Текст книги "Место под солнцем (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 19

Предложение Белого Лебедя повисло в воздухе, как исторический факт, который невозможно было пропустить мимо ушей или оставить без ответа. На меня смотрели тысячи удивлённых и ждущих глаз – как со стороны вставших на стены поселенцев, так и индейцев, ковром укрывающих земли перед стенами.

По старой привычке я принялся аккуратно взвешивать возможные риски и выгоды. Десять родов. Возможно, целые сотни человек. Колоссальная прибавка рабочих рук, возможных комбатантов и выгоды. И вместе с тем громадная ответственность, чуждая культура, неизбежные конфликты внутри едва сложившейся за год общины. Федераты из далёких исторических параллелей вдруг материализовались тут, у моего частокола, в лице древнего старика с бездонным, умным взглядом.

Мысль метнулась к Совету. Луков наверняка увидит в этом угрозу безопасности, Обручев – невозможную нагрузку на инфраструктуру, а Марков – не что иное, как биологическую бомбу. Но они не видели того, что видел я: демографического уравнения, где мы были ничтожной величиной. Без притока людей колония останется хрупким анклавом, обречённым на медленное угасание или поглощение. Это был шанс, который нельзя было упустить. Даже если он грозил взорвать изнутри наше хрупкое единство. Без экстренного ускорения мы станем целью для будущего мексиканского правительства, которое совершенно точно решит поквитаться с местными жителями и русскими выскочками, что нанесли им такое резкое поражение в отдалённом регионе.

Я медленно опустил руку с пояса, сделав открытый жест в сторону старика.

– Передай Белому Лебедю, – сказал я Токеаху, глядя вождю прямо в глаза, – что Белый царь слышит его просьбу. Что мы дадим его народу защиту, землю для жизни и знания. Но есть условие. Наша сила – не только в оружии. Она – в единой вере и единых законах. Те, кто хочет жить под нашей защитой и как наши братья, должны принять нашу веру. Должны пройти обряд крещения и поклясться жить по нашим правилам.

Токеах перевёл. Лицо Белого Лебедя оставалось непроницаемым, но в глубине глаз мелькнуло что-то – не сопротивление, а скорее напряжённое внимание. Он что-то коротко спросил.

– Он спрашивает, что это за обряд, – сказал Токеах.

– Это обряд воды и духа. Он сделает его народ и мой народ одним целым перед нашим общим Богом. Не будет ваших духов и наших богов. Будет один закон для всех.

Ещё короткий обмен репликами. Белый Лебедь обернулся к молчаливой массе своего народа, что-то прокричал хриплым, но сильным голосом. Наступила пауза. Затем от толпы отделились несколько старейшин, они приблизились, тихо говорили между собой и со своим вождём. Обсуждение заняло не больше пяти минут. Белый Лебедь повернулся ко мне и твёрдо кивнул.

– Они согласны, – перевёл Токеах. – Они говорят: «Дайте нам вашу силу и вашего Бога. Мы устали от бегства».

Я поднял руку, давая знак своим на стене, что опасности нет, и жестом пригласил вождя и его приближённых следовать за мной. Калитка скрипнула, и я, не оглядываясь, прошёл внутрь, чувствуя на спине тяжесть тысяч взглядов. Теперь предстояло самое сложное – убедить собственный Совет.

Собрались в моём доме немедленно. Обстановка была, как и ожидалось, гнетущей. Луков сидел, откровенно хмурый, его пальцы барабанили по рукояти ножа. Обручев смотрел в потолок, будто подсчитывая недостающие брёвна. Марков нервно перебирал бумаги. Мирон молчал, но по его лицу было видно смятение. Отец Пётр, вызванный мной, выглядел потрясённым, его глаза были широко открыты.

Я изложил суть без прикрас:

– Они просят покровительства. Десять родов. Я дал предварительное согласие. На условии принятия крещения и подчинения нашим законам. Они согласились.

В комнате повисло молчание, которое первым нарушил Луков.

– Павел Олегович, это… это самоуправство. Мы не можем принять сотни дикарей в колонию! Это взорвёт её изнутри. У них свои обычаи, своё понимание порядка. Они только что воевали рядом с нами, а завтра могут решить, что наше оружие и склады – их добыча. Нужно время, чтобы…

– Времени нет, Андрей Андреевич, – перебил я спокойно, но твёрдо. – Они стоят у наших стен прямо сейчас. Либо мы принимаем их на наших условиях, либо они уйдут обиженные и станут нашими врагами. Либо, что ещё хуже, останутся кочевать рядом, создавая постоянную угрозу и неконтролируемый элемент. Вы человек с боевым опытом. Подумайте: сколько людей сейчас может выставить испанцы, если начнётся бой? Это ещё детишки. Вот если сюда пошлют военных англичане или американцы? Что мы вообще сможем им противопоставить?

Ответа от бывшего штабс-капитана не последовало. Он выдохнул, но не стал ничего говорить.

– Мы можем интегрировать их. Мы должны это сделать. Это вопрос нашего выживания и роста в долгосрочной перспективе. Без поддержки людей нас просто сомнут.

– Интегрировать? – скептически хмыкнул Обручев. – У нас домов для своих не хватает, а вы говорите о сотнях новых ртов! Где они будут жить? Чем кормиться зимой? Мы едва справились с обеспечением своих! И то из-за того, что нам удалось набрать столько трофеев у испанцев.

– Они привели с собой скот и имеют свои запасы. Они не беспомощны. А их рабочие руки – это ключ к решению наших проблем. Стройка, расширение пашен, заготовки – всё ускорится в разы. Но для этого нужна жёсткая организация.

– Организация… – тихо вступил Марков. – Медицинский аспект катастрофический. Новые люди – это новые болезни, возможные эпидемии. Иммунитета нет ни у них к нашим болячкам, ни у нас – к ихним. Нужен немедленный карантин, осмотры, отдельный лагерь.

– Правильно, – поддержал я. – Это первое, чем ты займёшься. Выдели место ниже по течению ручья для временного лагеря. Организуй осмотр всех. Но быстро. У нас нет месяцев на раскачку.

– А вера? – дрогнувшим голосом спросил отец Пётр. – Вы говорите о крещении… но это же целый народ! Их нужно наставлять, учить, объяснять догматы. Это не окропить водичкой!

– Отец Пётр, – я посмотрел на него прямо, – твоя задача – совершить обряд. Массово. В реке. Чтобы все видели и чтобы это стало актом единения. Понимание догматов придёт позже, с уроками в школе, с ежедневной жизнью бок о бок. Сейчас нам важна форма, знак принадлежности к одной общине. Ты сможешь?

Священник замер, его лицо боролось между ужасом ереси и искушением масштабом миссии. Наконец он тяжело вздохнул и кивнул.

– Совершу. Как смогу. Но это… неканонично.

– Здесь, отец, многое неканонично, – сухо заметил я. – Выживание – тоже своего рода не канон. Нас должно было потопом смыть, а мы все живые. – Я обвёл взглядом всех. – Решение принято. Вопросов о его целесообразности больше не будет. Теперь обсудим реализацию. Наша стихийная система управления исчерпала себя. Нужны чёткие структуры, разделение ответственности. С сегодняшнего дня мы формируем правительство колонии «Русская Гавань».

Они замерли, слушая.

– Я остаюсь во главе. Полномочия – общее руководство, внешняя политика, стратегические решения. Андрей Андреевич Луков назначается военным министром. В его ведении – вся оборона, ополчение, караулы, разведка, дисциплина и безопасность внутри колонии, включая новых поселенцев. При моём отсутствии в городе вся власть переходит к нему.

Луков выпрямился, кивок его был резким, деловым. Возражения по поводу индейцев он отложил – приказ есть приказ.

– Николай Александрович Обручев – министр строительства и инфраструктуры. Все строительные работы, планирование, дороги, мельница, кузница, будущие производства. Распределение материалов и рабочих бригад.

Обручев, уже мысленно просчитывая нагрузки, мрачно согласился.

– Сергей Фёдорович Марков – министр здравоохранения и народного просвещения. Медицина, санитария, карантины, аптека. А также школа, обучение грамоте всех – и наших, и индейцев. Ты единственный, у кого есть системное образование. Придётся совмещать. Отец Пётр по возможности будет тебе помогать.

Марков, бледный, лишь кивнул, его ум уже лихорадочно работал над планами изоляторов и учебных программ.

– Мирон Афанасьевич – глава земского совета. Ты представляешь интересы всех рядовых поселенцев, русских. Будешь докладывать о настроениях, помогать в разрешении бытовых споров, организовывать внутреннее самоуправление в рамках усадеб.

Старик Мирон тяжело кивнул, понимая груз новой роли.

– Отец Пётр войдёт в совет как духовный наставник и будет отвечать за идеологическую и моральную сторону интеграции новых граждан.

– А индейцы? – спросил Луков. – У них будут свои представители?

– Пока – нет. Их старейшины, включая Белого Лебедя, будут подчиняться непосредственно мне и соответствующим министрам по вопросам их компетенции. Со временем, когда они выучат язык и законы, можно будет подумать о включении. Сейчас – жёсткая вертикаль. Но не раньше прибытия русского пополнения. Нам нельзя размывать рамки ключевого народа. Всем понятно?

В комнате прозвучали негромкие, но чёткие согласия. Механизм был запущен.

Следующие дни превратились в сплошной водоворот деятельности, перед которым прежние темпы казались вялыми. Первым делом, под надзором Маркова и отряда Лукова, индейские роды разместили в строгом карантине на левом берегу Сакраменто, в паре вёрст ниже по течению от колонии. Были поставлены палатки из выделенных холстов, организованы отдельные кострища и полевые кухни. Марков с помощниками начал планомерный осмотр каждого человека, фиксируя симптомы, изолируя сомнительных. Одновременно туда же отправились первые учителя из числа самых грамотных наших подростков с таблицами алфавита и счёта. Уроки шли на пальцах, через Токеаха и нескольких других, кто начал схватывать русские слова.

Через три дня, когда первичный медицинский осмотр не выявил признаков чумы или оспы, отец Пётр провёл обряд. Это было грандиозное и странное зрелище. На широком плёсе Сакраменто, под низким серым осенним небом, выстроились сотни индейцев – мужчины, женщины, дети. Отец Пётр в полном облачении, с большим деревянным крестом в руках, стоял по пояс в холодной воде. Поочерёдно группами по двадцать-тридцать человек индейцы заходили в реку, и священник, быстро читая на церковнославянском сокращённый чин, троекратно окунал или окроплял каждого. Никто не сопротивлялся. Их лица были серьёзны, полны торжественного любопытства. Для них это был магический ритуал принятия в новую силу, и они прошли его с достоинством. Я наблюдал с берега, рядом с Луковым и Белым Лебедем. Старый вождь смотрел не мигая, и в его взгляде читалось глубокое удовлетворение. Его народ сделал шаг. Теперь он ждал ответных шагов.

И они последовали немедленно. На следующий же день после крещения я собрал расширенное заседание с участием министров и индейских старейшин. На большом столе в моей, теперь уже официальной, резиденции в лице моего дома лежала свежая примерная карта территории между Сакраменто и рекой Напа. Я твёрдой рукой расчерчивал её на неровные квадраты.

– Вот здесь, – указал я на земли к востоку и северо-востоку от первоначального ядра колонии, – будут отведены участки под усадьбы для индейских родов. Не вперемешку с нашими, пока – отдельными поселениями-хуторами. Каждый род получает право на землю под дом, огород и выпас скота. Участки размечаются по жребию, но с учётом мнения старейшин. Обручев, твоя задача – организовать межевые команды, поставить вехи. Одновременно начинаем расширение общественных пашен вот сюда, – карандаш двинулся к широкой долине, – и сюда. Силами всех. Русские артели и индейские рабочие группы. Завтра же начинаем расчистку под озимые посевы следующего года. Нужно вспахать и засеять втрое, а лучше вчетверо больше, чем имеем сейчас. Семян на это хватит, так что не экономить. Понятно?

Обручев кивал, делая пометки в своём журнале, его инженерный ум уже видел схемы размещения сил.

– Луков, – продолжал я, – из числа индейских воинов, прошедших с нами бои, формируешь отдельные скаутские отряды. Их задача – дальняя разведка, патрулирование границ нашей территории, охота для общественных котлов. Вооружение – пока только холодное и часть старых ружей. Полное доверие и ружья нового образца – только после года безупречной службы и подтверждения лояльности. Также немедленно начинаешь обучение желающих индейцев основам строевой подготовки в смешанных группах с нашими ополченцами. Если получится, то над каждым должен стоять наш человек. Обучать исключительно на русском – нехай учат.

Луков, стиснув челюсти, принял задачу к исполнению. Его взгляд на старейшин стал чуть менее враждебным – теперь они были частью его системы.

– Марков, – обратился я к министру здравоохранения и просвещения, – в индейском лагере к концу недели должна быть построена баня и отдельный лазаретный барак. Также начинаем строительство второй, большей школы – здесь, на центральной площади. Учителями будут наши грамотные и твои лучшие ученики-индейцы, которые быстрее всех освоят русский. Программа первая: язык, счёт, основы закона. Вторая: агротехника, ремёсла. Твоя же задача – разработать и внедрить простейшие санитарные правила для новых посёлков.

Марков быстро записывал, его лицо горело азартом гигантского эксперимента.

– От себя добавлю, – сказал я, обводя взглядом всех, – что с завтрашнего дня начинается разработка каменного карьера на северном склоне. Нам нужен камень для фундаментов будущих капитальных строений, а в перспективе – для укреплений. Проект каменной цитадели или хотя бы мало-мальского донжона Обручев представит через две недели. Работа в карьере будет тяжёлой, но необходимой. Форт там, это очень хорошо. – Я махнул рукой в сторону бывшего испанского укрепления. – Но пока мы живём здесь, то здесь и должны быть укрепления.

Система заработала как хорошо смазанный, хотя и скрипящий механизм. Колония, ещё вчера бывшая крупной деревней, начала мутировать в нечто иное. Поля расчищались с невиданной скоростью: русские с плугами и лошадьми, индейцы с мотыгами и топорами выкорчёвывали кустарник, дробили дернину. Воздух наполнился стуком топоров уже не только в лесу, но и на новых участках, где росли срубы для индейских семей – пока простые, по типовому проекту Обручева, но прочные и тёплые. Кузница и пилорама перешли на трёхсменную работу. Появились первые специализированные бригады: дорожная, мелиоративная, лесозаготовительная.

Каждый день приносил новые вызовы и требовал быстрых решений. Возникали конфликты – из-за земли, из-за порядка на общих работах, из-за культурных нестыковок. Мирон и старейшины под моим общим контролем разбирали их на месте, быстро и по справедливости, опираясь на простой свод правил, который я набросал в первую же ночь: общая собственность на урожай с общественных полей, неприкосновенность личного участка и имущества, безусловное подчинение распоряжениям министров, равенство всех перед новым законом вне зависимости от происхождения.

Я практически жил в седле и в канцелярии, объезжая стройки, разрешая споры, утверждая планы. Физическая усталость была колоссальной, но её перекрывало чувство невероятного, головокружительного ускорения. Мы не просто выживали. Мы строили государство. Карликовое, примитивное, но государство. И с каждым днём его контуры проступали всё чётче.

Как-то под вечер, уже в сумерках, я поднялся на холм, где стояла наша единственная пока береговая карронада. Отсюда был виден весь размах работ. Внизу, в долине, дымились десятки костров не двух лагерей, а единого, раскинувшегося поселения. Слышался смешанный гул – русская речь, гортанные крики индейцев, лай собак, мычание скота, отдалённые удары кирок в новом карьере. На реке качались несколько новых лодок, срочно сколоченных для перевозки людей и грузов. В воздухе висел запах дыма, свежей древесины, опавшей листвы и… будущего.

Именно тогда, глядя на эту кипящую жизнь, я с предельной ясностью осознал, что судьба не просто даёт шанс. Она буквально вручает мне инструмент для прыжка через десятилетия медленного роста. Эти люди – и мои переселенцы, и новые граждане – были тем самым критически важным ресурсом, которого так не хватало. Теперь, имея эту массу, можно было думать не об обороне жалкого частокола, а о создании реального центра силы. О дорогах, которые свяжут хутора. О небольшой верфи для постройки каботажных судов. О мануфактурах, использующих местное сырьё. О торговле с теми же индейцами внутренних районов, с русскими поселениями на Аляске, а в перспективе – с независимой Мексикой или американцами.

План-минимум «выживание» оказался полностью выполнен с избытком. Теперь вступал в силу план-максимум: консолидация и экспансия. Время работало на нас. Испанцы были надолго парализованы внутренними проблемами. Зима, хоть и калифорнийская, давала передышку для организации изнутри. А весной, когда вернутся корабли из Петропавловска с новыми колонистами и товарами, мы встретим их уже не хрупким лагерем, а крепким, растущим поселением с тысячей жителей, налаженным хозяйством и армией, в которую будут входить не только русские фузилеры, но и меткие индейские стрелки, знающие каждую тропу.

Холодный ветер с залива ударил в лицо, но внутри горел ровный, уверенный огонь. Самые тёмные дни были позади. Впереди лежала гигантская, невероятно сложная работа по строительству не просто колонии, а новой реальности на этом диком берегу. И у нас были руки, чтобы её делать, и воля, чтобы её направлять. Я развернулся и пошёл вниз, к огням своего города. Завтра предстояло подписать первые земельные warrants – жалованные грамоты на участки новым гражданам, обсудить с Обручевым чертежи каменной казармы-цитадели и утвердить у Маркова учебник русского языка для взрослых. Дела не ждали. И это было прекрасно.

Глава 20

Корабли появились на рассвете. Сперва на горизонте показались два смутных силуэта, едва отличимых от серой полосы низких осенних облаков. Дозорный на северном мысу принял их за испанцев и подал сигнал тревоги, заставив весь поселок вздрогнуть и схватиться за оружие. Но когда суда, подняв знакомые вымпелы, начали входить в бухту, напряжение сменилось ошеломленным, а затем ликующим изумлением.

«Надежда» и «Удалой». Корабли, которые мы с таким нетерпением и тревогой ждали все эти долгие месяцы. Они вернулись.

Я наблюдал за их подходом с помоста на береговом укреплении, чувствуя, как в груди смешиваются облегчение и новая, острая необходимость действовать. Суда выглядели потрепанными долгим плаванием, но целыми. Они медленно, величаво вошли в знакомую акваторию и бросили якорь на прежней, отмеченной бочками, стоянке. Их паруса были убраны с привычной морской сноровкой. Едва якоря коснулись дна, с борта «Надежды» спустили шлюпку.

Не дожидаясь, пока гребцы доставят гостей к причалу, я приказал Лукову обеспечить проход и сопровождение командиров прямо ко мне, а Обручеву – немедленно подготовить место для возможной выгрузки грузов. Сам же вернулся в свою резиденцию. На столе уже лежали свежие отчеты по запасам, карты и списки. Нужно было встретить возвращенцев с позиции силы и контроля, а не с эмоциями.

Шлюпка причалила меньше чем через полчаса. Вскоре в дверь постучали, и в комнату вошли двое. Братья Трофимовы, Сидор и Артём, выглядели так, будто прошли не через океан, а через чистилище. Лица, обветренные дочерна, в глубоких морщинах усталости, глаза запали, но горели тем самым особым, стальным блеском, который появляется только у людей, бросивших вызов стихии и выживших. Их форменные одежды были потерты, но чисты – видимо, переоделись перед визитом. Они вытянулись в струнку, отдавая воинское приветствие.

– Павел Олегович! Корабли «Надежда» и «Удалой» вернулись из Петропавловска-Камчатского. Приказ выполнен, – доложил старший, Сидор; его голос был хриплым от долгого молчания в команде.

– Прошу садиться, – кивнул я, указывая на скамьи у стола. Сам остался стоять за своим грубо сколоченным столом, опираясь на него ладонями. – Рад вас видеть живыми и, судя по всему, здоровыми. Отчет. Кратко, по сути. Все ли средства, выданные вам, истрачены? Что удалось приобрести? Каков итог?

Братья переглянулись. Сидор начал первым, его доклад был сух и деловит, как корабельный журнал.

– Средства израсходованы полностью, согласно предоставленным наставлениям. Торговали через доверенных лиц вашего батюшки. Удалось закупить инструменты: двадцать семь топоров разного калибра, пятнадцать пил лучковых, три набора плотницкого инструмента, молоты, зубила, гвозди в бочках – около тридцати пудов. Железо в слитках – сорок пудов. Медикаменты по списку господина Маркова – насколько было возможно. Соль – десять бочонков. Свинец – пятнадцать пудов. Порох казенного качества – десять бочонков. Семян зерновых – рожь, ячмень, овес – на сумму, которую удалось выторговать. – Он сделал паузу, и в его голосе прозвучала горечь. – С лошадьми… не вышло. В Петропавловске в ту пору стоял дефицит. То, что было, – клячи заморенные, цены безумные. Решили не рисковать средствами. Взяли вместо того дополнительный груз железа, пулевые литейки, замочные детали для фузей.

– Люди? – спросил я, уже мысленно оценивая привезенное. Инструменты и железо были дороже золота. Лошадей мы худо-бедно, но добыли на месте. А вот людей…

– Люди есть, – вступил Артём. Его речь была более оживленной. – Набрали в порту и по окрестным селениям. Согласились ехать сорок два человека. Три семьи переселенцев – пятнадцать душ, включая детей. Остальные – одиночки. Мужики крепкие, с руками. И… – он чуть улыбнулся, – почти половина, девятнадцать человек, – амурские казаки. Отставные да молодцы, что не у дел. Слух прошел про новую землю, про вольницу… сами напросились. Старший у них – урядник Семен Черкашин. Говорит, ружье в руках держать не разучились и порядок понимают.

Казаки. Слово это отозвалось во мне тихим, мощным гулом удачи. Не просто дополнительные руки, а готовые, закаленные воины, привычные к суровому быту и дисциплине. Лучшего подкрепления для нашей хрупкой мощи и представить было нельзя.

– Где они сейчас? – спросил я, уже отдавая мысленные распоряжения.

– На борту «Надежды». Ждут приказа о высадке, – ответил Артём.

– Отлично. Приказываю начать выгрузку немедленно. В первую очередь – людей. Затем инструменты, железо, медикаменты. Все грузы свозить на новый складской двор у причала. Обручев уже там, он организует приемку и учет. Людей разместить в карантинной зоне на левом берегу – там уже есть порядок. Марков их осмотрит. Казаков – отдельно от семей. Им объяснить правила. Через три дня, после карантина, – распределение по работам и в ополчение. Вопросы?

Братья Трофимовы, привыкшие к четкости, лишь отрицательно качнули головами.

– Тогда действуйте. Артём, займитесь выгрузкой. Сидор, останьтесь на минуту.

Младший брат вышел, быстро зашагав к причалу. Старший стоял, ожидая продолжения.

– Ваше впечатление от колонии? – спросил я, наблюдая за его реакцией.

Сидор Трофимов обвел взглядом комнату, его взгляд на мгновение задержался на карте с новыми отметками, на груде бумаг, на виде через окно – на строящихся срубах и дымках многочисленных костров за частоколом.

– Удивление, Павел Олегович, – честно признался он. – Ожидали увидеть… выживших. А видим… город. Испанский форт в руинах. Новые постройки. И много, очень много нового народа. Индейцев. Это… союз?

– Это новые граждане Русской Гавани, – поправил я твердо. – Мы провели операцию по вытеснению испанских сил к северу от Сакраменто. Форт пал. Земли освобождены. Теперь осваиваем. Ваши люди и грузы пришлись как нельзя кстати. Теперь о главном. Отдых командам «Надежды» и «Удалого» – неделя. Пополнить запасы пресной воды, дров, по возможности – свежей провизии. Отремонтировать, что требуется. Через семь дней оба корабля, вместе со «Святым Петром», выходят в море. Курс – Санкт-Петербург.

Сидор Трофимов внимательно слушал, его мозг, судя по всему, уже переключался с режима выживания в плавании на режим подготовки к новому походу.

– Задача, – продолжил я, доставая из стола заранее приготовленный плотный, залитый сургучом пакет. – Доставить это донесение и личное письмо моему отцу, купцу первой гильдии; вы его прекрасно знаете. Крутов проведёт при необходимости.

Я открыл небольшой, окованный железом ларец, стоявший у меня под столом. Внутри, на мягкой холстине, лежали неровные самородки и несколько десятков отчеканенных испанских золотых монет – часть добычи из захваченного форта.

– Это – доказательство наших возможностей и первый взнос. Всё должно быть вручено лично в руки. Никаких посредников. Крутов будет командовать отрядом из трех судов. Вы отвечаете за «Надежду». Ваш брат – за «Удалой». В Петербурге действуете по инструкциям отца. Главное – люди. Нужны новые переселенцы. Ремесленники, землепашцы, семейные. Хотя бы две-три сотни душ. Оружие – штуцера, если удастся. Семена, книги, еще инструменты. И сведения – какие слухи ходят в столице об американских делах, об испанцах. Всё, что услышите. И о матушке моей узнайте. Отступила ли болезнь.

– Три сотни человек мы просто так не привезём… Суда столько не смогут увезти.

– Потому действуйте умнее. Всех, кого возможно, но без фанатизма, садите на корабли. Других через всю Россию везите до восточных портов. Впрочем, отец мой план поймёт – все нужные инструкции на бумаге.

Я передал ему пакет и ларец. Трофимов принял их с той же осторожностью, с какой держат боевой заряд.

– Понял. Задание ясно. Команды будут готовы. Маршрут прежний?

– Да. Если заинтересуются власти, то доложите официально о создании укрепленного поселения Русская Гавань и о наших успехах против испанских незаконных посягательств. В красках, но без излишней бравады. Нам нужен официальный статус, хоть тень поддержки из столицы. Теперь ступайте. Помогите брату с выгрузкой. Завтра с утра – подробный отчет в письменном виде по всем статьям расходов.

Сидор Трофимов отдал честь и вышел; его шаги поскрипывали по половицам. Я остался один. За окном уже слышались оживленные крики, скрип лебедок, плеск воды – начиналась выгрузка. Приказ был отдан. Маховик раскручивался дальше.

Не теряя времени, я покинул дом и направился к причалу. Картина там была достойной кисти мариниста, ожившей и шумной. С борта «Надежды» на веревочных сетках спускали тюки и ящики. «Удалой» готовил к спуску вторую шлюпку. На берегу уже толпились новоприбывшие – смуглые, замкнутые казаки в потертых синих шароварах и армяках, и более растерянные на вид переселенцы с узлами в руках. Дети жались к матерям, их глаза были круглы от новых впечатлений. Обручев с двумя помощниками сверялся со списком, отмечая грузы. Марков, с медицинской сумкой через плечо, уже подходил к группе, собираясь начать первичный осмотр.

Я прошел прямо к группе казаков. Они стояли отдельно, кучкой, оглядывая укрепления, частокол, пушки на мысах. Их позы были расслаблены, но глаза, острые и внимательные, всё замечали. Впереди, широкоплечий, с густой проседью в бороде и спокойным, властным лицом, стоял урядник Семен Черкашин.

– Черкашин? – окликнул я его.

Казак повернулся, оценивающе взглянул на меня, затем коротко кивнул.

– Так точно. А вы, видать, тот самый начальник здешний?

– Я. Павел Рыбин. Глава колонии Русская Гавань. Слышал, сами изъявили желание попытать счастья на новой земле.

– Слыхали, земля тут вольная, – сказал Черкашин; его голос был низким, басовитым. – А мы люди вольные по натуре. Да и служба царю не закончена, коли враг у порога. Говорят, испанцев тут били?

– Били. И еще бить придется чёрт знает кого, – прямо ответил я. – Но сейчас главная работа – строительство. Город расти нужно, поля пахать, укрепления делать. Ваши люди к тяжелому труду привычны?

Черкашин хмыкнул.

– Мы, барин, и коня на скаку остановим, и в горящую избу войдем. Лишь бы дело было. И ружье в руки – не чужие.

– Отлично. Три дня будете в карантине – правила такие. Потом распределю. Часть – в ополчение, к Лукову, он у нас военный министр. Часть – на стройку, в карьер каменный, на лесоповал. Жалованье – участком земли, долей от общего урожая, статусом вольного гражданина. Жену если из свободных себе найдёте, то только рад буду и подарком от себя не обижу.

Казаки переглянулись. Кивков было много.

– Согласны, – ответил за всех Черкашин. – Лишь бы честно.

– Честно, – подтвердил я. – А теперь прошу прощения, дела. Обживайтесь. Завтра с вами поговорят подробнее.

Я отошел, дав указания Обручеву ускорить процесс и немедленно начать сортировку инструментов – самое ценное немедленно под замок, остальное – на распределение по артелям. Маркову приказал осматривать в первую очередь казаков – их физическая форма была критически важна.

Следующие несколько дней прошли в лихорадочном, но упорядоченном темпе. Выгрузка завершилась за двое суток. Складские дворы ломились от нового добра. Инструменты, особенно пилы и топоры, были немедленно пущены в дело – на расширение лесоповала и заготовку бревен для новых домов. Железо отправилось в кузницу, где кузнец, получив такое богатство, чуть не заплакал от счастья. Карантинный лагерь пополнился сорока двумя новыми жителями. Казаки, несмотря на усталость с дороги, сразу показали свою дисциплину – сами навели порядок на отведенном участке, организовали дежурства.

На третий день, после осмотра Маркова, я провел общее собрание новоприбывших. Коротко, без лишних сантиментов, объяснил суть положения: где мы, что построили, кто наши союзники, а кто – потенциальные враги. Рассказал о законах колонии, о правах и обязанностях. Казаки слушали, не проронив ни слова, их лица были серьезны. Переселенцы – с надеждой и страхом. Но когда я объявил о выделении каждой семье и каждому холостяку земельного участка под усадьбу уже следующей весной, а до того – гарантированном пропитании за труд на общих работах, напряжение в толпе сменилось сдержанным, но явным оживлением.

Казаков я забрал к себе отдельно. С Черкашиным и Луковым мы провели короткий военный совет. Решено было создать из казаков костяк нового подразделения – мобильной конной разведки и быстрого реагирования. Пока лошадей выделили из трофейного табуна – крепких, низкорослых, но выносливых животных. Вооружили их тем, что было: часть получила наши лучшие штуцера, часть – гладкие, укороченные карабины. Луков с горящими глазами взялся за их обучение в условиях местного рельефа. Черкашин стал его правой рукой.

Тем временем команды «Надежды» и «Удалого» отдыхали и пополняли запасы. Крутов на «Святом Петре» готовил свое судно к долгому плаванию. Я проверил лично: запасы воды, сухарей, солонины, починка такелажа. Всё должно было быть на высоте.

На шестой день я вызвал к себе Крутова и братьев Трофимовых для последнего инструктажа. Вручил Крутову второй, секретный пакет – с подробным отчетом о наших действиях, картами и предложениями по развитию колонии, адресованный неофициальным, но влиятельным лицам в Адмиралтействе. Рискованный шаг, но необходимый – нужно было заручиться хоть какой-то поддержкой в верхах, пусть и теневой.