Текст книги "Место под солнцем (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

– Плавание опасное, – сказал я, глядя на трех загорелых, суровых лиц. – Три корабля – сила, но и цель. Держитесь вместе. Избегайте конфликтов, если возможно. Ваша задача – не воевать, а донести весть и вернуться с подкреплением. Срок – к после следующему лету. Мы вас ждем.

– Будет исполнено, – отчеканил Крутов. В его глазах читалась решимость ветерана.

На седьмое утро корабли были готовы. На причале собрались провожающие. Я вышел к самой воде, пожав руку каждому капитану. С берега махали женщины, некоторые плакали. Казаки и ополченцы стояли строем, отдавая честь. Подняли якоря. Паруса, сначала вяло повисшие, наполнились устойчивым норд-остом. «Святой Петр», «Надежда» и «Удалой» медленно, величаво развернулись и потянулись к выходу из бухты, оставляя за собой пенные борозды.

Я стоял и смотрел, пока последний парус не растворился в серой дымке горизонта. Грусть? Была. Но сильнее было чувство завершенного этапа и начала нового. Мы сделали всё, что могли, здесь, на земле. Теперь очередь была за океаном и волей людей в далекой столице.

Обернувшись, я увидел перед собой не просто поселок, а раскинувшийся, дымящийся, шумящий стройкой молодой город. С новыми людьми, с новым железом в кузницах, с казачьим разъездом уже у восточных холмов. Теперь нужно было оправдать оказанное доверие и построить здесь не просто убежище, а крепость и дом, достойные тех, кто рискнул и пришел, и тех, кто рискнул и ушел, чтобы вернуться с новыми силами.

Мне стало понятно, что сейчас, когда поселение насчитывало немногим меньше полутысячи человек, мы становились пусть и региональной, но силой. Отгремела половина двадцатого года, я был в этом времени чуть больше двух лет. Колония только начинала своё развитие, но нужно было продолжать набирать темпы. Скоро нами могут заинтересоваться сыны британского архипелага или прикуём к себе внимание разрастающихся штатов. А ведь до того момента, как американцы в моей реальности пойдут на эту землю, осталось чуть больше двадцати лет. К тому времени я должен так врасти в землю, чтобы у всей штатовской армии не получилось выкорчевать меня отсюда.

– Луков! – крикнул я, направляясь к своим срубам. – Отчет по работам в карьере к вечеру! Обручев! План расширения причала мне на стол завтра с утра! Черкашин! К концу недели хочу видеть ваших людей в седле и со знанием местности в радиусе двадцати верст! Работаем!

И город, словно гигантский организм, отозвался на команду новым, энергичным гулом.

Глава 21

Работа по расширению и укреплению Русской Гавани не прекращалась ни на день. Ритм жизни в поселении теперь определялся не тревожными ожиданиями нападения, а упорядоченным грохотом строительства, стуком топоров и мерной поступью трудовых артелей. Каждое утро я начинал с объезда объектов, проверяя прогресс на новых улицах, у расширяемого причала, на свежераспаханных полях к востоку. Но мысль уже работала вперёд, выискивая уязвимые места в нашем стремительном росте. Главной проблемой была зависимость. Зависимость от поставок железа и инструментов извне, от удачи в торговле, от благосклонности океанских путей. Чтобы стать по-настоящему самодостаточной, колонии нужны были собственные ресурсы. И не просто лес или дичь, а полезные ископаемые. Основа основ – металл. Как минимум, металл во многом отличал нас от индейцев. И ведь чем сильнее будет разрастаться город, тем больше нам будут необходимы инструменты из металла. Поставки просто не смогут покрыть весь спрос. Нужно было собственное производство.

Именно поэтому я приказал Черкашину и его казакам не ограничиваться патрулированием окрестных долин. Их разъезды всё чаще уходили на восток, к синеющей на горизонте зубчатой стене Сьерра-Невады. Задача ставилась конкретная: искать признаки руд, минералов, любых выходов породы, отличной от обычного песчаника или гранита. Я снабдил их образцами, которые по памяти нарисовал на пергаменте – пирит, магнетит, даже примитивные указания, как может выглядеть золотоносный кварц. Знания мои были обрывочными, дилетантскими, но лучше было попробовать, чем бездействовать.

Казаки оказались идеальными разведчиками. Их природная наблюдательность, умение читать местность как открытую книгу и привычка к долгим, самостоятельным походам приносили плоды. Сначала они привозили образцы обычных камней, потом – куски породы с блёстками слюды, затем – тяжёлый чёрный песок с речных отмелей, который Обручев, скрипя зубами от нехватки специальных знаний, признал возможным признаком наличия железа. Но всё это были намёки, а не доказательства.

Поворотный день настал в середине октября, когда по утрам уже серебрился иней, а дни ещё были по-летнему длинными и тёплыми. Я как раз совещался с Мироном и представителями индейских родов о распределении участков под озимые, когда в сруб, не дожидаясь разрешения, вошёл один из казаков – молодой, коренастый Аниканов, весь в дорожной пыли, лицо его горело не от усталости, а от сдержанного возбуждения.

– Павел Олегович! От Черкашина. Из восточного рейда вернулись.

– Где он?

– У причала со стругом. Велел доложить – нашли кое-что. Просит как можно быстрее прибыть!

Я извинился перед собравшимися и вышел, сердце учащённо забилось в груди. У нашего нового, расширенного причала действительно стоял речной струг – плоскодонная, вместительная лодка, которую наши плотники начали строить по казачьим лекалам. Возле него толпились несколько человек. Черкашин, увидев меня, отстранил помощника и шагнул навстречу. В его обычно невозмутимых глазах читался неподдельный интерес.

– Место в двух днях пути вверх по реке, что течёт с гор, – начал он без предисловий, показывая на восток. – Пошли по ущелью, берега крутые, скальные. Погода испортилась, дождь, ветер. Укрылись в расщелине, похожей на пещеру. Чтобы время не терять, стали осматривать стенки. И наткнулись.

Он сделал знак одному из казаков, и тот поднёс небольшой, плотно свёрнутый узел из грубого холста. Черкашин развернул его прямо на настиле причала. Внутри лежал неровный, бурый с рыжинами кусок породы размером с два кулака. Он был неестественно тяжёлым для своего объёма. Я взял его в руки, ощутил приятную плотную тяжесть. Поверхность была шероховатой, с вкраплениями блестящих тёмно-серых кристаллов и явными ржавыми потёками. Сердце ёкнуло. Это не было похоже на простой булыжник.

– В самой пещере? – уточнил я, уже мысленно сверяя увиденное с туманными воспоминаниями из учебников и документальных фильмов.

– В глубине. Не одна такая глыба – целый слой в стене, как жила. Похоже на то, что на картинках показывали вы. Я не спец, но лучше проверить.

Я бросил взгляд на Обручева, который, услышав шум, подошёл к нам. Передал камень ему. Инженер с профессиональным интересом повертел находку в руках, поскреб ногтем, постучал по ней обухом топорика, висевшего у него на поясе. Звук был глухой, металлический.

– Железная руда, – заключил он, хотя в его голосе звучала оговорка. – Богатая, судя по весу и виду. Бурый железняк, возможно. Точнее без пробы не скажешь. Но если жила там есть… это серьёзно.

Решение созрело мгновенно. Ждать, изучать образцы месяцами – непозволительная роскошь. Нужно было действовать на опережение.

– Готовь людей, Черкашин, – сказал я, уже разворачиваясь к поселению. – Запас провианта на пять дней, инструмент – кирки, ломы, верёвки, факелы. Десять человек, не больше, но самых надёжных. Мы идём с тобой.

– Мы? – переспросил казак, слегка удивлённо.

– Я и Обручев. Здесь, в поселении, на время останутся Луков и Марков за главных. Они справятся.

Подготовка заняла меньше суток. Луков, узнав о плане, хмурился, но не спорил – он понимал стратегическую важность находки. Марков снабдил нас походной аптечкой и строгими наставлениями по гигиене. Мы взяли два струга – для людей и для возможного груза. На рассвете следующего дня отряд покинул причал. На борту, помимо меня, Обручева и десяти казаков во главе с Черкашиным, были двое индейцев-проводников из племени Белого Лебедя, знавших предгорья куда лучше, чем все русские поселенцы вместе взятые.

Плыли вверх по течению, которое становилось всё быстрее и капризнее. Первый день ушёл на преодоление относительно спокойных участков, вечером встали лагерем на галечной косе. Ночью было холодно, с гор потянуло ледяным дыханием. На второй день река вошла в ущелье. Берега вздыбились каменными стенами, поросшими редкими цепкими соснами. Гребцам пришлось тяжело, местами мы шли бечевой, впрягаясь в упряжки и буквально таща струги против мощного потока. Воздух стал разреженным, прозрачным. Карты у нас были лишь схематические, набросанные со слов казаков, но проводники вели уверенно, узнавая приметные скалы и повороты.

К вечеру второго дня мы достигли цели. Река здесь делала резкую петлю, подмывая основание почти отвесной скалы из тёмного слоистого камня. С воды была видна чёрная щель – вход, частично скрытый свисающими корнями и кустарником.

– Здесь, – коротко указал Черкашин, направляя струг к небольшому затишку под скалой.

Высадились на узкую полоску берега, заваленную валунами. Пещера оказалась больше, чем я ожидал. Высота входа – в два человеческих роста, ширина – такая, что можно было пройти плечом к плечу втроём. Изнутри тянуло сыростью и запахом старого камня. Казаки быстро разожгли факелы, смоляные огни запылали, отбрасывая прыгающие тени на неровные стены.

Первое впечатление было обманчивым – обычная гротовая полость, созданная водой. Но, пройдя десяток шагов вглубь, мы увидели то, за чем пришли. В левой стене, словно гигантская искажённая артерия, уходила в толщу породы ржаво-бурая полоса. Она резко контрастировала с окружающим тёмно-серым камнем, была зернистой, пористой. Обручев сразу же подошёл, приложил ладонь, затем стукнул киркой. От удара откололся кусок, внутри он был более однородным, того же бурого цвета, с металлическим блеском на свежем сколе.

– Да, – пробормотал он, растирая обломок между пальцами. – Руда. И, кажется, не бедная. Слой мощный… Посмотрите, как он уходит вглубь.

Инженер взял факел и пошёл вдоль жилы. Мы последовали за ним. Пещера углублялась, превращаясь в невысокий, но широкий ход. Жила шла с нами, то утолщаясь до метра, то сужаясь. В нескольких местах с потолка свисали сталактиты того же ржавого оттенка. Воздух здесь пах уже не просто сыростью, а чем-то едким, металлическим.

– Нужно взять пробы с разных глубин, – говорил Обручев, уже забыв об осторожности, его инженерный азарт взял верх. – Определить состав, примеси… Но на глаз – это именно то, что нам нужно. Сырьё для собственной металлургии. Если найти уголь… или наладить выжиг древесного…

Я слушал его вполуха, осматриваясь. Мысль работала быстро. Место удалённое, но не безнадёжно. Река – транспортная артерия. Отсюда до колонии – два дня сплава по течению, что для тяжелых грузов идеально. Нужно поставить здесь небольшой посёлок, пристань, организовать добычу. Сначала примитивную, открытым способом, если жила выходит на поверхность где-то выше. Затем, возможно, шахту. Это меняло всё. Гвозди, инструменты, оружейная сталь, детали для механизмов – всё это могло производиться на месте, а не ждать месяцами кораблей из Петропавловска или, если повезёт, из Петербурга.

– Здесь, у входа, можно поставить первую бараку для рабочих, – уже планировал я вслух, обращаясь к Черкашину. – Не самое удобное место, но здесь просто сменами им жить. Плавки здесь не будет, руду будем набирать, сплавлять вниз, к городу, там кузница есть, но её маловато. Поставим печь, начнём жечь уголь… Но здесь охрана нужна постоянная. Хотя бы два человека, чтобы рудокопов не отвлекать.

Казак кивнул, оценивающе оглядывая своды.

– Место оборонное. Скалы, подход только со стороны реки. Поставь частокол на берегу – и не возьмёшь.

Мы провели в пещере ещё около часа, тщательно осматривая жилу, набирая образцы в мешки. Обручев делал зарубки на стенах, отмечая наиболее перспективные участки. Я уже мысленно составлял список: нужно отправить в колонию за людьми и инструментами, начать геодезическую съёмку, продумать логистику… Удача, казалось, продолжала сопутствовать нам. После плодородной земли, союзников, победы над испанцами – теперь и собственные недра. Колония обрастала мышцами и костью.

Наконец, закончив предварительный осмотр, мы решили вернуться к входу, разбить лагерь на берегу и с утра начать детальное изучение окрестностей. С факелами в руках, гружёные образцами, мы двинулись обратно по низкому ходу. Шум реки, заглушаемый толщей камня, становился всё слышнее.

И именно в тот момент, когда свод над головой начал подниматься и мы уже увидели впереди серый прямоугольник входа, снаружи донёсся отчаянный, резкий крик. Не птичий, не звериный – человеческий. Кричал один из казаков, оставленных на страже у стругов.

За ним последовал ещё один голос, уже знакомый, проводника-индейца, выкрикивавший что-то на своём языке. И затем прозвучало чёткое, хлёсткое слово, заставившее кровь похолодеть:

– Индейцы!

В ту же секунду снаружи грянул выстрел. Одиночный, сухой, гулко раскатившийся по ущелью.

Всё внутри мгновенно переключилось. Адреналин ударил в виски, сметая усталость и планы. Черкашин, не говоря ни слова, бросился вперёд, к свету, срывая с плеча карабин. Его люди последовали за ним, автоматически рассыпаясь, занимая позиции у входа. Обручев замер с факелом, его лицо побелело. Я схватил свою фузею, висевшую за спиной, и рванулся вслед за казаками.

У выхода из пещеры уже царила напряжённая тишина, нарушаемая только рёвом реки. Двое казаков припали к валунам, стволы их ружей смотрели вверх, на кромку скалы над пещерой. Проводник-индеец, прижавшись к камню, жестами показывал направление. Черкашин, присев на корточки, выглянул из-за укрытия.

– Сколько? – бросил я ему, подбираясь ближе.

– Пока видел троих. На том берегу, среди камней. Стреляли не по нам – вверх, предупредительно, кажись. Но не из тех, с которыми вы договоры водили.

Индеец-проводник успел частично освоить русский язык. По его лицу я видел, что он обеспокоен. От страха не трясётся, но точно напряжён, ладонь лежит на металлическом томагавке, выкованном в нашей кузне.

– Это люди с востока. Они приходят из-за хребта. Они охотятся на людей и едят их сердца, чтобы получить новые силы.

– Уверен?

– Да. – Индеец быстро закивал. – Они опасные воины, у них есть ружья.

Ситуация мгновенно осложнилась. Мы были в глубине незнакомой территории, в узком ущелье, с одной стороны – река, с другой – скала. Группа небольшая, но хорошо вооружённая. Конфликт сейчас мог похоронить все планы.

– Пока не стрелять, – приказал я. – Попробуем договориться. Где наш второй проводник?

– Снаружи был, у лодок, – ответил один из казаков. – После выстрела скрылся, не видать.

Возможно, ушёл на переговоры. Или предупредил своих. Нужно было выиграть время. Я сделал знак Черкашину, взял у одного из казаков белый платок из холстины – у нас их брали для сигнализации – и, держа его на виду, медленно вышел из-за укрытия на открытое пространство перед пещерой, подняв пустую руку.

– Не стрелять! – крикнул я, не зная, поймут ли меня. – Мы пришли с миром!

На противоположном берегу, среди нагромождения камней, что-то шевельнулось. Затем показалась фигура. Высокий индеец в плаще из шкуры, с длинным копьём в руке. Его лицо было раскрашено вертикальными чёрными и белыми полосами. Он не поднимал оружия, но и не выражал дружелюбия. Просто стоял и смотрел. Рядом с ним появились ещё двое, с луками в руках.

Мой проводник, к облегчению, вынырнул из-за камня у воды. Он что-то крикнул через реку, его голос перекрывал шум потока. Незнакомый воин ответил короткой отрывистой фразой. Диалог длился минуту. Затем проводник обернулся ко мне, его лицо было озабоченным.

– Они говорят, мы на их охотничьей земле. Что пещера – место духов. Требуют уйти. Сейчас.

Духи. Охотничьи угодья. Классический конфликт на фронтире. Но отступить сейчас – значило потерять руду. А вступить в бой – нажить новых, возможно, более опасных врагов на восточных границах.

– Спроси, можем ли мы говорить с их вождём. Что мы не хотим ссоры, что можем предложить обмен, – сказал я проводнику.

Тот снова закричал. Ответ последовал быстрее, более резкий. Воин на том берегу сделал шаг вперёд, ткнул копьём в нашу сторону.

– Они не хотят говорить. Говорят, у нас есть до заката солнца, чтобы уйти. Иначе… – проводник не договорил, но смысл был ясен.

Черкашин, стоявший рядом, глухо выругался.

– Наглецы. Нас одиннадцать, их троих видно. Может, больше в скалах сидят. Но позиция у них выигрышная.

Мы оказались в ловушке собственного открытия. Ценный ресурс лежал под ногами, но доступ к нему перекрывали люди, для которых мы были чужаками, нарушителями границ. Нужно было думать быстро, хладнокровно, как шахматист, видящий на несколько ходов вперёд. Прямой конфликт был худшим вариантом. Но и уйти просто так… невозможно.

– Передай им, – сказал я, глядя прямо на воина с того берега, – что мы уважаем их духов и их землю. Что мы уйдём. Но мы вернёмся с дарами и с желанием говорить с мудрыми людьми их племени. Чтобы найти путь, который устроит всех.

Пока проводник переводил, я отдал тихие распоряжения Черкашину:

– Готовь людей к отходу. Медленно, без паники. Забираем образцы, инструмент. В лодки. Но будь готов ко всему.

Казаки начали осторожно отходить к стругам, прикрывая отход. Воины на том берегу наблюдали, не двигаясь. Напряжение висело в воздухе, густое, колючее. Каждый звук, каждое неверное движение могло стать искрой.

Мы погрузились в лодки, оттолкнулись от берега. Течение сразу же подхватило струги, понесло вниз по реке. Я стоял на корме, не спуская глаз со скал, где затаились незваные стражи этой долины. Они так и не появились вновь, растворившись среди камней так же незаметно, как возникли.

Но их предупреждение висело в воздухе яснее, чем крик. Удача, до сих пор улыбавшаяся нам, впервые показала свой оскал. Мы нашли железо. Но чтобы его добыть, предстояло решить задачу куда сложнее военной – задачу дипломатии, переговоров и, возможно, жёсткого торга с людьми, для которых эти горы были домом, а не ресурсом. И время на раздумья было только до того момента, как мы вернёмся сюда снова. А вернуться сюда было необходимо.

Глава 22

Возвращение в Русскую Гавань было мрачным и молчаливым. Струги скользили по тёмной воде, а у меня в голове, вместо планов разработки рудника, бушевала холодная ярость. Бессильно отступить под дулом чужих ружей – этот щелчок по носу после громкой победы над испанцами был непозволительной слабостью. Сейчас на этой земле сила и воля решали всё. Малейший признак колебаний мог стать приглашением для новых посягательств. Ждать и готовить долгие переговоры означало терять темп, а главное – авторитет, который мы с таким трудом заработали у своих же новых граждан, у индейцев Белого Лебедя. Дипломатия – инструмент мощный, но бесполезный, если за ней не стоит готовность к мгновенному и жёсткому ответу.

Едва причалив, я не пошёл в резиденцию, а сразу отдал приказания. Гонец помчался к Лукову и Черкашину с вызовом на срочный совет. Другой – к Токеаху, с требованием собрать всех крещёных индейских воинов, которые уже прошли хотя бы начальную подготовку под руководством штабс-капитана. Время на раскачку не отводилось.

В моём срубе собрались через полчаса. Лица у всех были напряжённые – слухи о стычке у пещеры уже разнеслись. Я изложил ситуацию кратко, без эмоций.

– Они поставили ультиматум. Приказали уйти. Мы ушли. Теперь вернёмся. Не для разговоров. Цель – уничтожить эту группу, показать, что наши границы и наши интересы неприкосновенны. Задача – не допустить утечки информации об открытом месторождении до того, как мы там закрепимся. Исключаем любые переговоры.

Луков молча кивнул, его профессиональный взгляд уже оценивал силы. Черкашин хмурился, но в его глазах читалось понимание. Он, как человек пусть и сибирского, но фронтира, знал этот закон: отбить охоту нападать первым разом.

– Силы? – отрывисто спросил Луков.

– Все твои казаки, Черкашин. Все, кто в седле и с ружьём. Плюс два десятка лучших наших ополченцев с штуцерами. И индейцы – только те, кого ты сам подготовил и кому доверяешь. Не больше тридцати человек от них. Общий отряд – около шестидесяти. Быстрота, внезапность, максимальная жестокость. Берём их лагерь, если он есть, и стираем в труху.

– Проводники? – спросил Черкашин.

– Те двое, что были с нами, пойдут. И ещё возьмём нескольких охотников из племени Белого Лебедя. Они должны знать, откуда пришли эти воины.

Подготовка заняла меньше трёх часов. Работала отлаженная машина, которую мы выковали за месяцы постоянной готовности. Казаки проверяли коней, оружие, набивали патронташи. Луков лично отбирал ополченцев – брал только ветеранов недавних стычек, людей с твёрдой рукой и хладнокровным взглядом. Индейская группа, приведённая Токеахом, строилась отдельно. Эти два десятка человек сильно отличались от своих диких соплеменников: в их позах читалась попытка держать строй, взгляды были направлены на Лукова, ждали команд. Простые рубахи и штаны, выданные из наших запасов, заменяли традиционные плащи. На многих уже висели наши фузеи. Дисциплина, пусть и примитивная, уже пускала корни.

Мы погрузились на струги ещё до заката. На сей раз это был не разведывательный отряд, а десантная флотилия: шесть плоскодонок, гружёных людьми, оружием, припасами на несколько дней. Плыли быстро, почти не отдыхая, сменяя гребцов. Я сидел на корме головного струга, рядом с Черкашиным и одним из старых проводников. Карта ущелья лежала перед нами, но главным ориентиром были теперь не скалы, а знания индейцев. Проводник, которого звали Быстрая Река, тихо пояснял, показывая пальцем на восток:

– Люди с раскраской смерти. Приходят с восхода солнца, из-за высоких гор. Охотятся на оленя и… на людей. Воины сильные, злые. Духи гор их не любят. Живут малыми группами, кочуют. Та, что вас прогнала, – одна из таких.

– Где их стоянка? – спросил я, не отрывая взгляда от реки.

– Недалеко от пещеры духов. На высоком берегу, где сосны растут. Место скрытое. Мы найдём.

Мы нашли. На вторые сутки, оставив струги под охраной небольшого заслона в укромной протоке, основная группа двинулась по суше. Индейские следопыты выскользнули вперёд, растворившись в сером осеннем лесу. Мы шли следом – казаки бесшумно, как тени, ополченцы – с некоторым скрипом, но в непривычной для врага тишине. Луков вёл арьергард, гася любой звук.

Быстрая Река вернулся через час. Его лицо, обычно непроницаемое, было сосредоточено.

– Лагерь. В полуверсте. На поляне. Человек пятнадцать. Может, больше в вигвамах. Стоят спокойно, костры курят. Охраны нет. Думают, вы испугались.

– Раскраска? – уточнил Черкашин.

– Белая, как кость мёртвого зверя. И красные знаки – как кровь. У вождя на груди – рука, красная.

Больше расспрашивать не было нужды. Мы двинулись в последний бросок. Лес редел, сквозь стволы уже виднелась полоска света – поляна. Рассредоточились по цепочке, заняли позиции на опушке. Я приник за толстым стволом кедра и наконец увидел их.

Лагерь действительно напоминал временную стоянку. Несколько низких, наскоро сколоченных вигвамов из жердей и шкур. Трое мужчин сидели у костра, что-то разделывая. Ещё несколько виднелись у реки. Но поражала не обстановка, а их вид. Это были высокие, жилистые воины. Их тела, насколько это было видно в прохладный день, были покрыты причудливой, пугающей раскраской. Фон – густая белая глина, делающая их похожими на призраков или живых мертвецов. По этому белому полю шли узоры кроваво-красного цвета: зигзаги, спирали, отпечатки ладоней. У одного на груди, как и говорил проводник, была изображена растопыренная красная рука, будто след от кровавого прикосновения. Волосы, заплетённые в косы с вплетёнными костями и перьями. Оружие – не только луки и копья, у нескольких за спиной виднелись старые, но грозные мушкеты, которым, по виду, было не меньше сотни лет. В их движениях, в манере молча сидеть чувствовалась дикая, необузданная агрессия, совсем не похожая на сдержанное достоинство племён с нашей стороны хребта.

Их было примерно пятнадцать – семнадцать. Наши шестьдесят. Но дело было не в численности. Нужно было сделать это быстро, безжалостно и показательно.

Я встретился взглядом с Черкашиным, стоявшим метрах в двадцати справа. Он коротко кивнул, готовый. Луков, слева, поднял руку, сжимая в кулаке ветку – сигнал для индейцев и ополченцев. В воздухе повисла та особая, звенящая тишина, что бывает лишь перед ураганом.

Я опустил руку.

Первыми ударили штуцера наших егерей. Сухие, отрывистые хлопки разорвали лесной покой. Двое воинов у костра дёрнулись и рухнули. Мгновенная паника в лагере сменилась яростью. Белые призраки с красными узорами вскочили, дико закричали, хватая оружие. Но у них не было ни секунды на организацию.

Следом грянул залп казачьих карабинов – не в воздух, а прицельно, по группе у реки. Ещё несколько тел упало. И тогда мы пошли в атаку. Не с криком, а с низким, сдавленным рёвом, вырвавшимся из шестидесяти глоток.

Казаки действовали с пугающей эффективностью. Это был не просто натиск – это была отлаженная тактика фронтира. Они не бежали толпой, а двигались парами и тройками, прикрывая друг друга. Один перезаряжал – двое прикрывали огнём из пистолетов. Потом менялись. Их длинные кавалерийские шашки сверкали в косых лучах осеннего солнца, обрушиваясь на томагавки и копья с силой, против которой дикарская ярость была бессильна. Я видел, как Черкашин, могучий и стремительный, парировал удар копья, подмял под себя воина с окровавленной рукой на груди и одним точным ударом покончил с ним, пробив грудь шашкой.

Наши индейцы, ведомые Луковым, дрались иначе. Они не стеснялись, не пытались копировать строевую тактику. Они использовали то, что знали, – ловкость, знание леса, жестокость. Но делали это теперь не в одиночку, а как часть целого. Один отвлекал, двое других сваливались с фланга. Видел, как Токеах, сбив противника с ног ударом приклада фузеи, не стал скальпировать его, а добил выстрелом из пистолета и сразу же повернулся, прикрывая спину товарищу, который перезаряжался. В их глазах, помимо азарта боя, читалось нечто новое – уверенность в силе строя, в том, что рядом свой, которого не бросят.

Бой был коротким и страшным. Сопротивление, отчаянное и яростное, было подавлено за считанные минуты. Неравенство в вооружении, дисциплине и внезапности решило всё. Ни один из «белых призраков» не попытался сдаться – они дрались до последнего вздоха с каким-то животным, лишённым страха смертельным упорством. Когда смолкли последние выстрелы и крики, на поляне лежали семнадцать тел в жуткой раскраске. С нашей стороны – двое раненых: один казак с глубокой, но не смертельной раной в плечо и один индеец с рассечённым бедром, которое тут же перетянули марлей. Рана неприятная, но Марков сможет зашить – практики после битвы с испанцами у него было с достатком. Потери были минимальны, почти невероятны.

Я обошёл поле боя, ощущая под ногами мягкий мох и хруст веток. Адреналин отступал, оставляя после себя холодную, методичную пустоту и осознание простой истины: воевать с профессионалами – иное дело. Казаки, эти природные воины пограничья, сделали то, на что наше ополчение, даже закалённое в боях с испанцами, потратило бы больше времени и крови. Их слаженность, взаимовыручка, умение действовать в лесу малыми группами – вот тот ресурс, который теперь стал нашим главным военным активом.

Крещёные индейцы, собравшись в кучку, смотрели на казаков с нескрываемым, почти мистическим уважением. Они видели, как действует настоящая военная машина, подчинённая единой воле. Их собственная ярость была хаотичной, индивидуальной. А здесь – сила коллектива, умноженная на умение. Это впечатляло куда больше громких слов и обещаний.

Именно тогда, глядя на их лица, я принял решение. Оно родилось не из кровожадности, а из холодного расчёта. Нужно было закрепить урок. Не только для этих воинов, но и для всех, кто мог услышать о произошедшем в этих горах. Закон фронтира понимал только один язык.

– Черкашин, – позвал я, и мой голос прозвучал чересчур громко в наступившей тишине. – Головы. Всем павшим. Насадить на колья. Выставить по периметру бывшего лагеря и на подходе к пещере. Пусть видят те, кто придёт сюда после.

Казак, вытиравший клинок о траву, на мгновение замер. В его глазах мелькнуло что-то – не отвращение, а скорее оценка жестокости приказа. Затем он коротко кивнул:

– Будет сделано.

Индейцы из нашей группы не дрогнули. Для них такой акт был частью воинской культуры, знаком абсолютной победы и предупреждения. Они лишь переглянулись, и в их взглядах я прочёл не ужас, а усиливающееся почтение. Вождь, который не боится проливать кровь и демонстрировать свою мощь самым доходчивым образом, был в их понимании сильным вождём.

Пока казаки выполняли мрачную работу, остальные обыскали вигвамы, собрали трофеи – несколько мушкетов, порох, ножи, амулеты. Ценного мало, но сам факт был важен. Затем мы подожгли стоянку. Чёрный, едкий дым поднялся к небу, разнося весть о нашей мести.

Следующие два дня ушли на то, чтобы окончательно зачистить округу. Разъезды казаков и индейских следопытов прочёсывали ущелье на пять вёрст вглубь. Больше встреч не было. Видимо, эта группа была одиночной, выдвинувшейся далеко на запад. Но урок, высеченный в виде ряда страшных трофеев на кольях, теперь говорил сам за себя.

Убедившись в безопасности, я приступил ко второй части плана. К пещере с рудой был вызван струг с первой партией рабочих – неполный десяток русских мужиков, отобранных Обручевым, самых крепких и не болтливых. Индейцев в эту партию я не взял, опасаясь не столько саботажа, сколько культурных конфликтов и возможной утечки информации о точном месте. Если конфликты между двумя основными частями нашего поселения можно было без особенных проблем остановить приказами или банальным авторитетом, то в таком отдалённом месте всё может быстро перерасти в полноценную поножовщину, а лишних смертей хотелось избежать. Работать индейцы будут на общих основаниях позже, когда здесь появится постоянный охраняемый посёлок.

Мы начали с укрепления. На небольшой площадке перед входом в пещеру, на том самом месте, где нас остановили, теперь поднялся частокол. Невысокий, но плотный. Внутри поставили один общий барак, рядом установили склад для руды. Ниже по течению, в более удобном месте, соорудили причал для стругов, усилили его сваями и настилом. По приказу Черкашина оставили там троих казаков для охраны и помощи остающейся здесь бригаде.