наши.

– Вперёд! За ними! – заорал Луков, и мы все поднялись в последнюю, решающую атаку.

Через пролом хлынул поток людей. Внутри форта началась свалка. Испанцы, оглушённые взрывом и видом рухнувшей стены, пытались организовать оборону в узком дворе. Зазвучали командные крики, затрещали залпы в упор. Но порыв атакующих был неудержим. Индейцы, ведомые яростью и жаждой мести, не считались с потерями. Они лезли на плечах друг другу, чтобы добраться до стрелков на внутренних галереях. Русские, действуя более скученно, но и более дисциплинированно, выбивали испанцев из укрытий штыками и прикладами.