Текст книги "Место под солнцем (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Сначала пела она одна, её голос, хрипловатый от усталости, вился над притихшим кругом. Потом к ней тихо, вполголоса, подтянулась другая. Затем присоединился мужской бас – кто-то из стариков. И вот уже пели все – негромко, нестройно, каждый помнил свои слова, свою мелодию, но вместе это сливалось в мощный, полифонический поток тоски и надежды. Они пели о том, чего не было здесь, о берёзах, о снежных зимах, о широких полях. Пели о своей прежней, часто горькой жизни, которую теперь, на новом месте, вдруг начинали вспоминать с какой-то пронзительной нежностью.

Я сидел на бревне, слушал и чувствовал, как комок подступает к горлу. Это была не моя песня, не моя память. Но в этой общей ностальгии, в этом хоровом единении была такая сила, такая прочная связь между этими людьми, что я не мог остаться в стороне. Я не знал слов, но начал тихо подпевать на мотив, сливаясь с общим гулом.

И тут я заметил Токеаха. Индеец сидел чуть поодаль, в тени, его лицо, освещённое отблесками костра, было напряжённым, сосредоточенным. Он не понимал слов, но, казалось, всем существом впитывал сам звук, эту странную, волнующую магию чуждой ему музыки. Его глаза блуждали по лицам поющих, ловили выражение глаз, движение губ.

А потом произошло нечто удивительное. Когда песня перешла в более ритмичный, хоть и всё такой же грустный припев, Токеах медленно, будто против своей воли, начал покачиваться в такт. Сперва едва заметно, затем всё увереннее. Его губы сомкнулись, разомкнулись. Он не пел – он пытался имитировать звучание, издавая низкое, гортанное гудение, встраиваясь в общий строй. Это было коряво, нелепо, совершенно не в лад. Но в этой попытке, в этом желании разделить с нами не просто труд, а и это, сокровенное, было что-то такое, что заставило многих обернуться и умолкнуть на мгновение.

Песня продолжалась. А Токеах, не смутившись взглядов, всё так же качался и гудел, его тёмные глаза в отсветах пламени горели внутренним огнём непонимания, но и глубочайшего участия. Он был чужой. Он был другим. Но в эту минуту у общего костра, на краю ещё не обжитого нами континента, он был с нами. И это, пожалуй, было самым важным посевом этой весны – не ржи и не картофеля, а первой, хрупкой нити понимания между двумя мирами, которую мы, вспахав поле и спев вместе песню, только-только начали плести.

Я смотрел на это пение, на этих людей, на индейца, пытающегося быть своим в чужом кругу, и чувствовал, как усталость отступает перед чем-то тёплым и уверенным. Мы сделали сегодняшнее дело. Мы заложили основу. А завтра предстояло снова встать с рассветом, взяться за ту же работу – сеять, боронить, строить, охранять. Но теперь мы делали это не просто чтобы выжить. Мы делали это, чтобы остаться. И, судя по песне, доносившейся в ночную прохладу, и по гортанному подголоску в ней, у нас это начинало получаться.

Глава 13

Работа на полях, казалось, поглотила всё моё внимание, силы и мысли. Ритмичный гул людей, стук инструментов, покрикивания погонщиков – всё это слилось в единую музыку созидательного труда. Но спокойствие, выстраданное за зиму, оказалось хрупким, как утренний лёд в начале весны прямо на мелких лужицах. Этот лёд растоптал одинокий бегун, появившийся со стороны леса прямо на краю пашни, весь взмыленный и раскрасневшийся от долгого бега. Это был Степан, отпросившийся на охоту для пополнения общих котлов.

Он бежал, не скрываясь, его лицо, обветренное и обычно невозмутимое, было искажено не усталостью, а сосредоточенной тревогой. Заметив меня у повозки с семенами, он резко свернул, почти спотыкаясь о комья земли и едва не повалившись на месте, обронив перевязку с несколькими белками и двумя дикими зайцами, которую нёс перекинув прямо через шею.

– Павел Олегович! – его голос сорвался на хриплый шёпот, хотя рядом никого не было. Он оглянулся через плечо, как бы проверяя, не тянется ли за ним невидимая угроза. – В лесу, верстах в пяти к востоку от ручья, у старого дуба-великана… Лагерь.

Я отложил мешок, почувствовав, как внутри всё сжимается в холодный комок.

– Охотники? Старатели? Давай точнее, чтоб тебя!

– Нет, – Степан твёрдо покачал головой, и в его глазах, видавших пороховой дым при Бородине, вспыхнул холодный, профессиональный огонь. – Солдаты. Человек десять, не меньше. Палатки поставлены по-армейски, ровным рядом. Кони на приколе, виделась сбруя казённого образца. У двоих у костра – ярко-синие куртки, такие носят в крепости у них, в заливе. Не разглядывал близко, но походка, выправка… Это не искатели. Это патруль. Или разведка. По выправке не французы, конечно, но солдатскую науку они точно знают.

Слова повисли в воздухе, тяжелее свинца. Испанцы. Не бродячие старатели, а именно военные, с ближайшего поста. И всего в пяти верстах. Они не просто блуждали – они целенаправленно остановились так близко. Разведка перед визитом. Или приготовление к чему-то более решительному.

Мысль пронеслась со скоростью пули: мирной передышки больше не будет. Время тихого обустройства закончилось. Теперь решались вопросы права на землю и силу.

– Молодец, что не полез ближе и сразу вернулся, – отрывисто бросил я, уже разворачиваясь и ища глазами Лукова. – Кто ещё в лагере видел?

– Никто. Шёл один.

– Так и оставь. Пока ни слова никому. Ступай к Обручеву, скажи, чтобы срочно шёл ко мне в сруб. Ищи Лукова – пусть бросает всё и является. Маркова тоже. И отца Петра не забудь.

– А священник зачем?

– Чтобы людей успокоить успел.

В срубе собрались через четверть часа. Луков вошёл последним, с лицом, на котором проступили резкие тени от плохо скрываемого напряжения. Обручев, ещё перепачканный землёй, нервно потирал ладонь о ладонь. Марков уже доставал из сумки блокнот, инстинктивно готовясь к худшему.

Я кратко изложил суть доклада Степана. В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в печи.

– Десять человек. Вероятно, из Пресидио, – первым нарушил молчание Луков. Его голос был сух и лишён эмоций, словно он докладывал о погоде. – Значит, про нас знают. Возможно, следили давно, ждали, пока обоснуемся. Или просто патруль наткнулся. Но лагерь так близко – это демонстрация. Проверка сил.

– Или подготовка к атаке, – мрачно добавил Обручев. – Чтобы разом выбить.

– Не факт, – возразил я, разминая онемевшие пальцы. – Если бы хотели бить сразу и наверняка, прислали бы больше людей, подошли бы ночью. Это скорее показательная сила. Вызов. Они хотят поговорить. С позиции силы.

– Тогда надо встречать с ещё большей силой, – тут же отреагировал Луков. – Показать, что мы не овцы для стрижки. Пушки с корабля уже на берегу, но не все расчёты готовы. Нужно поднять всех, кто учился. Частокол – он против диких зверей и одиночек, против залпа из ружей не спасёт. Нужны насыпи, бойницы.

– Насыпи, бойницы, – выдохнул я, щёлкая костяшками пальцев. – Нет у нас на это времени. Долго строить, а они всего в пяти верстах. Не уверен, что сегодня подойдут, но завтра уж совершенно точно. – Ладно. Слушайте, – начал я, обводя взглядом собравшихся. – Первое: с этого момента в поселении военное положение. Луков, твоя задача – оборона. Немедленно поднять всех ополченцев. Пушки на мысах расчехлить, поднести ядра и картечь к самым лафетам. Расставить людей по всему частоколу, усилить посты втрое. Организовать смену через каждые четыре часа. Все мужчины, способные держать оружие, получают его из арсенала. Женщин и детей – в самые крепкие срубы в центре, под охрану. Второе: Обручев. Все строительные работы прекращаются. Все силы – на укрепления. Нужно насыпать земляные валы изнутри у наиболее уязвимых участков частокола. Сделать подставки для стрелков, чтобы могли вести огонь поверх бревен. Проверить запасы воды на случай пожара. Набрать песка в мешки для тушения. Третье: Марков. Готовь перевязочные пункты в трёх местах – у ворот, в моём срубе и в лазарете. Кипяти воду, готовь бинты, инструменты. Четвёртое: я вызываю к себе Токеаха.

Луков нахмурился.

– Индеец? Сейчас его привлекать?

– Именно сейчас, – отрезал я. – Он наш связной. Ему нужно идти к своему племени. Не для того, чтобы вступать в бой – мы не можем и не имеем права требовать этого. Но они должны знать: между нами и испанцами может вспыхнуть конфликт. Их вождь сам говорил, что испанцы – общие враги. Пусть наблюдают. И если увидят, что к нам движется крупный отряд с юга – предупредят. Это может дать нам несколько лишних часов. Кроме того, – я сделал паузу, – если всё пойдёт плохо, он должен будет сообщить своему народу, что случилось. Чтобы знали, с кем имеют дело испанцы.

– А если они захотят вмешаться? – задал резонный вопрос отец Пётр. – Будут лишние жертвы. Не стоит этого допускать.

– Если захотят, то останавливать я их не буду. В конце концов, испанцы много зла им сделали – по земным законам они вправе ответить.

Приказы были отданы чётко, без лишних слов. Все разошлись, лица окаменели в сосредоточенной решимости. Машина колонии, только что занятая мирным трудом, со скрипом, но неуклонно начала перестраиваться на военный лад.

Токеаха нашли у загона с лошадьми, где он, как часто бывало, просто наблюдал за животными. Я объяснил ему ситуацию жестами и с помощью тех десятков слов, что успели выучить за недели. Нарисовал на земле схему: наши дома, частокол, и точку в лесу – лагерь в синих куртках. Потом изобразил бой, стук прикладов, указал на него и сделал жест бега в сторону холмов, откуда он пришёл.

Он слушал, не моргая, его скуластое лицо было непроницаемо. Но когда я закончил, он кивнул – один раз, коротко и твёрдо. Понял. Он взял свой плащ и копьё, которое никогда не выпускал далеко из рук, и, не оглядываясь, исчез в проёме ворот, растворившись в вечерних сумерках, наступавших на лес.

Следующие сутки прошли в лихорадочной, но упорядоченной деятельности. Колония преобразилась. Строительный гул сменился иными звуками: скрипом тачек, нагруженных землёй, сухими ударами кирок и лопат, вбивающих колья, отрывистыми командами Лукова, обучавшего расчёты скоростному заряжанию карронад. На плечах людей лежала не паника, а тяжёлая, сосредоточенная готовность. Они молча рыли, таскали брёвна, чистили ружья. Даже дети притихли, чувствуя грозовую атмосферу.

Я лично обошёл все позиции, проверил размещение стрелков, запасы пороха у орудий, убедился, что у каждой амбразуры стоит вёдро с водой и ящик с песком. Луков докладывал лаконично: периметр под контролем, все на местах, пушки готовы к стрельбе. Обручев, превратившийся в начальника инженерных работ, показывал свежевырытые траншеи за частоколом – неглубокие, но способные задержать пехоту. Марков развернул свои пункты, на лицах его помощниц – девушек из переселенок, которых он обучил азам, – читалась бледная решимость.

Мы ждали. Это ожидание было хуже любого действия. Но оно закончилось на рассвете вторых суток.

Дозорный с северо-восточной вышки просигналил тремя короткими свистками: замечено движение. Вскоре они показались на опушке леса, у края нашего поля. Десять всадников в синих и белых мундирах, с мушкетами за спиной. Они шли не спеша, строем, выставляя напоказ свою организованность. Впереди ехал офицер в шляпе с пером, его поза излучала уверенность и превосходство.

Они остановились в двухстах шагах от частокола, вне эффективной дальности ружейного залпа, но хорошо на виду. Офицер что-то сказал одному из солдат, тот выкрикнул что-то по-испански. Смысл был ясен: требуют выхода начальства.

Я был уже у ворот. На мне была простая походная куртка, но за поясом – два пистолета. В руках – длинная фузея, та самая, с которой ходил на охоту. Рядом, скрытый за стеной частокола, стоял Луков с парой лучших стрелков. Начнётся заварушка – и эти наверняка смогут добить на дистанцию. Не просто так я лучших вооружал нарезным оружием. Каждый мог поразить если не белку в глаз, то утку отстрелить за пару сотен шагов точно умудрится.

– Открывай калитку. Только для меня, – тихо приказал я ополченцу у ворот. – Как зайду обратно – сразу на засов.

Калитку со скрипом отворили. Я вышел в одиночестве, оставив её открытой за спиной – жест, который можно было прочитать и как доверие, и как вызов. Прошёл десяток шагов вперёд и остановился, уперев приклад фузеи в землю.

Офицер, увидев, что вышел один человек, слегка удивился, но затем надменно улыбнулся. Он тронул коня и подъехал ближе, остановившись в двадцати шагах. Его люди остались на месте, но руки их небрежно лежали на затворах мушкетов.

– ¿Habla español? – крикнул он, его голос, звонкий и высокий, резал утренний воздух.

«Вы говорите по-испански?»

Мой испанский был скуден, но для базовых фраз хватало.

– Un poco. Hablais.

«Немного. Говорите.»

Он окинул меня оценивающим взглядом, полным снисходительного презрения к моей простой одежде и одинокому виду.

– Soy el capitán Álvaro de Salvatierra, comandante del fuerte Presidio de San Francisco. ¿Con permiso de quién se atrevió a construir sus chozas en tierras pertenecientes a Su Majestad el rey de España?

«Я – капитан Альваро де Сальватьерра, комендант форта Пресидио-де-Сан-Франциско. По чьему разрешению вы осмелились строить свои лачуги на землях, принадлежащих Его Величеству королю Испании?»

Я сделал паузу, будто обдумывая ответ, хотя слова были готовы давно.

– ¿Tierra, capitán? Sólo vemos la costa salvaje. Y en la ciudad de México, como sé, ya se escuchan voces sobre la independencia de la corona. De quién es la tierra es una gran pregunta.

«Земли, капитан? Мы видим лишь дикий берег. А в Мехико, как мне известно, уже звучат голоса о независимости от короны. Чьи это земли – большой вопрос.»

Его лицо мгновенно потемнело от ярости. Вероятно, тема мятежа в колониях была болезненной.

– ¡No importa lo que hablen en México! Aquí en California, la ley uno es la ley de Madrid. Y dice que ustedes son colonos ilegales, invasores. Tienes dos días para sumergirte en tus barcos y salir de esta bahía. De lo contrario, serás expulsado por la fuerza.

«Неважно, что болтают в Мехико! Здесь, в Калифорнии, закон один – закон Мадрида! И он гласит, что вы – незаконные поселенцы, захватчики. У вас есть два дня, чтобы погрузиться на свои корабли и убраться из этой бухты. В противном случае вас вышвырнут силой.»

Я медленно покачал головой.

– No nos vamos, capitán. Venimos en paz. Ofrecemos comercio, intercambio mutuamente beneficioso. ¿Tu fuerte necesita herramientas, hierro? Tenemos. Necesitamos productos que no están aquí. ¿Por qué derramar sangre si se puede negociar?

«Мы не уйдём, капитан. Мы пришли с миром. Предлагаем торговлю, взаимовыгодный обмен. Вашему форту нужны инструменты, железо? У нас есть. Нам нужны товары, которых нет здесь. Зачем проливать кровь, если можно договориться?»

Его улыбка стала откровенно издевательской.

– ¿Negociar? ¿Con una banda de marineros fugitivos y vagabundos? Eres gracioso. No tienes nada que interese a la corona. Solo tienes la audacia. Y está a punto de terminar. ¡En nombre de su Majestad, le ordeno que deponga las armas y se rinda! ¡Esta es la Última advertencia!

«Договориться? С бандой беглых моряков и бродяг? Вы смешны. У вас нет ничего, что могло бы заинтересовать корону. У вас есть только наглость. И она сейчас кончится. – Он выпрямился в седле, и его голос зазвенел сталью. – От имени Его Величества приказываю вам сложить оружие и сдаться! Это последнее предупреждение!»

Он жестом отдал приказ своим людям. Солдаты дружно, с отлаженным движением, сняли оружие с плеч. Стволы опустились в нашу сторону. Капитан обвёл меня победным взглядом, ожидая капитуляции.

Он допустил две ошибки. Первая – недооценил нашу решимость. Вторая – подъехал слишком близко.

У меня не было времени на долгие раздумья, на переговоры, на поиск компромисса. Всё, что нужно было понять, я уже понял: этот человек не верил в диалог. Он верил только в силу. И любая слабость с нашей стороны стала бы приглашением к немедленному уничтожению. В условиях фронтира, на краю карты, прав был тот, кто стрелял первым, если дипломатия исчерпана.

Мой выстрел прозвучал неожиданно резко, разорвав напряжённую тишину. Я не целился долго – просто вскинул фузею, поймал в прицел широкую грудь капитана поверх синего мундира и нажал на спуск. Отдача ударила в плечо. Капитан де Сальватьерра дёрнулся, как от невидимого толчка, его лицо исказилось в гримасе глубочайшего изумления. Он выпустил поводья и медленно, почти грациозно, съехал с седла на землю.

Наступило мгновение ошеломлённой тишины со стороны испанцев. Они замерли, не веря своим глазам. Их командир лежал в пыли, не двигаясь.

Этот миг паралича стал для нас решающим. С частокола грянул первый залп – не сплошной, а выборочный, от лучших стрелков Лукова. Два испанских солдата рухнули с лошадей. Остальные, наконец, опомнились. Раздались крики, ответные выстрелы, но они были поспешными, неточными. Пули с визгом ударялись в брёвна частокола или пролетали над головами.

– Орудия! Картечь по коням! – закричал я, отступая к калитке и перезаряжая фузею на ходу.

С мысов, обрамлявших вход в бухту, грохнули почти одновременно наши карронады. Залпы были не для убийства – мы целились в землю перед отрядом и в скопление лошадей. Грохот был оглушительным, облака пыли и дыма взметнулись перед испанцами. Кони, не привыкшие к такой канонаде, взбесились от ужаса. Они стали биться, вставать на дыбы, сбрасывая седоков, рваться в стороны.

Испанский строй рассыпался в одно мгновение, превратившись в хаотичную группу перепуганных людей, пытающихся удержать обезумевших животных. Ещё несколько метких выстрелов с частокола – и они, поняв, что засели в ловушке под перекрёстным огнём, начали отступать. Не как армия, а как толпа: кто пешком, увлекая за собой коня, кто пытаясь вскочить в седло и ускакать. Они бросили тела капитана и двух убитых солдат, отползая назад, к лесу.

– Прекратить огонь! Не преследовать! – скомандовал я, уже внутри частокола. Дымившиеся пушки замолчали. Стрельба со стен стихла.

Мы наблюдали, как остатки отряда скрываются среди деревьев. Поле перед нами осталось пустым, если не считать трёх неподвижных тёмных пятен на земле. Тишина, наступившая после грохота, была оглушительной. Пахло порохом, пылью и чем-то едким – страхом и адреналином.

Я обошёл позиции. Потерь не было. Лишь у Лукова оказалась прострелена навылет куртка в районе плеча – пуля прошла в сантиметре от тела, лишь слегка задев кожу. Он отмахивался, как от назойливой мухи, его лицо было сосредоточено на организации дозоров – вдруг это отвлекающий манёвр.

Марков уже выбежал со своими помощницами, но его помощь не понадобилась. Он лишь осмотрел царапину у Лукова, промыл её и заклеил пластырем.

Я поднялся на помост у ворот, откуда была видна вся колония. Люди высыпали из укрытий, в их глазах читалась смесь ужаса, облегчения и дикого возбуждения. Мы выстояли. Первую атаку отбили. Но все понимали – это только начало.

– Внимание! – мой голос, охрипший от команд, постарался звучать твёрдо и громко. – Первое столкновение позади. Но расслабляться рано. Это был лишь авангард. Теперь они знают, что мы вооружены и готовы драться. Ждите ответа. Военное положение продолжается! Все на свои места! Дозоры удвоить! Раненых к Маркову! Остальных – по укреплениям, проверить оружие, поднести боеприпасы!

Люди, ещё минуту назад бывшие на грани шока, снова пришли в движение, подхваченные жёсткой волей необходимости. Победа была, но она не принесла радости – лишь трезвое понимание, что пламя войны, которое мы только что разожгли, уже не потушить одним залпом. Теперь нужно было тушить его, имея на руках лишь ведро воды и стальную решимость. Или быть им испепелёнными.

Глава 14

Следующие несколько дней я только и занимался тем, что постоянно проверял наш лагерь, надеясь удостовериться в том, что наше ополчение сможет хоть что-то противопоставить испанским воинам. Как ни посмотри, а долгое время они жили в условиях прямых столкновений с местными индейскими племенами и просто дикой природой. Если столько лет они проживали на этой территории, то нам нужно было привыкать к жизни здесь.

– Надо действовать, Павел Олегович. Если мы тут сидеть будем, то испанцы успеют собрать войска с поселений – и тогда не получится нам здесь усидеть.

Луков продолжал продавливать идею наступления. Мы сидели внутри укреплённого лагеря, укрытого разве что обычным частоколом, а потому бывший штабс-капитан старался протолкнуть мысль о необходимости наступления. Нельзя сказать, что его предложение было абсолютно бессмысленным: ведь испанцы почти наверняка ожидают, что мы станем отсиживаться внутри поселения, надеясь настолько закрепиться, чтобы выбить нас было невозможно даже при помощи артиллерии. Сейчас мы делали именно это – окапывались, закреплялись, готовились сражаться.

– Поймите же. – Луков вскочил со скамьи, на которой только что сидел, покачиваясь на месте от нервов и возбуждения. – Испанцы не готовы к тому, что мы выйдем за стены и атакуем первыми. У нас есть оружие, хорошее оружие. У нас есть союзники из индейцев. Не просто же так вы смогли с ними договориться. – Взгляд главы службы безопасности колонии метнулся к Токеаху. – Ты сможешь провести нас до деревень?

Индеец кивнул. По его спокойной позе можно было понять, что бойца племени нисколько не пугает факт будущей войны. Он будто бы ждал именно этого момента, когда у племён коренных жителей окажется хоть малейшая возможность ответить латинским переселенцам, – а именно сейчас такой шанс неожиданно и появился.

Сидящий рядом с Токеахом Обручев посмотрел на меня. Он был вторым профессиональным военным во всей колонии, пусть сражался не столько на самой передовой, но это не мешало ему иметь понимание войны. Да, сейчас нам придётся сражаться не с линейной тактикой под бой барабанов и уханье пушек, но их опыт сейчас был ключевым. Я, как человек сугубо гражданской жизни, хотел бы спрятаться, зарыться как можно глубже, но вот военные могли понимать картину намного шире, куда лучше, чем я.

– Говорите, Николай Александрович. – кивнул я инженеру, нервно теребящему пальцами рукоять торчащего из кобуры пистоля. – Вижу, что у вас имеется стоящая мысль.

– Есть. – Обручев несколько раз кивнул, мотнув отросшими волосами. – Я соглашусь с Андреем Андреевичем. Нельзя нам здесь сидеть. Да, мы можем просто сидеть здесь, надеясь на пушки, которые должны нас защитить. Но смогут ли они это сделать? Испанцам незачем торопиться. Они возьмут, соберут достаточные силы для полной блокады нашей деревушки и просто возьмут нас в кольцо. – Обручев, не выдержав, поймал трубку от горящей свечи, слабо освещающей сейчас единственную комнату моего деревянного дома. – Понимаете, о чём я говорю? У них будет время отыскать наши склады, дома, пристреляться. А мы даже не сможем эвакуировать людей. Два из трёх кораблей ушли, остался лишь один. У нас есть команда, у нас есть люди. Нам нужно показать свои зубы, свои клыки, собственные силы.

– Согласен. – неожиданно для всех подал свой голос Марков. – Сейчас мы выглядим как одна большая мишень, сделанная из людских тел. Все мы взяли ответственность за тех людей, которые сейчас живут в колонии, а я пока не научился воскрешать мёртвых и вообще не уверен в том, что это даже гипотетически возможно. Вот и остаётся нам сделать так, чтобы была возможность сделать хоть что-то, чтобы большинство наших людей выжило. Никогда бы сам не подумал о том, что буду согласен первым начинать сражение, но раз такова стала реальность, то ничего иного нам не остаётся.

– Отец Пётр. – я посмотрел на священника, что мирно сидел в углу, сжимая в ладонях простой крестик. – Есть что сказать?

– Боюсь, что мои слова не убедят вас в том, чтобы решить вопрос мирно. – Служитель культа посмотрел в потолок, шевеля одними губами, а затем обвёл взглядом всех, кто сидел в комнате. – Я буду молиться за ваши жизни и за жизни тех, кто будет сражаться с их стороны. Просто помните мою просьбу – не убивайте тех, кто будет без оружия или решит сдаться. Пусть на ваших руках будет меньше крови.

– Так или иначе, вам придётся решать, Павел Олегович. – вставил своё слово Мирон. – Вы подарили нам возможность жить спокойно, без барского гнёта, так что нет у нас никаких возможностей не согласиться с вашим решением.

– Значит, будем сражаться. – кивнул я. – Токеах, у тебя в племени есть воины, которые решатся помочь нам в этом деле? Нам нужны проводники по окрестным землям, чтобы мы смогли атаковать эффективно, со всех сил. Если мы будем топтаться на одном месте, то толку от нашей затеи не будет. А если они смогут нас разбить, то дальше возьмутся за вас. Они почувствуют запах крови, и тогда ничего их остановить не сможет.

– Да. – коротко ответил индеец. – Я найду людей, а вы найдите оружие для нас.

– Только не привлекай к этому весь твой народ. Предприятие у нас опасное, малыми силами придётся сражаться, так что без фанатизма.

– Не я решать буду. Нам людей в бой послать придётся, а то только старейшина решить может, и никак не я.

– Хорошо, пусть так будет. Иди, Токеах. Луков, бери оружие. Выдай им два десятка кремневых фузей из нашего запаса, патронов вдоволь, пороха столько, сколько нужно, а ещё пыжей в достатке дай, чтобы стрелять они могли без экономии.

– Но…

– Нет никакого смысла экономить. – я выдохнул. – Если мы проиграем, то толку нам от запасов в наших погребах вообще никакого не будет, а сейчас они наши союзники, так что отдай спокойно оружие и одного коня, да и помоги ему всё закрепить так, чтобы ни одного мешочка, ни одной крупинки из пороховницы не выпало. Понял?

– Понял. Чего уж тут не понять. Разрешите действовать?

– Разрешаю.

– Мирон, нам нужно десятка полтора бойцов. Из охотников или ветеранов войны с Наполеоном. Пусть возьмут у Лукова оружие и будут готовы выступать по первому же моему приказу. – я выдохнул, чувствуя прошибающую меня дрожь. – Обручев, на тебе останется защита лагеря. Прикажи, чтобы моряки приготовили судно и были готовы к отплытию при первой же необходимости, загрузив все вещи людей.

– Бежать?

– При первой же необходимости. Если наша авантюра не окажется удачной, то придётся бежать. Увезём людей в Петропавловск-Камчатский, а там уже судьба решит их жизни. Мой отец должен будет прислать деньги им на помощь, так что дай мне обещание, что выполнишь все указания.

– Обещаю. – Обручев помолчал. – Клянусь честью офицера.

– Отлично. Готовимся. Скоро будем выступать.

Приказ был отдан. Решение, тяготившее меня все эти часы, наконец выкристаллизовалось в чёткий, жёсткий план. Теперь не оставалось места для сомнений – только для действий. Внутреннее сопротивление, эта глухая тошнота при мысли о неизбежных смертях, было заперто на самый дальний замок сознания. Его время могло наступить позже. Сейчас же требовалась холодная, расчётливая жестокость. Не ради удовольствия, а ради выживания всех, кто доверил мне свои жизни.

Лагерь закипел иной, лихорадочной активностью. Луков исчез вместе с Токеахом, уводя того в оружейный склад – низкий бревенчатый сруб у подножия холма, охраняемый двумя ополченцами с заряженными мушкетами. Я наблюдал, как они выносят оттуда тяжёлые, завёрнутые в промасленную холстину связки – фузеи. Двадцать стволов. Целое состояние в нашем положении. Но Мирон был прав: если мы проиграем, эти стволы всё равно достанутся испанцам. Лучше уж отдать их тем, кто сможет направить их против общего врага.

Я покинул свой сруб и направился к площади у ворот, где уже формировалась ударная группа. Мирон, его лицо стало резким и сосредоточенным, обходил выстроившихся в шеренгу мужчин. Их было пятнадцать. Не толпа – именно отряд. Я узнавал лица: коренастый, молчаливый Фёдор-артиллерист; долговязый егерь Семён со шрамом; несколько бывших солдат, чей взгляд уже утратил растерянность переселенца и приобрёл знакомую, стёртую временем привычку к опасности. Остальные – лучшие из охотников, те, кто не терялся в лесу и чья пуля редко била мимо цели. Все они уже держали в руках своё личное оружие – кто штуцер, кто добротную винтовку, – но теперь к ним добавлялось и стандартное вооружение: по два пистолета за поясом, сабля или тесак, нож.

– Павел Олегович, – Мирон отдал мне честь, грубоватым движением приложив руку ко лбу. – Отобрал, как приказывали. Все бывалые. Двое – мои земляки, с Наполеоном прошли от Смоленска до Парижа. Остальные – глаз верный, рука твёрдая. Слушать будут.

Я прошёл вдоль шеренги, встречаясь взглядом с каждым. Не было ни бравады, ни страха. Была та же сосредоточенная готовность, что и на пашне, только теперь объектом приложения сил становился не пласт земли, а живой противник.

– Вы знаете, зачем мы идём, – начал я, не повышая голоса. Говорить громко не было нужды – они слушали, затаив дыхание. – Сидеть в осаде – значит обречь всех на голодную смерть или на штурм, который мы можем не выдержать. Мы ударим первыми. Не для завоевания, а для того, чтобы показать нашу силу. Чтобы заставить их говорить с нами с позиции уважения, а не с высоты седла. Задача – войти в их поселение, захватить ключевые точки, взять под контроль старшего. Без лишней крови, если возможно. Но если придётся стрелять – стреляйте на поражение. Ваша жизнь и жизнь товарища рядом – дороже всего. Вопросы есть?

Вопросов не возникло. Лишь Семён, перекладывая с плеча на плечо свою длинную винтовку, хрипло спросил:

– Пленных брать будем?

– Только если сдадутся сразу и без хитростей, – отчеканил я. – У нас нет ни людей для конвоя, ни лишнего времени. Наша цель – не уничтожение, а демонстрация. Но любой, кто поднимет оружие, – враг. Понятно?

Ряд кивков был ответом.

Тем временем Луков вернулся. За ним шёл Токеах, но не один. Рядом с ним двигались ещё двое индейцев – такие же высокие, скуластые, в плащах из оленьих шкур, с длинными копьями в руках. На их лицах читалась холодная, хищная целеустремлённость. Они молча осмотрели наш отряд, и один из них, самый старший, с седыми прядями в чёрных волосах, коротко переговорил с Токеахом.

– Это Кайен, – Токеах указал на седовласого, а затем на более молодого, – и его сын, Ловец Ветров. Они придут с нами. Другие… другие будут ждать в лесу. Если гром грянет – ударят с флангов.

Союз был более чем ощутимым. Индейцы не просто давали проводников – они вкладывались в операцию своими лучшими бойцами. Это значило, что их старейшина воспринял ситуацию всерьёз и был готов к эскалации. Значит, и нам отступать было некуда.

Луков начал распределять снаряжение. Из склада вынесли ящики с патронами – не экономя, как я и приказывал. Каждый боец получил по два десятка заранее отмеренных зарядов в бумажных цилиндриках, пороховницу, пульную сумку. Выдали сухари и по фляге с водой – операция могла затянуться. Я лично проверил свой набор: два пистолета, проверенных Луковым, длинный кавалерийский тесак, компактный подзорный бинокль. И, конечно, заветный разговорник – ключ к переговорам.